5. Frontières et Choix

Кабуки-тё, 7:36.      

      Звонок от Кисаки раздался в восемь утра. Ханма не спал. Он вообще редко спал по ночам: темнота давила, комната становилась слишком маленькой, слишком пустой. Он сидел на подоконнике, приоткрыв окно, и смотрел, как город просыпается. За окном было серо, небо еще не разогнало ночную мглу, но внизу уже шумели первые машины, где-то хлопала дверь, кто-то крикнул на парковке. Пахло бензином и сыростью.       Он курил. Сигарета тлела между пальцами, дым тянулся вверх, к открытому окну, и выдувался наружу слабым ветром. Ханма смотрел на улицу, но не видел её, мысли были далеко. В баре. На крыше. В её улыбке. Он стряхнул пепел, сделал последнюю затяжку, затушил окурок в старой банке, которая стояла на подоконнике.       Телефон завибрировал резко, коротко, как удар. Ханма посмотрел на экран. Не удивился. Кисаки звонил всегда вовремя, всегда по делу. — Слушаю, — сказал Ханма. Голос был хриплым — не от простуды, просто не говорил несколько часов. — Дело, — голос Кисаки был ровным, без интонаций, как всегда. — Фудзивара. Склад в Синагаве. Должен был заплатить в прошлом месяце. Не заплатил. В этом молчит. На звонки не отвечает.       Ханма знал Фудзивару. Не лично — по бумагам, по разговорам. Средний бизнесмен, держал склад, возил товар из порта, никогда не задерживал платежи. Тихий, незаметный. Из тех, кто работает десять лет и никогда не поднимает головы. — Обычно этим занимается Кэнго. — Кэнго ездил. — Тетта говорил спокойно, без раздражения, как будто перечислял факты. — Фудзивара сказал ему, что у него кризис, что через две недели отдаст. Прошло три. Кэнго звонит, трубку берут, говорят «передадим», но денег нет. — Передадим кому? — спросил Ханма. — Ему. Он не выходит на связь. Секретарша говорит, что он в командировке, но Кэнго проверял, что он в городе.       Ханма молчал. Достал новую сигарету, прикурил. Дым обжег горло. — И что сказал Танака? — спросил он. — Танака сказал: «Пусть Ханма напомнит ему, кто мы». Шуджи выпустил дым в открытое окно. Дым смешался с утренним туманом и исчез. — Когда? — спросил он. — В десять. Я пришлю машину. — Не надо. Я сам. — Как хочешь. — Кисаки не спорил. Он знал, что, если Ханма сказал «сам», значит, сам. — Адрес скину. Старший положил трубку. Не глядя, затушил сигарету. На подоконнике остался след от пепла — серый, как утро за окном.       Он встал. Размял шею, хрустнуло. Подошел к шкафу, достал костюм. Темный, строгий. Он ненавидел костюмы — они сковывали движения, напоминали, что он здесь не хозяин. Но сегодня было дело. А в делах нужно выглядеть так, чтобы человек, который смотрит на тебя, понимал всё ещё до того, как ты откроешь рот. Он оделся. Поправил воротник. Посмотрел в зеркало на себя, на свое лицо, на глаза, которые не спали, но не выглядели уставшими. Они выглядели так же, как всегда. Пустыми.       Он вышел из квартиры.       На улице было свежо. Город уже проснулся. Люди спешили на работу, машины стояли в пробках, где-то играла музыка из открытого окна.       До Синагавы было полчаса. Он не торопился.

Синигава, 09:49.

      Склад в Синагаве стоял в глубине промышленного квартала, где даже днем было темно от высоких стен и навесов. Сюда не доходил неон, не доходили туристы, не доходила полиция, если ей не платили. Район, в котором люди исчезали по своему желанию, или не по-своему.       Дорога к складу была разбитой, в ямах, с торчащими из асфальта кусками арматуры. По бокам тянулись ржавые заборы, за которыми угадывались пустые территории, заваленные мусором. Здесь пахло ржавчиной, моторным маслом и сыростью — тем тяжелым запахом, который въедается в одежду и не выветривается часами.       Ханма приехал без десяти десять. Такси остановилось у ворот, старенькая «Королла» с потрепанным салоном и водителем, который всю дорогу молчал и только косился в зеркало заднего вида. Ханма расплатился, не глядя на сдачу, вышел. Машина сразу уехала, будто ее здесь и не было. Он поправил воротник костюма — темный, строгий, с иголочки.       У входа на склад стояли двое. Молодые парни в черных куртках, с одинаковыми стрижками и одинаковыми лицами — те, кого нанимают для охраны, но кто при первом же шуме разбегается в разные стороны. Они курили, прислонившись к стене, но, когда увидели Шуджи, сигареты полетели вниз. Один из них сделал шаг назад инстинктивно, не думая. Потом спохватился, замер на месте, вжал голову в плечи. Второй замер, даже не моргнув. Они знали, кто идет. Они не знали, зачем. Но знали, что лучше не спрашивать. — Ханма-сан, — сказал первый, кланяясь так низко, что его спина стала почти параллельна земле. — Фудзивара-сан ждет вас. — Знаю, — сказал Ханма.       Он не посмотрел на них. Не кивнул. Прошел мимо, и они расступились, как вода перед носом корабля.       Внутри склад был огромным и холодным. Свет падал сверху, из ламп, которые висели на длинных проводах, ржавых, с мерцающими патронами. Лампы горели тускло, желтоватым светом, который не разгонял темноту, а только подчеркивал её. В углах склад был черным, там, куда свет не доставал, прятались старые ящики, сломанные поддоны, обрывки пленки и еще что-то, что нельзя было разглядеть. Пахло пылью, старым деревом и чем-то еще — сыростью, наверное, или плесенью. А может быть, тем особенным запахом, который бывает только на складах, где годами хранили товар, а потом бросили.       Пол был бетонным, с трещинами, в которых застыла грязь. Шаги Ханмы звучали глухо, эхо разносилось по всему зданию, ударялось в стены и возвращалось обратно, множилось, терялось где-то в темноте. В центре склада стоял стол. Обычный письменный стол, старый, с облупившейся краской из тех, что продают на барахолках за тысячу йен. На столе бутылка воды, пачка сигарет, пепельница, доверху забитая окурками. И стул — один. Для того, кто сидел. За столом сидел человек.       Фудзивара. Невысокий, коренастый, в дорогом костюме, который сидел на нем неловко, как на человеке, который не привык к такой одежде. Пиджачок топорщился на плечах, галстук был завязан слишком туго, воротник рубашки натирал шею. Его лицо было открытым, почти добродушным с мягкими чертами, с легкой щетиной, с мешками под глазами, которые говорили о том, что он не спал несколько ночей.       Но глаза… глаза бегали.       Когда Ханма вошел, Фудзивара вскочил. Слишком быстро стул отъехал назад, грохнул по бетону. Он выпрямился, одернул пиджак, поправил галстук. Кланяться не стал, только кивнул. Резко, нервно. Его руки дрожали. Не сильно — чуть-чуть. Только если смотреть внимательно.       Он смотрел. — Ханма-сан, — сказал Фудзивара. Голос его был ровным. Слишком ровным для человека, который не спал несколько ночей. В нем слышалась нотка, которой не было раньше, не страх, нет, страх пришел бы позже. Пока это было только напряжение. Тугая струна, которая вот-вот лопнет. — Рад вас видеть. Он сказал это и сам не поверил своим словам. Но другого он не придумал.       Ханма не ответил. Он стоял напротив, в двух шагах от стола, и смотрел. Не на лицо — сквозь него. Взгляд тяжелый, неподвижный, как у человека, который видит не то, что перед ним, а то, что будет через минуту. Фудзивара сглотнул. Адамово яблоко дернулось, пробежало вверх-вниз по шее. Ханма сделал шаг. Обошел стол. Не спеша. Стул, на котором только что сидел Фудзивара, стоял чуть сдвинутым, тот вскочил так резко, что отодвинул его на несколько сантиметров. Ханма не стал его поправлять. Сел. Стул скрипнул под его весом. Обычный офисный стул, дешевый, с потертым сиденьем, он жалобно заскрипел, как будто протестовал. Ханма не обратил внимания. Он положил руки на стол. Пальцы сплетены. Большие пальцы лежат сверху, спокойно, без напряжения. Никаких сжатых кулаков. Никакой демонстрации силы.       Он смотрел на Фудзивару.       Фудзивара остался стоять. Одна секунда. Две. Три.       Он стоял, не зная, куда себя деть. Руки висели вдоль тела — он не знал, что с ними делать. Сунул в карманы, показалось неловко. Вынул. Скрестил на груди, показалось вызывающе. Опустил снова. Он смотрел на Ханму, потом на стул, на котором только что сидел, потом снова на Ханму. Ханма не приглашал его сесть. Не указывал. Не говорил ни слова. Фудзивара опустился на другой стул. Медленно, как будто ноги не держали. Коснулся сиденья и сразу обмяк, как тряпичная кукла, из которой выпустили воздух. Положил руки на стол и тут же убрал. Положил на колени. Сжал в замок. Разжал.       Ханма смотрел.       Фудзивара выдержал его взгляд. Секунду. Две. Три. Отвел глаза.       Посмотрел на бутылку воды. Прозрачную, пластиковую, с этикеткой, на которой была нарисована гора. На гору он смотрел секунду, потом перевел взгляд на пачку сигарет. Сигареты были дешевыми, местными, в мягкой пачке. Он курил их, потому что не мог позволить себе дорогих. Не потому, что не было денег, потому что не было сил тратить их на себя.       Потом он посмотрел на свои руки. Руки лежали на коленях. Пальцы короткие, толстые, с обкусанными ногтями. Когда-то они были сильными, он разгружал ящики, носил товар, строил этот бизнес с нуля. Теперь они дрожали. Мелко, противно, как в лихорадке. — Чай? — спросил он. Голос был слишком бодрым. Слишком вежливым. Как у продавца, который пытается угодить покупателю, хотя знает, что покупатель ничего не купит. — Саке? Может, кофе? Он улыбнулся. Улыбка вышла кривой, дернулись только уголки губ, глаза остались напряженными. Ханма не ответил. Не кивнул. Не покачал головой. — Я не пить пришел, — сказал он. Фудзивара сглотнул. Пальцы его, лежавшие на коленях, сжались, а он даже не заметил. Костяшки побелели, кожа натянулась. — Я знаю. Голос его стал тише. Напряжение начало отпускать не потому, что он успокоился, а потому, что силы кончились держать его. — Я… у меня сложности. Кризис. Китайцы сбили цены. Я не могу… — Ты должен был заплатить в прошлом месяце, — перебил Ханма. — Не заплатил. — Я знаю. Я… — В этом месяце Кэнго приезжал. Ты сказал «через две недели». Прошло три. — Я знаю, — повторил Фудзивара. Голос его стал еще тише. Он смотрел в стол. На царапины, на пятна от кофе, на выцветшее дерево. — Я… у меня нет денег. Совсем. Я не могу…       Ханма смотрел на него. Не двигался. Не моргал. Его лицо не выражало ничего — ни гнева, ни терпения, ни даже скуки. Оно было пустым. Как стена. Как бетонный пол под ногами. Как темнота в углах склада. И это было страшнее, чем если бы он кричал. — У тебя нет денег? — спросил он. — Нет. То есть… есть, но не столько. Я могу отдать половину. Через месяц. Или… — Или?       Фудзивара замолчал. Он сидел, не двигаясь. Его лицо было мокрым от пота. Крупные капли стекали по вискам, по щекам, собирались на подбородке, падали на воротник рубашки. На белой ткани расплывались серые пятна. Он дышал часто, неглубоко. Как человек, который боится, что следующий вдох будет последним. Грудная клетка поднималась и опускалась слишком быстро, Ханма мог бы сосчитать вдохи, если бы захотел. Он не хотел. — Ханма-сан, — сказал Фудзивара и поднял голову. Посмотрел в глаза Ханме на секунду, на одно мгновение, и снова отвел взгляд. — Я… я всегда платил. Всегда. Вы знаете. Десять лет. Ни разу не задержал. А тут… Он не закончил. Не потому, что не хотел, потому что не мог. Слова застряли в горле. — Тут кризис, — сказал Ханма. — Я слышал. — Да. Кризис. Я не специально. Я… — Ты прячешься. Фудзивара замер. Не вздохнул. Не моргнул. Даже сердце, казалось, остановилось на секунду. — Что? — переспросил он. Голос его был чужим, высоким, детским. — Ты прячешься, — повторил Ханма. Он сказал это спокойно, ровно, как констатация факта. — Кэнго звонит трубку берет секретарша. Говорит, ты в командировке. А ты в городе. Ты не отвечаешь. Не перезваниваешь. Ты прячешься. Фудзивара смотрел на него. Его губы дрожали. Нижняя губа тряслась, и он прикусил ее, чтобы остановить дрожь. Не помогло. — Я… я не прятался, — прошептал он. Голос был тихим, сдавленным, как у человека, который говорит сквозь зубы. — Я просто… не знал, что сказать. — Не знал, что сказать, — повторил Шуджи. — А теперь знаешь?       Фудзивара молчал. Он смотрел на свои руки. Пальцы все еще дрожали. Он попытался их унять: сжал в кулаки, разжал, сжал снова. Не помогло. Ханма выдержал паузу. Долгую. Тяжелую. Такую, что воздух в комнате стал густым, как смола. Он достал пачку сигарет. Не спеша. Пальцы двигались плавно, без лишней суеты, он мог бы достать сигарету с закрытыми глазами, так часто он это делал.       Вытащил одну. Зажал между губ. Прикурил. Спичка чиркнула, звук прокатился по складу, ударился в стены, вернулся эхом. Ханма встряхнул спичку, бросил в пепельницу. Она еще тлела, тонкая струйка дыма поднималась вверх. Он затянулся. Глубоко. Дым обжег горло — он не почувствовал. Выдохнул. Дым медленно поплыл вверх, к потолку, к мерцающим лампам, растворился в темноте. Фудзивара смотрел на сигарету в его пальцах. На дым. На спичку, которая догорала в пепельнице. — Я не буду тебя добивать, — сказал Ханма.       Фудзивара выдохнул. Тот вздох, который он держал в себе, не зная сколько времени, вырвался наружу шумно, протяжно, как у человека, который только что понял, что не утонул. Плечи его опустились. Он обмяк. Сидел, сгорбившись, как старик. — Но ты должен заплатить, — сказал Ханма. — Не из жалости. Не из уважения. Ты должен. — Чем? — Голос Фудзивара сорвался. Стал высоким, почти истеричным. — Чем я могу заплатить? У меня ничего нет. Склад пустой. Клиентов нет. Долги по кредитам. Китайцы…       Он говорил быстро, захлебываясь словами, как будто боялся, что его перебьют. Слова налезали друг на друга, рвались, путались. — Склад, — сказал Ханма. Фудзивара поднял голову. — Что? — Склад. Твоя собственность. Ханма кивнул на стены. На бетонные стены, на потолок с мерцающими лампами, на пол в трещинах, на ржавые балки под крышей. — Оценим. Продадим. Отдашь долг. Фудзивара смотрел на него. Глаза его были мокрыми. Он моргнул — раз, другой, третий. Моргал часто, как будто пытался прогнать то, что видел. — Это… это все, что у меня... — прошептал он. — Было, — перебил Шуджи. Факт, не требующий обсуждения. — Теперь это то, чем ты заплатишь.       Фудзивара молчал. Он смотрел на свои руки. На короткие пальцы, на обкусанные ногти, на дрожь, которую не мог унять. Смотрел на стол. На царапины, на пятна, на выцветшее дерево. На этом столе он подписывал первые контракты. На этом столе он считал первые прибыли. На этом столе он плакал, когда умерла жена, но об этом никто не знал. Смотрел на потолок. На лампы, которые мерцали. На темноту, которая пряталась в углах. На балки, на которых когда-то висели цепи для грузов.       Потом кивнул. Один раз. Коротко. — Хорошо, — сказал он. — Я согласен.       Голос его был пустым. Как у человека, который только что потерял всё. Не потому, что он терял склад, потому что он терял то, что строил десять лет. Мечту. Надежду. Себя.       Ханма встал. Стул скрипнул жалобно, протяжно, как будто прощался. Он затушил сигарету о край пепельницы. Движение было точным, без лишней силы, просто прижал тлеющий кончик к металлу, повернул, и сигарета погасила. Поправил пиджак, потянул за лацканы — не поправлял, просто коснулся, проверил, что все на месте. — Через три дня придут люди. Оценят. Подпишешь бумаги. — Хорошо, — повторил Фудзивара. Голос его был все так же пуст. Он даже не кивнул, просто смотрел в стол.       Ханма повернулся. Его шаги звучали глухо по бетону, по грязи, по пыли, которая лежала здесь годами. Каждый шаг отдавался эхом, эхо множилось, ударялось в стены, возвращалось, накладывалось само на себя. Темнота в углах склада казалась гуще. Лампы мерцали чаще, как будто тоже боялись. У двери он остановился. Не обернулся. Стоял спиной к Фудзиваре, лицом к выходу. Свет с улицы падал на его лицо — серый, холодный, как утро. Дверь за ним закрылась тяжело, глухо. Звук прокатился по складу, ударился в стены, затих.       Фудзивара остался сидеть за столом.       Один. В тишине. С пустыми руками        На улице было серо. Небо затянуто облаками низкими, тяжёлыми, такими, что, казалось, они касались крыш соседних складов. Воздух был влажным, почти липким. Пахло мокрым бетоном, выхлопными газами и тем особенным запахом промышленного квартала, который не выветривается никогда, смесь ржавчины, мазута и сырости.       Ханма стоял у ворот, смотрел на небо. Не на облака — сквозь них. Потом достал сигарету, прикурил. Спичка чиркнула, звук показался слишком громким в тишине пустынной улицы. Он затянулся. Дым обжег горло, но он не почувствовал. Выдохнул. Дым смешался с серым воздухом и исчез.       Телефон в кармане — он чувствовал его тяжесть. Достал, посмотрел на экран. Номер Кисаки набрал не раздумывая. — Готово, — сказал он. Голос был ровным. Ни усталости, ни облегчения. Просто констатация факта. — Склад? — спросил Кисаки. — Склад. — Согласился? — Согласился. — Без шума? — Без.       Кисаки помолчал. Ханма слышал, как на том конце провода кто-то говорил — тихо, неразборчиво. Кисаки кому-то кивнул. Потом снова заговорил в трубку. — Хорошо, — сказал он. — Танака будет доволен. — Танака хочет денег, — сказал Ханма. — Он их получит. — Ты уверен, что он заплатит? — Уверен. — Почему? Ханма затянулся. Выдохнул: — Потому что он знает, что я дал ему шанс. Если он не заплатит, шансов больше не будет. Кисаки снова помолчал. — Приезжай в офис, — сказал он. — Поговорим. — Зачем? — Танака хочет знать детали. — Я сказал всё, что нужно. Склад. Оценка. Бумаги. — Он хочет слышать это от тебя. Лично. Ханма промолчал. Затянулся. Дым медленно потянулся вверх. — Ладно, — сказал он. — Буду.       Положил трубку.       Сигарета догорела почти до фильтра. Он затянулся в последний раз — дым был горячим, почти обжигающим. Затушил о стену. Окурок упал в грязь у ворот.       Рядом, метрах в пяти, остановилась машина. Чёрный «Лексус» — тот самый, без опознавательных знаков, с тонированными стёклами. Кисаки прислал её. Всегда присылал, когда дело было не терпящим отлагательств. Водитель молодой парень в чёрной куртке, с лицом, которое не выражало ничего, стоял у задней двери, держа её открытой. Он не смотрел на Ханму. Или смотрел, но так, чтобы не попадаться на глаза. Ханма подошёл. Сел на заднее сиденье. Кожаное сиденье скрипнуло под его весом как жалоба.       Водитель закрыл дверь. Обогнул машину, сел за руль. — В офис, Ханма-сан? — спросил он. — Да, — сказал Ханма.       Двигатель завёлся тихо, почти бесшумно. Машина тронулась.       Они ехали молча. Водитель не включал радио. Не говорил. Не смотрел в зеркало заднего вида. Ханма сидел, откинувшись на спинку, смотрел в окно.       Город проплывал мимо — серый, мокрый, уставший. Рекламные щиты, светофоры, люди на переходах. Они смотрели на машину, но не видели её, чёрный «Лексус» сливался с потоком, становился частью пейзажа. Ханма думал о Фудзиваре. О его руках, которые дрожали. О глазах, которые бегали. О том, как он смотрел на стол, на потолок, на свои руки — только не на него. Он думал о том, что Фудзивара заплатит. Не потому, что он честный, потому что боится. Страх — лучший гарант.       Офис в Роппонги был стеклянным, холодным, безликим. Высотное здание, которое издалека казалось просто ещё одной башней в ряду таких же.       Но внутри оно было другим — дорогим. Мраморные полы в холле, охранники в униформе с золотыми нашивками, стойка ресепшена из полированного камня, за которой сидели девушки с идеальной укладкой и пустыми улыбками. Лифты были с зеркальными стенами — Ханма видел в них своё отражение, когда двери закрывались. Костюм, тёмный, строгий. Лицо, которое не выражало ничего. Глаза, которые смотрели сквозь себя.       Он ненавидел это место. Здесь пахло не табаком и саке — здесь пахло пластиком, деньгами и властью. Чистящие средства для мраморных полов, дорогой парфюм женщин на ресепшене, кофе из автомата в коридоре — всё это смешивалось в один приторный, стерильный запах, от которого у него начинало болеть за затылком. Здесь Кисаки чувствовал себя как рыба в воде. Он ходил по этим коридорам с лёгкостью, кланялся охранникам ровно настолько, насколько требовал этикет, здоровался с секретаршами по имени. Здесь он был свой. Ханма чувствовал себя чужим. Он был гостем. Посторонним. Человеком, которого сюда пригласили, но который никогда не станет частью этого мира.       Машина остановилась у главного входа. Ханма вышел. На улице было серо, но здесь, у входа, горели лампы жёлтые, тёплые, неестественные. — Ждать? — спросил водитель. — Нет, — сказал Ханма. — Я вызову такси. Водитель кивнул. Не спорил. «Лексус» отъехал, бесшумно влился в поток.       Ханма остался один. Взглянул на стеклянные двери. Охранник за ними уже взялся за ручку, открывая их. Мужчина лет сорока, в идеально отглаженной униформе, с лицом, которое не выражало ничего. Он знал, кто входит.       Лифт поднял его на двадцатый этаж. Двери открылись бесшумно, стеклянные панели разъехались в стороны, выпуская его в коридор. Коридор был пуст. Ковры глушили шаги — толстые, серые, без единого пятна. На стенах висели картины в тяжёлых рамах — европейские пейзажи, купленные на аукционах в Лондоне и Париже. Он не смотрел на них. Он прошёл по коридору до конца. Дверь в кабинет Кисаки была приоткрыта. Свет падал изнутри ровный, белый, без теней. Он вошёл.       Кабинет был большим. Окна во всю стену, от пола до потолка. За ними — Роппонги, серый, мокрый, уставший. Небо смешалось с землёй, и казалось, что город парит в тумане. Стол был массивным, из тёмного дерева. Никаких бумаг — только ноутбук, чёрный, тонкий, и стакан с водой. Стеклянный стакан, идеально чистый, без отпечатков пальцев. Рядом телефон. Тоже чёрный, тоже идеально чистый.       Кисаки сидел за столом. На нём был костюм светло-серый, с иголочки, с галстуком, завязанным идеальным узлом. Волосы зачёсаны назад. Он смотрел на экран ноутбука — не читал, просто смотрел. Ждал.       Когда Ханма вошёл, Кисаки поднял голову. Не встал. Не улыбнулся. Только чуть приподнял бровь — и опустил. Жест был едва заметным, но Ханма его увидел. — Ну? — спросил Тетта. Голос был ровным, без интонаций. Как у человека, который уже знает ответ, но хочет услышать его вслух. Ханма не ответил.       Подошёл к креслу, стоящему напротив стола. Обычное офисное кресло — чёрное, кожаное, с подлокотниками, поцарапанное по краям. Сел. Не спросил разрешения. Кисаки не обратил внимания. Он смотрел на Ханму, сложив руки на столе. — Всё, — сказал Ханма. Он положил руки на подлокотники. Смотрел на Кисаки. Не отводил взгляда. — Склад. Оценка. Бумаги. Через три дня. — Он не спорил? — спросил Кисаки. — Спорил. — Ханма чуть повернул голову, глядя в окно. На серый город, на туман, на людей, которые копошились внизу, маленькие, как муравьи. — Но недолго. — Что сказал? — Сказал, что это всё, что у него было.       Кисаки усмехнулся. Коротко, без звука. Только уголки губ чуть приподнялись и опустились. Он откинулся на спинку кресла. Сцепил пальцы на животе. — Танака хотел крови, — сказал он. Ханма повернулся к нему. Посмотрел прямо — глаза в глаза. — Танака получит деньги, — сказал он. — Кровь не вернёт долги.       Тетта смотрел на него. Долго. Так долго, что тишина стала плотной, как вода в пруду. Слышно было, как где-то в коридоре проехала уборочная машина — тихо, на высоких частотах, и звук этот казался почти неприличным в мёртвой тишине кабинета. — Ты стал мягче. Ханма не ответил. — Или умнее, — добавил Кисаки. — Не знаю.       Он чуть наклонил голову, разглядывая Ханму, как музейный экспонат. Как будто видел его впервые. — Раньше ты бы добил его. Забрал склад. И не задавал вопросов. — Раньше он не прятался, — ответил Шуджи. — Раньше он звонил. Говорил. Просил отсрочку. А теперь он прятался. Если бы я добил его, кто бы заплатил? Китайцы? Они уже забрали его клиентов. Склад бы забрали, но продавать его пришлось бы нам. А это время. Бумаги. Налоги.       Он говорил спокойно, перечисляя факты, как будто читал список покупок. — Ты просчитал, — сказал Кисаки. — Я сделал то, что выгодно.       Кисаки смотрел на него. Потом отвернулся к окну. За стеклом было серо, мокро. Небо смешалось с землёй, и казалось, что город парит в тумане. — Танака не поймёт, — сказал он. — Он старый. Он думает, что кровь — это единственный язык, который понимают должники. — Танака не будет с ним разговаривать, — сказал Ханма. — Я буду. Я уже поговорил. — А если он не заплатит? Ханма помолчал. — Заплатит, — сказал он. — Потому что он знает, что я дал ему шанс. Если он не заплатит, шансов больше не будет. А он знает, что я не забываю.       Кисаки кивнул. Медленно. Как будто соглашался, но не до конца. Пальцы его, сцепленные на животе, чуть сжались и разжались. Он снова отвернулся к окну. Город за стеклом был всё таким же серым, мокрым, уставшим. Люди внизу копошились, как муравьи. Машины стояли в пробках, мигали огнями, сигналили. — Можешь идти, — сказал Кисаки.       Дверь открылась прежде, чем он до неё дошёл. Не скрипнула, не щёлкнула — просто бесшумно отъехала в сторону, как будто кто-то нажал кнопку пульта. Ханма поднял голову.       Танака стоял на пороге. Старый. Седой. В тёмном костюме, с идеально завязанным галстуком. Костюм сидел на нём безупречно — дорогая ткань, идеальные линии. Галстук был тёмно-синим, с едва заметным узором, который можно было разглядеть только вблизи. На лацкане пиджака — маленькая серебряная булавка в виде цветка сакуры. Ханма никогда не замечал её раньше. Может, новая. Может, он просто не смотрел. Танака был невысоким — ниже Ханмы на голову. Но его присутствие заполняло весь коридор. Не силой — чем-то другим. Весом. Возрастом. Властью, которая не нуждается в демонстрации. За его спиной стояли двое — телохранители в чёрных костюмах, с одинаковыми стрижками и одинаковыми лицами, на которых не было ничего. Ни страха, ни уважения, ни даже скуки. Пустота. Как у кукол.       Танака посмотрел на Ханму. Не кивнул. Не улыбнулся. Просто смотрел. Секунду. Две. Три. Взгляд тяжёлый, изучающий. Как у человека, который привык видеть насквозь. — Ханма, — сказал он. Голос был низким, с хрипотцой. Курил много лет. Или пил. Или и то и другое. — Я слышал, ты вернулся. — Танака-сан, — он склонил голову чуть-чуть, насколько позволяла его гордость. Не поклон, не кивок — жест уважения, не больше. Глаза не опустил.       Танака вошёл в кабинет. Телохранители остались снаружи. Один встал слева от двери, другой справа. Как статуи. Дверь закрылась бесшумно, мягко, с тихим щелчком магнитного замка.       Ханма остался стоять у выхода. Руки по швам. Плечи расправлены. Смотрел прямо перед собой. Танака прошёл к столу. Медленно. Не спеша. Шёл прямо, но чувствовалось, что каждый шаг даётся ему чуть тяжелее, чем раньше. Не болезнь — возраст. Танака не жаловался, но Ханма видел: он уже не тот, что пять лет назад.       Кисаки уже встал, уступая место. Он сделал это раньше, чем Танака подошёл — предугадал, как учили. Отодвинул кресло, отошёл в сторону. Голову склонил, но глаза поднял — смотрел на Танаку, но не в глаза, чуть ниже.       Танака сел во главе — туда, где только что сидел Кисаки. Кресло скрипнуло под его весом, не так, как под Шуджи. Тяжело, устало. Кожаная обивка прогнулась, принимая форму его тела. Кисаки занял кресло справа. Сел, сцепил пальцы на коленях. Смотрел прямо перед собой. Не на Танаку. Не на Ханму. В пустоту.       Ханма остался стоять. — Садись, — сказал Танака. Голос был ровным, без приказа. Просто предложение. Ханма не двинулся. — Садись, — повторил Танака.       Ханма сел. В кресло слева от стола. Он положил руки на подлокотники. Не сжал, не расслабил — просто положил.       Танака смотрел на него. Долго. Изучающе. Взгляд был тяжёлым — не от злости, от привычки. Танака привык смотреть на людей так, чтобы они отводили глаза. Ханма не отвёл. Смотрел в ответ спокойно, без вызова. Просто ждал. — Кисаки сказал, ты не убил должника, — сказал Танака. — Не убил, — сказал Ханма. — Почему? — Он нужен живым. — Для чего? — Чтобы заплатить. Танака усмехнулся. Коротко, сухо. Звук был похож на кашель или на смех человека, который давно забыл, как смеяться по-настоящему. Уголки губ приподнялись и опустились. Глаза не изменились. — Я хотел крови, — он откинулся на спинку кресла. Сцепил пальцы на животе — так же, как только что делал Кисаки. Жест был одинаковым до мелочей. — Когда должник прячется, когда он не отвечает на звонки, когда он думает, что может играть с нами в прятки, он должен умереть. Это послание. Для других. Он говорил спокойно, но в голосе слышался металл. Старый металл, ржавый, но всё ещё острый. — Он умрёт, если не заплатит, — сказал Ханма. — Но сначала он заплатит. — Ты уверен? — Я уверен. Танака смотрел на него. Потом перевёл взгляд на Кисаки. Тот сидел, сцепив пальцы, и не вмешивался. Его лицо не выражало ничего — он был наблюдателем. Тенью. Свидетелем. — Ты говорил с ним? — спросил Танака, снова глядя на Ханму. — Говорил. — И что он сказал? — Сказал, что это всё, что у него было. — А ты? Ханма помолчал. Секунду. Две. — Я сказал, что заберу это, — сказал он. Танака снова усмехнулся. На этот раз дольше. Усмешка тронула уголки губ, но не глаза. Глаза остались холодными, жёсткими. — Ты жесток, Ханма, — сказал он. — По-своему. Не только кровью.       Он чуть наклонил голову, разглядывая Ханму, как дорогую вещь, которую давно не доставал из шкафа. Проверить, не испортилась ли. После он откинулся на спинку кресла. Смотрел в потолок. Там, на белой поверхности, мерцала лампа — ровная, белая, без теней. Она освещала его лицо снизу, делая морщины глубже, а глаза пустыми. — Я помню, когда ты пришёл ко мне, — сказал Танака.       Голос его стал тише. Не ностальгическим — задумчивым. Как у человека, который перебирает старые фотографии, но не чувствует тепла. Просто смотрит на чужие лица и вспоминает, что когда-то они были живыми. Он смотрел в потолок. На лампу, которая мерцала ровным белым светом. — Мальчишка, — сказал он. — Злой. Ты не боялся ничего. Я думал, ты сдохнешь через месяц. — Я не сдох. — Нет. — Танака опустил голову, посмотрел на Ханму. Взгляд был тяжёлым, но не злым. Усталым. — Ты стал моей тенью.       Он сказал это без гордости. Без благодарности. Тень не благодарят. Тень не выбирает. Тень просто следует за телом, куда бы оно ни пошло.       Ханма молчал. Не потому, что нечего было сказать. Потому что не было нужды. Танака снова посмотрел в потолок. — Сегодня вечером у меня ужин, — сказал он. — В особняке. Он говорил медленно, как будто перечислял покупки в списке. Без воодушевления. Без гордости. — Будут люди. Важные. Политики. Бизнесмены. Один генерал из Токио. Он назвал несколько имён — тех, кого Ханма слышал раньше. Министры, советники, председатели советов директоров. Люди, которые решали судьбы миллионов, не поднимая глаз от тарелки с фуа-гра. Танака замолчал. Секунду. Две. — Я хочу, чтобы ты был там, — сказал он. — Не как охрана. Как гость. Ханма смотрел на него. Не удивлённо — спокойно. Ждал объяснения. — Зачем? — спросил он. Танака повернулся к нему. Посмотрел прямо. Глаза в глаза. — Потому что они должны знать, кто защищает их интересы, — сказал он. — Кто делает так, чтобы их деньги были в безопасности. Кто… Он замолчал. Подбирал слова. — Пусть видят мою силу, — сказал он. Ханма не ответил. Сидел неподвижно. Руки на подлокотниках. Лицо пустое. Только глаза чуть прищурены, как у человека, который смотрит на что-то очень далёкое. Танака ждал. Не требовал ответа. Просто ждал. — Я буду, — сказал Ханма. Танака кивнул. Один раз. Коротко. Жест был резким, почти отрывистым, как у человека, который не привык повторять дважды.       Он встал. Кресло скрипнуло устало, тяжело. Кожаная обивка зашуршала, возвращаясь в прежнюю форму. Танака поправил пиджак, движение было машинальным, отточенным годами. Потянул за лацканы, одёрнул рукава. Поправил галстук, хотя он и так висел идеально. — В восемь, — сказал он. — Костюм. Не твой обычный. Дорогой. Я пришлю. — Хорошо, — сказал Ханма.       К выходу он шёл медленно, но ровно. Спина прямая. Голова поднята. Каждый шаг — как у солдата на параде, хотя возраст давно уже требовал трости. Он не пользовался тростью. Не потому, что не нуждался, потому что не хотел показывать слабость.       Дверь закрылась. Щелчок магнитного замка.       Тишина.       Она опустилась на кабинет, как тяжёлое одеяло. Не давящая, нет — плотная, вязкая, какая бывает после того, как уходит человек, чьё присутствие заполняло всё пространство. Танака ушёл, но воздух ещё хранил его запах — дорогой одеколон, старый табак, чуть уловимый запах лекарств, которые он принимал по утрам.       Кисаки сидел, сцепив пальцы. Он не двигался. Только смотрел на дверь, за которой скрылся Танака. Взгляд его был пустым — не от усталости, от сосредоточенности. Он думал. Просчитывал. Взвешивал.       Ханма не торопил. Сидел в кресле слева от стола, положив руки на подлокотники. Смотрел на Кисаки. Ждал. — Ужин, — сказал Кисаки. Голос его был ровным, без интонаций. — Это честь. — Я знаю, — сказал Ханма. — Ты не выглядишь польщённым. — Я не умею выглядеть польщённым. Кисаки откинулся на спинку кресла. Сцепил пальцы на животе — тот самый жест, который минуту назад повторял Танака. Но Тетта смотрел не в потолок. Он смотрел на Шуджи. — Ты видел его руки? — спросил Кисаки. — Когда он сидел, они лежали на столе. Не дрожали. Но он спрятал их, как только поднял с поверхности. Он не хочет, чтобы их видели. — Он не прятал, — сказал Ханма. — Он убрал их под стол. — Это одно и то же.       Кисаки посмотрел в окно. За стеклом было серо, мокро, уныло. Небо смешалось с землёй, и казалось, что город парит в тумане — ни горизонта, ни верха, ни низа, только белесая муть, в которой тонули очертания зданий. Люди внизу копошились, как муравьи маленькие, чёрные, одинаковые. Машины стояли в пробках, мигали огнями, сигналили. Звуки не долетали сюда, на двадцатый этаж, но Кисаки слышал их. Он всегда слышал. — Он уже не тот, — сказал он. Голос был ровным, без эмоций. Он говорил о Танаке, но смотрел на город. На людей, которые не знали, что скоро всё изменится. — Пять лет назад он не стал бы слушать объяснения. Он просто сказал бы: «Убей». И ты бы убил. А теперь он слушает. Он думает. Он спрашивает: «Ты уверен?» Он повернулся от окна. Посмотрел на Ханму. Взгляд был тяжёлым, но не злым. Оценивающим. Как у шахматиста, который смотрит на доску и видит на три хода вперёд. — Он спросил, — повторил Ханма. — Я ответил. — Да. — Кисаки кивнул. — Ты ответил. И он поверил. Потому что ты — его тень. А тень не врёт. Ханма не ответил. Сидел в кресле, положив руки на подлокотники.       Кисаки встал. Кресло скрипнуло не жалобно, а сухо, деловито. Он подошёл к окну. Остановился в шаге от стекла. Положил руку на него, ладонью вниз, пальцы растопырены. Стекло было холодным, гладким. Он чувствовал его через кожу. Чувствовал город за ним — серый, мокрый, уставший. — Время идёт, Ханма, — он говорил спокойно, как будто рассуждал о погоде. Но в голосе слышалось что-то ещё. Не напряжение — скорее сосредоточенность. — Клан стареет вместе с ним. Старые методы не работают. Старые связи гниют. Новые деньги уходят к тем, кто не боится меняться.       Он замолчал. Смотрел на своё отражение в стекле. Бледное, размытое, почти призрачное. Ему показалось, что он видит там не себя, а кого-то другого — того, кем он станет, если всё получится. Или того, кем он станет, если провалится. — Я готовлюсь, — сказал он. — Давно.       Ханма знал. Знал с тех пор, как они были мальчишками. Когда бегали по тем же улицам, дрались с соседними бандами, делили территории, которые тогда казались целым миром. Когда Кисаки впервые сказал: «Мы пойдём к Танаке. Ты будешь его силой». Он не спросил, зачем. Не спросил, сколько ждать. Он был рядом. Всегда. — Скоро, — сказал Кисаки. — Не сегодня. Не завтра. Но скоро.       Он отнял руки от стекла. На тёмной поверхности остались отпечатки пальцев — пять мутных пятен, которые начнут исчезать через секунду. Он смотрел на них, пока они таяли. — Танака сам сделает шаг, — сказал он. — Он уже делает. Он приглашает тебя на ужин. Он показывает гостям свою силу. А сила его — ты. — Всё идёт по плану? — спросил Ханма. Голос был ровным, без любопытства. Он не спрашивал из интереса. — Пока да, — сказал Кисаки уже вернувшись к столу. Он сцепил пальцы на столе — не на животе, как Танака, а перед собой. Жест был другим. Более открытым. Более уверенным. — Уэда готов, — сказал он. — Он думает, что получит порт. Он получит, но не так, как хочет. Порт будет наш. А он будет думать, что его. Он говорил спокойно, перечисляя факты. — Сакамото почти. Старый лис выжидает. Он хочет посмотреть, что дальше. Но он уже сделал выбор. Просто не говорит об этом. Кисаки усмехнулся. Коротко, без звука. — Остальные посмотрят, куда ветер дует. А ветер дует в мою сторону. Он помолчал. Секунду. Две. — У меня есть люди, — сказал он. — Не только старики, которые боятся потерять свои места. Молодые. Те, кому надоело ждать, пока Танака соизволит заметить их. Они пойдут за мной. Потому что я даю им то, что он не даёт — шанс. Он смотрел на Ханму. — А ты, станешь моим козырем.       Он сказал это без пафоса. Без торжественности. Ханма не спрашивал, зачем он нужен. Не спрашивал, что будет, если он откажется. Он знал ответы. И Кисаки знал, что он знает. — А теперь иди, — сказал он. — Отдохни. Вечером будь готов.

Аояма, 19:43.

      Особняк Танаки в Аояме был готов к приёму. Фонари в саду горели мягким светом, дорожки из черного камня вели к главному входу, где слуги в темных кимоно встречали гостей. Пахло хризантемами и старым деревом.       Внутри, за фасадом традиции, скрывался другой мир — высокие потолки, хрустальные люстры, паркет из темного дуба, натертый до зеркального блеска. Главный зал был выдержан в европейском стиле.       Танака любил этот зал. Здесь он принимал политиков, бизнесменов, тех, с кем нельзя было говорить в саду под бамбуком. Здесь он был не главой якудза, а успешным предпринимателем, филантропом, человеком, которого уважали в высших кругах.       Ханма ненавидел этот зал. Ненавидел хрустальные люстры, которые слепили глаза, ненавидел паркет, на котором эхо шагов разносилось слишком громко, ненавидел запах чужих духов, смешивающийся с запахом дорогого вина.       Но сегодня он был здесь. Шуджи приехал без пятнадцати восемь. Машина — черный «Лексус», без опознавательных знаков, остановилась у главного входа. Швейцар в ливрее открыл дверь. Ханма вышел. На нем был костюм, который прислал Танака. Темно-коричневый, почти шоколадный, итальянский шелк, сшитый на заказ. Он сидел идеально — как вторая кожа. Ханма чувствовал каждый шов. Он ненавидел костюмы. Но сегодня был особый вечер.       У входа его встретил один из людей Танаки — пожилой, с лицом, изрезанным морщинами, в безупречном смокинге. Он поклонился ниже обычного. — Ханма-сан, — сказал он. — Танака-сан просил передать, чтобы вы были в главном зале. К ужину. — Знаю, — сказал Ханма.       Внутри было шумно. Не так, как в идзакае — там орут пьяные голоса и звенят кружки. Здесь шум был приглушённым, вежливым, почти стерильным. Звон хрусталя, шепот шёлка, смех, который обрывался, когда кто-то проходил мимо. Смех был не настоящим — он был частью этикета, как рукопожатия и поклоны.       Главный зал особняка был выдержан в европейском стиле — высокие потолки, хрустальные люстры, паркет из тёмного дуба, натертый до зеркального блеска. Стены были обиты шёлком цвета слоновой кости, на них висели картины в тяжёлых рамах — европейские пейзажи, купленные на аукционах в Лондоне и Париже. Длинный стол был накрыт белой скатертью, на которой поблескивал фарфор ручной работы и хрусталь, отливавший всеми цветами радуги. За столом уже сидели гости — не все, многие стулья были пусты. Белые салфетки, сложенные веером, ждали своих владельцев.       Танака сидел во главе стола. На нем был тёмный костюм, белая рубашка, галстук, завязанный идеальным узлом. Он выглядел как европейский банкир, а не как глава якудза. Спина прямая, голова поднята. Только руки, спрятанные под столом, на коленях, чуть дрожали. Если знаешь, куда смотреть.       Справа от него — министр экономики. Господин Исихара. Полный, с двойным подбородком, с лицом, которое привыкло улыбаться в камеры. Он сидел, выпрямив спину, но его пальцы нервно крутили край скатерти. Рядом с ним его жена. Худая, с высокой прической, с улыбкой, которая не касалась глаз. Улыбка застыла на её лице, как маска.       Слева от Танаки — генерал Сиракава. Высокий, седой, с идеально выпрямленной спиной. Форменный китель с медалями, которые позвякивали при каждом движении. Он не улыбался. Он вообще не выражал эмоций. Только глаза — холодные, цепкие, скользили по залу, по лицам, по пустым стульям.       Дальше, за министром и генералом, сидели другие приглашённые. Председатель крупного строительного концерна — низкий, коренастый, с руками, которые помнили физическую работу, хотя он уже десять лет не брал в руки ничего тяжелее ручки. Владелец сети отелей — молодой, с холёным лицом и идеальной укладкой, его жена, блондинка с бриллиантами, которые стоили больше, чем годовой бюджет маленького города. Президент инвестиционного фонда — старый, морщинистый, с глазами, которые видели взлёты и падения трёх экономик. Их жены в платьях от кутюр, с идеальными прическами, с лицами, которые не выдавали ничего.       С левой стороны стола, ближе к Танаке, сидели свои. Те, кто держал клан в страхе годами. Высшая лига.       Уэда — огромный, с бычьей шеей, впившейся в воротник смокинга. Он сидел, откинувшись на спинку стула, и смотрел на приглашённых с лёгким презрением. Его жена маленькая, незаметная женщина в сером платье сидела рядом, опустив глаза.       Сакамото — старый лис, с лицом, изрезанным морщинами, с глазами, которые видели сквозь стены. Он не смотрел ни на кого. Смотрел в свою тарелку. Но слышал всё.       Другие — те, чьи имена знали в криминальных кругах всей Японии, но здесь, за этим столом, они были просто гостями. В дорогих костюмах, с вежливыми улыбками.       Пустых стульев было много. Пять. Семь. Гости ещё не приехали. Кто-то задерживался в пробках. Кто-то намеренно опаздывал, чтобы показать свою важность. Кто-то просто не хотел приходить первым.       Ханма вошёл в зал. Все головы повернулись к нему. На секунду шум стих, звон хрусталя замер, смех оборвался. Даже генерал Сиракава, который не выражал эмоций, чуть приподнял бровь. Гости смотрели на него. На его рост. На его лицо. На татуировки, которые виднелись из-под воротника рубашки, несмотря на дорогой костюм. На его руки, которые лежали вдоль тела — спокойные, но готовые.       Он не смотрел на них.       Танака поднял голову. Кивнул — чуть-чуть, едва заметно. Указал на место. Не рядом с собой. Не рядом с генералом. Не рядом с министром. Почти в конце стола. Там, где заканчивались свои и начинались чужие. Там, где стулья были пусты — гости ещё не приехали. — Ханма, — сказал он. — Садись.       Ханма прошёл к столу. Его шаги звучали глухо, паркет был твёрдым, но ковровая дорожка глушила звук. Гости провожали его взглядами. Кто-то шепнул соседу. Кто-то наклонился к уху жены. Кто-то просто смотрел, не отрываясь.       Он сел. Стул скрипнул под его весом — не громко, но в тишине, которая повисла над столом, этот звук показался выстрелом. Он положил руки на стол. Пальцы сплетены. Не сжаты, не расслаблены, просто лежат.       Слева от него пустой стул. Справа пустой. Напротив, пожилая пара, владельцы сети. Они смотрели на него, потом отвели взгляды, потом снова посмотрели. Не могли оторваться.       Ханма не смотрел на них. Он смотрел на Танаку. Тот кивнул ему — ещё раз, едва заметно. И отвернулся к министру.       Шум постепенно вернулся. Хрусталь зазвенел снова. Смех — приглушённый, вежливый, зашелестел над столом. Гости вернулись к своим разговорам. Но они всё равно смотрели на него. Краем глаза. Искоса. Украдкой. Они знали, кто он. Они не знали, зачем он здесь. Но знали, что лучше не спрашивать.       После ужина гости перешли в гостиную. Это была большая комната с высокими потолками и окнами во всю стену. Здесь было больше света, мягкого, золотистого, от бра на стенах и торшеров в углах. Больше воздуха, не пахло едой и по́том, пахло дорогим парфюмом, сигарами и цветами, которые стояли в огромных вазах на мраморных подставках.       Женщины сели на диваны. Шёлк зашуршал, бриллианты засверкали при свете ламп. Они заговорили о моде, о новых коллекциях, о том, кто что надел, о том, кто похудел, а кто поправился. Потом о детях, о школах, о репетиторах, о том, кто поступил в какой университет. Потом о бриллиантах, о каратах, об огранке, о том, у кого больше. Их голоса были тихими, вежливыми, но в них слышалась та же пустота, что и в их улыбках.       Мужчины собрались у камина. Камин был большим, из белого мрамора, с резными колоннами по бокам. Огонь в нём горел ровно, не жарко, скорее для вида, чем для тепла. Мужчины курили сигары дорогие, кубинские, с запахом, который заполнял всю комнату. Они говорили о делах, о курсе йены, о новых контрактах, о том, кто из министров уйдёт в отставку к весне. Их голоса были низкими, уверенными, но в них слышалось напряжение — каждый ждал, когда кто-то скажет что-то, что можно будет использовать.       Танака стоял у камина, спиной к огню. Он не курил. Смотрел на гостей, кивал, иногда вставлял слово. Генерал Сиракава сидел в кресле, выпрямив спину, и смотрел на огонь. Уэда стоял у стены, сложив руки на груди, и смотрел на Ханму. Сакамото сидел в углу, сцепив пальцы, и, казалось, дремал, но его глаза были открыты.       Ханма стоял у окна. Он был один. В стороне от всех. Смотрел в сад. Фонари горели мягко, жёлтые, тёплые, неестественные. Дорожки из черного камня вели в темноту, терялись между деревьями. Где-то там, в глубине, журчала вода, может быть, фонтан, может быть, ручей. Он слышал их голоса за спиной — приглушённые, далёкие, не имеющие значения. Он чувствовал их взгляды, как они скользят по спине, по затылку, по рукам, сложенным на груди.       Слышал, как кто-то подошёл ближе. Шаги были неуверенными, сбивчивыми, человек колебался, не знал, подходить или нет. Потом шаги стали громче. — Ханма-сан, — сказал голос. Ханма не обернулся. Он продолжал смотреть в сад. На фонари. На дорожки. На темноту. — Ханма-сан, — повторил голос. Он повернул голову. Медленно. Не спеша.       Перед ним стоял министр экономики. Господин Исихара. Он был ниже на голову, Ханма видел его макушку, пробор, аккуратно уложенные волосы. Полный — живот обтягивал жилет, пуговица на пиджаке едва держалась. Его лицо блестело от пота, несмотря на прохладный воздух гостиной. Крупные капли стекали по вискам, по щекам, собирались на подбородке. Он вытер лоб белым платком, с монограммой, убрал платок в карман пиджака. Улыбался. Та улыбка, которой он улыбался в камеры, широкая, пустая, не касающаяся глаз. — Ханма-сан, — сказал он, протягивая руку. — Я слышал о вас. Очень приятно.       Рука повисла в воздухе. Пухлая, белая, с идеально чистыми ногтями. Ханма посмотрел на руку. Не пожал. — Что вы слышали? — спросил он. Министр замер. Улыбка дрогнула. — Я… ну… — он замялся, подбирая слова. — Что вы… решаете проблемы. Сложные проблемы. — Да, — сказал Ханма. — Я решаю проблемы.       Министр убрал руку. Поправил галстук, дёрнул за узел, потянул вниз. Галстук был идеально завязан, но это движение было нервным, автоматическим. — Танака-сан говорит, вы очень… эффектны. — Эффективен, — поправил Ханма. — Да. Эффективны. Простите Министр ждал. Ханма молчал. Тишина затягивалась. Где-то за спиной кто-то громко засмеялся, наигранно. Женщины на диване зашептались, поглядывая в ту сторону. — Я… я хотел спросить, — сказал министр. Голос стал тише, почти доверительным. — Если у меня возникнут… сложности… я могу обратиться к вам? Ханма смотрел на него. — К Танаке-сану, — сказал он. — Вы обращаетесь к Танаке-сану. — Да, но… — К Танаке-сану, — повторил Ханма. Министр сглотнул. Его лицо покраснело — не от стыда, от напряжения. — Я понимаю, — сказал он. — Но… Танака-сан очень занят. А вы…. Я подумал… Он замолчал. Не закончил. — Что вы подумали? — спросил Ханма. Министр посмотрел на него. В его глазах мелькнуло что-то — надежда? отчаяние? — У меня есть один человек, — сказал он. — Партнёр. Мы работали вместе десять лет. А теперь он… он решил, что ему не нужно делиться. Он хочет забрать всё. Клиентов, контракты, связи. Он угрожает мне. Говорит, что, если я не отступлю, он расскажет… кое-что. — Кое-что? — переспросил Ханма. — О моих… расходах. О деньгах, которые я… тратил не по назначению. Это всё неправда, но он может сделать так, чтобы это выглядело правдой. Министр вытер лоб платком. — Я пробовал говорить с ним. Пробовал договариваться. Он не слушает. Я обращался к людям. К другим людям. Они сказали, что не могут помочь. Что он… слишком силён. Он смотрел на Ханму. В его глазах была мольба. — Я слышал, вы можете решить такие проблемы, — сказал он. — Быстро. Тихо. Без… последствий. Ханма смотрел на него. Долго. — Что вы предлагаете? — спросил он. Министр оживился. Его глаза заблестели. — Я заплачу, — сказал он. — Сколько скажете. У меня есть деньги. Много. Я могу… — он замолчал, подбирая слова. — Я могу быть полезным. Танаке-сану. Клану. Я могу помочь с контрактами. С лицензиями. С… — С чем? — спросил Ханма. — С чем угодно, — сказал министр. — Я министр экономики. Я могу открыть любые двери. Ханма смотрел на него. На его лицо, мокрое от пота. На его руки, которые дрожали. На его глаза, в которых был страх. — Вы боитесь, — сказал Ханма. Голос его был ровным, без интонаций. Не вопрос — утверждение. Как приговор. Министр смотрел на него. Его лицо было белым, глаза влажными. Он сглотнул — кадык дернулся, пробежал вверх-вниз по шее. — Да, — прошептал он. — Боюсь. Голос его был тихим, сдавленным. Почти неслышным. В гостиной было шумно, сигарный дым, тихие разговоры, звон бокалов. Но здесь, у окна, в этой маленькой нише, где они стояли, была своя тишина. — Чего? — спросил Ханма. Министр опустил глаза. Смотрел на свои руки. Пальцы его дрожали мелко, противно, как в лихорадке. Он сжал их в кулаки, разжал, сжал снова. — Его, — сказал он. — Что он сделает. Что он расскажет. Что я потеряю всё. Он поднял голову. Посмотрел на Ханму. В его глазах было что-то, чего Ханма не видел раньше. Не страх — отчаяние. — У меня семья, — сказал министр. — Дети. Внуки. Репутация. Я строил это тридцать лет. А он… он может разрушить всё за один день. Ханма смотрел на него. Не двигался. Не моргал. — Вы знаете, что он может сделать, — сказал министр. — Вы знаете таких людей. Они не останавливаются. Они берут, пока ты не отдашь всё. А когда нечего отдавать — они забирают жизнь. Он замолчал. Плечи его опустились. Он выглядел старым, старше, чем был на самом деле. Старше, чем Танака. — Я не хочу умирать, — сказал он. — И не хочу, чтобы пострадала моя семья. Ханма слушал. Не перебивал. — Вы можете помочь? — спросил министр. — Танака-сан сказал, вы можете. Сказал, что вы решаете такие проблемы. Ханма молчал. Министр ждал. Секунду. Две. Три. — Я заплачу, — сказал он. — Сколько скажете. У меня есть деньги. Не такие, как у него, но… я найду. Он говорил быстро, захлебываясь словами. — Я не прошу убивать, — сказал он. — Просто… поговорите с ним. Объясните. Чтобы он понял, что я не игрушка. Что у меня есть защита.       Кисаки сидел в кресле у стены. Кресло было старым, с высокой спинкой, обитое бархатом цвета бордо. Кисаки сидел в нём, как на троне — прямо, спокойно, сцепив пальцы на колене. Он не участвовал в разговорах. Не пил. Не курил. Только смотрел.       Их взгляды встретились. На секунду. На две. В гостиной было шумно, но в этой точке, где пересекались их глаза, была тишина. Кисаки чуть приподнял бровь, едва заметно, на миллиметр. Вопрос. Разрешение. Знак.       Ханма не кивнул. Не моргнул. Просто смотрел. Он знал, что Кисаки хочет. Кисаки хотел, чтобы он взял визитку. Чтобы министр думал, что у него есть защита. Чтобы он был в долгу. Чтобы он был связан.       План. Всё шло по плану.       Ханма отвернулся. — У вас есть визитка? — спросил он. Министр заморгал. Его глаза расширились — сначала от непонимания, потом от надежды. Надежда была глупой, животной, она загорелась в его глазах, как спичка в темноте. — Да, — сказал он. — Да, да, конечно. Он полез во внутренний карман пиджака. Пальцы его дрожали, он никак не мог ухватить визитницу. Потом нащупал, вытащил. Визитница была кожаной, чёрной, с золотым тиснением. Дорогая. Он открыл её, руки тряслись, и визитки посыпались на пол. Белые прямоугольники упали на паркет, веером разлетелись в стороны. — Извините, — прошептал министр. — Я сейчас… Он нагнулся. Собрал визитки. Дрожащими пальцами сложил их обратно. Вытащил одну — свою. Протянул Ханме. — Вот.       Ханма взял визитку. Золотые буквы на белом фоне. Имя — Исихара Такахиро. Должность — министр экономики. Телефон — мобильный, прямой, без секретарши. Он повертел визитку в пальцах. Бумага была плотной, дорогой. Края ровные, не обрезанные, дизайнерская работа. — Я подумаю, — сказал он. Министр смотрел на него. Не понимал. — Подумаете? — переспросил он. Голос его был тихим, растерянным. — Да, — сказал Ханма. — Я подумаю. Он сунул визитку во внутренний карман пиджака. Министр сглотнул. Его кадык дернулся. — Ханма-сан, — сказал он. — Я… — Вы услышали меня, — сказал Ханма.       Голос его был ровным, спокойным. Ни тени обещания. Ни тени отказа. Министр замолчал. Он смотрел на Ханму. Пытался прочитать его лицо, но лицо было пустым, как стена. Пытался найти надежду, но надежды не было. Только тишина. Он кивнул. Поклонился — не глубоко, но достаточно. Спина его была прямой, но голова опущена. — Спасибо, — сказал он. — Я буду ждать.       Он отошёл. Слишком быстро. Его спина была мокрой от пота, несмотря на дорогой пиджак. Плечи его были опущены. Он выглядел как человек, который только что отдал последнее, что у него было — надежду.       Ханма смотрел ему вслед. Потом перевёл взгляд на Кисаки. Тот сидел в кресле, сцепив пальцы. Смотрел прямо на Шуджи. Кивнул чуть-чуть, едва заметно. Одобрение.       Ханма не кивнул в ответ. Просто отвернулся к окну. Фонари горели мягко. Дорожки из черного камня вели в темноту. Где-то там, в глубине сада, журчала вода — маленький водопад, который Танака-сан построил десять лет назад. Он достал сигарету. Не закурил, просто подержал в руках, покрутил между пальцами. В кармане лежала визитка. Золотые буквы на белом фоне. Имя, должность, телефон. Он не собирался звонить. Не сегодня. Может, никогда.

Аояма, 2:34.

      Ужин закончился после полуночи. Гости расходились медленно, не торопясь — обменивались визитками, обещаниями, пустыми улыбками. Женщины поправляли прически, мужчины застёгивали пиджаки. В воздухе всё ещё пахло сигарами, дорогим коньяком и чуть уловимым запахом пота — не от жары, от напряжения.       Танака стоял у выхода, пожимал руки, кивал, улыбался. Улыбка его была вежливой, но глаза оставались холодными. Он провожал гостей, как пастух провожает овец на заклание — спокойно, без эмоций.       Ханма не прощался. Он вышел через боковую дверь, в сад. Фонари горели мягко, дорожки из черного камня вели к выходу. Луна выглянула из-за облаков, залила сад бледным светом. Он прошёл по дорожке. Быстро, не оглядываясь. Плечи расправлены, голова поднята. Шаги его звучали глухо, камень под ногами был влажным от вечерней росы.       У ворот его ждала машина. Чёрный «Лексус», без опознавательных знаков. Тонированные стёкла. Двигатель работал на холостых — тихо, почти бесшумно.       Водитель открыл заднюю дверь.       Кисаки сидел на заднем сиденье. Он откинулся на спинку, сцепив пальцы на колене. На нём был тот же костюм, что и на ужине — тёмно-синий, с иголочки, сшитый на заказ в Италии. Галстук ослаблен, верхняя пуговица рубашки расстёгнута — единственные признаки усталости, которые он позволял себе показывать.       Он смотрел в окно. На сад. На луну, которая висела низко, почти касаясь крыши особняка. На дорожки из чёрного камня, которые вели в темноту, терялись между деревьями. Где-то там, в глубине, всё ещё журчал водопад. — Ну? — спросил он, не поворачивая головы. Голос был ровным, без интонаций. Как у человека, который уже знает ответ, но хочет услышать его вслух.       Ханма сел рядом. Дверь закрылась тихо, мягко. Не хлопнула, не скрипнула просто встала на место, с тихим щелчком магнитного замка. В машине запахло кожей и дорогим освежителем приторно-сладким, почти неуловимым. И чуть-чуть табаком. Ханма не курил в машине, но запах въелся в одежду. — Министр подходил, — сказал Ханма. — Я видел, — сказал Кисаки. — Он долго с тобой говорил. О чём? — О китайце. Партнёре.       Тетта повернулся к нему. В глазах мелькнуло что-то, не удивление, скорее удовлетворение. Как у шахматиста, который видит, что противник сделал именно тот ход, который он просчитал три варианта назад. — Он просил помощи? — спросил Кисаки. — Да. — У тебя? — Да. Кисаки усмехнулся. Коротко, без звука. Только уголки губ чуть приподнялись и опустились. — Я думал, он обратится ко мне, — сказал он. — Или к Танаке. Но к тебе… — он покачал головой. — Это интересно. Он снова посмотрел в окно. На сад. На луну. На дорожки. — Он боится, — сказал Ханма. — Кого? — Китайца. Кисаки смотрел на него. — И тебя, — сказал тот. — Да, — подтвердил Шуджи. — И меня. Кисаки кивнул. Медленно. Как будто соглашался с чем-то, что давно знал, но не хотел произносить вслух. — Что ты ему сказал? — спросил он. — Сказал, что подумаю. — И взял визитку? — Взял.       Ханма достал из внутреннего кармана пиджака визитку. Белый прямоугольник с золотыми буквами. Края ровные, не обрезанные. Бумага плотная, дорогая, с лёгкой текстурой. Протянул Кисаки. Тот взял, посмотрел. Повертел в пальцах — сначала вертикально, потом горизонтально. Поднёс к глазам, разглядывая золотое тиснение. — Исихара Такахиро, — прочитал он. — Министр экономики. Кисаки усмехнулся: — Красивая бумага, дорогая. — Он заплатит, — сказал Ханма. — Сколько скажем. — Знаю, — кивнул Тетта. — Поэтому я и хотел, чтобы ты взял визитку. Тетта вернул карточку. Ханма спрятал её обратно во внутренний карман пиджака. — Он не знает, что ты работаешь на меня, — сказал тот. — Он думает, ты работаешь на Танаку. Или на себя. Это хорошо. — Почему? — спросил Ханма. — Потому что, если он обратится к Танаке, Танака возьмёт дело в свои руки. А он… — Кисаки помолчал. — Он любит кровь. Он не умеет договариваться. Только убивать. Тетта смотрел в окно. На сад. На луну. На фонари, которые горели мягким жёлтым светом. — А я умею? — спросил Ханма. — Ты умеешь выбирать, — сказал тот. Он откинулся на спинку сиденья. Смотрел в потолок машины, обтянутый кожей, с маленькими лампочками, которые горели тусклым светом. Лампочки были похожи на звёзды, такие же далёкие и такие же холодные. — Ты будешь с ним говорить? — спросил он. — С министром? — уточнил Ханма. — С китайцем. Ханма помолчал. — Если ты скажешь. — Я говорю, — сказал Кисаки. — Поговори с ним. Узнай, что ему нужно. Может, мы сможем договориться. Может, нет. Но пусть знает, что у министра есть защита. — Какая защита? — спросил Ханма. — Я? — Ты, — сказал тот. — Твоё имя. Твоя репутация. Этого достаточно.       Он сказал это спокойно, как констатировал факт. Без гордости. Без лести.       Ханма не ответил. Кисаки смотрел на него. Изучающе. Как на карту, которую нужно прочитать. — Ты не хочешь? — спросил он. — Не хочу, — кивнул Ханма. — Но сделаю. — Почему? — Потому что ты мой босс. Кисаки усмехнулся: — Ты всегда так отвечаешь. — Я всегда так думаю, — поправил Шуджи. Кисаки смотрел на него. Долго. Потом кивнул. — Ладно, — сказал он. — Завтра я дам тебе контакты китайца. Поговоришь. А пока…       Он постучал по стеклу, разделявшему их от водителя. Один раз. Коротко. Условный сигнал. Машина тронулась. Плавно, бесшумно. Двигатель заурчал тихо, почти незаметно. «Лексус» выехал с парковки, нырнул в поток, растворился в ночном городе.       Кисаки смотрел в окно. На огни города, которые проплывали мимо.       За стеклом был Токио — ночной, шумный, бесконечный. Неон горел ярко — синий, красный, жёлтый, отражался в мокром асфальте, делал лужи разноцветными. Рекламные щиты сменяли друг друга: лица актрис, бутылки виски, улыбки, которых не было на самом деле. Люди шли по улицам парами, компаниями, поодиночке. Они смеялись, спорили, молчали. Они не знали, кто сидит в чёрном «Лексусе». Они не знали, что через несколько кварталов от них едет человек, чьё имя заставляет замолкать комнаты.       Кисаки смотрел на них, но не видел. Он думал. О министре. О китайце. О Танаке, который не умеет договариваться. О плане, который шёл. Пока шёл. — Шуджи, — сказал он. Голос его был ровным, без любопытства. Он не спрашивал, зачем его позвали. Он знал, что Кисаки скажет сам. — Ты не спросил, почему я хочу, чтобы ты взял визитку. Кисаки всё ещё смотрел в окно. На огни. На людей. На себя, бледное отражение в стекле, призрачное, почти нереальное. — Я знаю почему, — сказал Ханма. Кисаки повернулся к нему. Не спеша. Сначала глаза, потом голова. Ханма сидел, откинувшись на спинку. Руки на коленях. Лицо пустое. Только глаза чуть прищурены, как у человека, который смотрит на что-то очень далёкое. — Потому что ты хочешь, чтобы он был в долгу, — ответил тот вновь. — И чтобы он думал, что его кредитор я. А через меня ты. Кисаки смотрел на него. Долго. Так долго, что тишина стала плотной, как вода в пруду. Слышно было, как за окном сигналит машина, далеко, почти нереально. — Ты умный, — сказал Кисаки. Голос был тихим, почти задумчивым. — Нет, — сказал Ханма. — Я просто знаю тебя. Кисаки усмехнулся. Коротко, без звука. — Это одно и то же, — сказал он.       Ханма не ответил.       Город проплывал за окном — серый, мокрый, уставший. Неон горел ярко, но здесь, в машине, было темно и тихо. Только шум шин, ровный, убаюкивающий и далёкий гул города, который не стихал никогда.       Ханма достал сигарету. Не закурил. Просто подержал в руках, покрутил между пальцами. Белый фильтр, тонкая бумага. Он смотрел на неё, как на что-то далёкое, может быть, на воспоминание. Может быть, на то, что никогда не случится. — Кисаки, если я поговорю с китайцем, ты хочешь, чтобы я его убил? Кисаки молчал. Секунду. Две. Три. Он смотрел в окно. На огни, которые проплывали мимо. На вывески, на светофоры, на фары встречных машин. — Не знаю, — сказал тот. — Посмотри по ситуации. Если он согласится на наши условия — оставишь в живых. Если нет… Он не закончил. Пауза затянулась. Ханма ждал. — Если нет, то прибью, — сказал Ханма. — Да, — сказал Кисаки. Он повернулся к Ханме. Посмотрел прямо. Глаза в глаза. — Но сначала попробуй договориться, — перебил тот. — Китайцы уважают силу. Но они уважают и умение договариваться. Покажи ему, что ты сильный. Покажи, что ты не безумец. — Я безумец, — усмехнулся Ханма. — Знаю, — сказал Кисаки. — Но он не должен знать.       Ханма кивнул. Убрал сигарету обратно в пачку. Не закурил.       Они замолчали.       Машина ехала по ночному Токио. Мимо неона, мимо баров, мимо толп, которые не знали, кто сидит в чёрном «Лексусе». Мимо людей, которые шли домой, держась за руки. Мимо стариков, которые стояли на углах, курили и смотрели в небо. Мимо молодых парней в дешёвых костюмах, которые смеялись слишком громко, чтобы казаться уверенными.       Кисаки смотрел в окно. — Ханма, — сказал он. — Ты не боишься, что однажды ты станешь не нужен?       Ханма посмотрел на него. Повернул голову медленно, как будто ему было лень. Но глаза его были острыми, внимательными. Они смотрели на Кисаки так, как будто видели сквозь него, сквозь костюм, сквозь кожу, сквозь мысли. — Не стану, — сказал он. — Почему? — спросил Кисаки. — Потому что ты не дурак, Тетта.       Кисаки усмехнулся. Но в глазах мелькнуло что-то — может быть, уважение. Может быть, страх. Может быть, то и другое вместе.       Тишина. Только шум шин и далёкий гул города. Ханма смотрел на дорогу. На машины, которые обгоняли их справа и слева. На светофоры, которые загорались красным, жёлтым, зелёным. На людей, которые переходили улицу — кто-то бежал, кто-то шёл не спеша. Он думал о китайце. О том, что скажет ему. О том, как посмотрит. О том, как тот посмотрит в ответ. Он думал о визитке, которая лежала в кармане. О золотых буквах на белом фоне. О министре, который боялся. О семье, которую он боялся потерять. Он думал о Кисаки. О том, что будет, если план провалится.       Водитель остановился у знакомой многоэтажки.       Здание было старым, но ухоженным — серый бетон, аккуратные балконы, тусклый свет в окнах. Никакой вывески, никаких опознавательных знаков. Обычный жилой дом в районе Кабуки-тё, вдали от неона и туристических троп. Здесь не было ни баров, ни клубов, ни шума. Только тишина и редкие фонари, которые горели ровным жёлтым светом.       Рядом с домом росла старая сакура, огромная, раскидистая. Сейчас, в конце лета, она стояла тёмной, без цветов, только листья шелестели на ветру. Когда-то, в другой жизни, Ханма проходил мимо неё каждый день. Теперь он почти не замечал. — Приехали, Ханма-сан, — сказал водитель.       Голос был ровным, без интонаций. Он не смотрел в зеркало заднего вида. Он знал, что не нужно.       Ханма не двинулся. Сидел на заднем сиденье, смотрел в окно. На дом. На сакуру. На фонари, которые горели тускло, освещая пустой тротуар.       Кисаки сидел рядом. Откинувшись на спинку, сцепив пальцы на колене. Смотрел прямо перед собой, на спинку переднего сиденья, на приборную панель, на дорогу, которая убегала в темноту. — Ладно, — сказал он. — Иди.       Ханма кивнул.       Дверь закрылась тихо, мягко. «Лексус» отъехал. Бесшумно, плавно. Фары осветили пустую улицу, скользнули по стене дома, по стволу сакуры, по фонарному столбу. Потом машина свернула за угол, и свет исчез.       Ханма остался один. Стоял у входа в подъезд. Смотрел на огни, редкие окна, за которыми жили люди. Кто-то смотрел телевизор, синее мерцание на шторах. Кто-то читал, ровный свет настольной лампы. Кто-то уже спал, чёрные окна, пустые, как глаза.       Он смотрел на них, но не видел.       Потом достал сигарету. Спичка чиркнула — звук показался слишком громким в тишине пустынной улицы. Пламя на секунду осветило его лицо жёсткое, усталое, пустое. Он встряхнул спичку, бросил на асфальт. Та догорела, оставив маленькую чёрную точку.       Он затянулся. Дым обжёг горло, он не почувствовал. Выдохнул. Дым поднялся вверх, к небу, к звёздам, которых не было видно. Кабуки-тё спал. Неон не горел здесь. Только луна бледная, далёкая, висела над крышами, освещая черепицу.       Он смотрел на луну. Думал о том, что будет завтра. О китайце. О визитке. О министре, который боялся.       Потом затушил сигарету о стену. Окурок упал в траву у сакуры.