6. Restaurant Sur Le Rivage

Киото, 10:23.

      Через три дня после ужина Кисаки вызвал Ханму в офис. Звонок раздался утром. — Приезжай, — сказал Кисаки. — Есть разговор. Ханма не спросил, о чём.       Офис Кисаки находился в центре Киото, в старом здании, которое он перестроил под свои нужды. Снаружи — традиционная архитектура, черепичная крыша, деревянные стены. Внутри — новейшая техника, системы безопасности, связь с любым уголком мира.       Ханма приехал через час. Охранники в чёрных костюмах поклонились. Проводили до лифта. Лифт поднял его на третий этаж. Коридор был пуст, ковры глушили шаги.       Кисаки сидел за столом. На нём был тёмно-синий костюм, белая рубашка, галстук, завязанный идеальным узлом. Волосы зачёсаны назад. Перед ним на столе лежал лист бумаги — белый, чистый, только несколько строк, написанных от руки. Ручка рядом. — Садись, — кивнул Тетта. Ханма сел. Кресло скрипнуло под его весом. Кисаки смотрел на него. Не спешил. Потом взял лист бумаги, протянул. — Контакты китайца, — сказал он. — Чэнь Вэй. Бизнесмен. Импорт алкоголя. Вино, виски, коньяк. У него сеть ресторанов в Осаке и Йокогаме. Ханма взял бумагу. Посмотрел на имя. Адрес. Телефон. Бумага была плотной, дорогой — Кисаки не пользовался дешёвой. — И что ему нужно? — спросил Ханма. Тетта откинулся на спинку кресла. Сцепил пальцы на животе. — Деньги. Власть. Выход на европейский рынок. Министр обещал ему помощь с лицензиями, но Чэнь перестал платить и начал угрожать. Говорит, что найдёт других партнёров. — Почему он их найдёт? — Потому что министр ему больше не нужен. Чэнь уже получил всё, что хотел. Теперь он хочет избавиться от свидетеля. Кисаки помолчал. Секунду. Две. — У него много денег. Он думает, что может купить всё. — пожал плечами Тетта. — А что думаешь ты? — перебил того Шуджи. — Я думаю, что он ошибается. Ханма ждал. Кисаки больше не сказал ни слова. Не попросил поговорить. Не попросил убить. Только дал имя и адрес. Почву. — Хорошо, — кивнул Шуджи. Он спрятал бумагу во внутренний карман кожанки. — Можешь идти.       Дверь закрылась. Он остался один. Сидел за столом, сцепив пальцы. Смотрел на дверь, за которой скрылся Ханма. Он думал о Чэне. О министре. О Ханме, который пойдёт туда и сделает то, что нужно. Он не знал, что именно Ханма сделает. Но знал, что результат будет. Тетта взял ручку. Открыл блокнот. Написал одно слово: «Чэнь».

Токио. Отель «Парк Хаятт» 11:52.

      Шуджи пришёл сразу после разговора с Кисаки.       Вивьен раскладывала бокалы, протирала их мягкой тряпкой, ставила на полки, поправляла, чтобы те ровно стояли. Солнце светило через витрину, делая стекло ярким, почти ослепительным. В баре пахло деревом, пробкой и цветами, она поставила маленькую вазу с хризантемами на стойку.       Вив услышала его шаги ещё до того, как он вошёл. Тяжёлые, медленные. Не такие, как у клиентов. Такие, как у человека, который несёт что-то тяжёлое внутри. Дверь открылась. Он вошёл. На нём была чёрная, кожаная куртка, старая, потёртая, с потускневшими молниями. Под ней белая футболка, простая, без рисунка. Джинсы, ботинки. Никакого костюма. Никакого галстука.       Вивьен подняла голову. — Ты рано, — сказала та. — Дела. Она смотрела на него. На его одежду. На лицо. На глаза, которые были пустыми, но не спокойными — такими, как у человека, который только что принял решение и ещё не решил, правильное ли оно. — Садись, — кивнула девушка. Он сел на свой стул. Она взяла бутылку — ту, которую он любил, каберне из жаркого года. Открыла. Налила. Поставила перед ним. Шуджи взял бокал. Понюхал. Сделал глоток. — Что чувствуешь? — спросила Вив. — Табак. Кожа. Что-то сладкое. — Каберне. Из жаркого года. Он кивнул. — Ты сегодня другой. — Какой? — Задумчивый.       Вивьен смотрела на него. Он сидел, сжимая бокал, и глядел в окно. На солнце. На людей, которые шли по улице. На машины, которые стояли в пробках. Она знала это лицо. Оно значило, что он думает о чём-то тяжёлом. О том, что не хочет ей рассказывать.       Она не стала спрашивать. Не стала лезть. Вместо этого взяла бокал, налила себе немного вина, просто чтобы занять руки. — Ты знаешь, — начала девушка, — сегодня утром ко мне приходил один клиент. Она говорила не спеша, как будто вспоминала что-то не очень важное. Протерла бокал, поставила на полку. Взяла следующий. — Заказал самое дорогое вино, которое у нас есть. Шато Марго, 2003 год. — Дорогое? — спросил Ханма. — Очень. Стоит столько, сколько ты не заплатишь за вино никогда. — Я не плачу за вино, — пожал плечами тот. — Ты наливаешь бесплатно. — Это потому, что ты мой любимый клиент. Она усмехнулась. Он не ответил. — Потом, — продолжила, — он сказал, что вино невкусное. Слишком кислое, слишком терпкое, букет не тот. — И что ты сделала? — спросил Шуджи. — Предложила другое. Шато Лафит, 2005. Оно дешевле, но мягче. Ему не понравилось, что я предложила дешевле. — Почему? — Потому что он хотел показать, что у него есть деньги. А я предложила вино для тех, кто понимает вкус, а не для тех, кто смотрит на ценник. Ханма смотрел на неё. — И что он сказал? — Сказал, что это оскорбление. Что я сомневаюсь в его компетентности. — А ты сомневалась? — Я была уверена, что её нет, — она поставила бокал на стойку. Повернулась к нему. — Он не понимал разницы между каберне и мерло. Думал, что все красные вина одинаковые. Только цена отличается. — Клиенты идиоты. — Иногда, — кивнула она. — Но этот был особенно настойчив. Хотел доказать, что он разбирается. А на самом деле просто хотел, чтобы я восхищалась его кошельком. Шуджи усмехнулся с этих слов. Коротко, без звука. Только уголки губ чуть приподнялись и опустились. — А ты поняла? — Я сомелье. Это моя работа.              — Лоран звонил, — после долгой паузы Вив перевела тему. Она взяла бокал, тот, который уже был чистым, который протёрла минуту назад. Протёрла снова. Медленно, тщательно, как будто от этого зависело что-то важное. Тряпка скользила по стеклу, оставляя за собой прозрачные полосы. — Спрашивал, когда мы приедем. — Что ты сказала? — спросил Ханма. — Сказала, что не знаю. Что ты занят. Она поставила бокал на полку. Ровно, рядом с другими. Взяла следующий из стопки, которая ждала своей очереди. — Я занят, — кивнул он. — Знаю.       Она отпила вино. Небольшой глоток. Вино было тёплым, мягким, оно уже стояло открытым полчаса, успело подышать. Она не чувствовала вкуса. Не потому, что вино было плохим. Потому что думала о другом. — Он передавал привет, — кивнула девушка. — Сказал, что у него появилось новое вино из Бургундии. После поставила бокал и повернулась к нему. — Хочет, чтобы ты попробовал. — Я не разбираюсь в вине. — Ты уже разбираешься. Просто не хочешь в этом признаваться. Он не ответил. Сидел, сжимая свой бокал, и смотрел в окно. На солнце. На людей. На машины. Она знала, что он думает о чём-то, но не стала спрашивать. — Шуджи, — начала та. — Мм. — Ты когда-нибудь пробовал бургундское? — Нет, — сказал тот. — Оно отличается от бордо. Она взяла свой бокал, поднесла к свету. Вино блестело — тёмно-рубиновое, почти чёрное в тени, но яркое, когда на него падало солнце. — Мягче, — улыбнулась Вив. — Тоньше. В нём нет той дубильности, которая есть в бордо. Оно не бьёт по языку. Оно обволакивает. — Как? — спросил он. — Как шёлк, — ответила та. — Или как тишина после долгого дня. Он смотрел на неё. — Ты придумываешь. — Нет. Это правда. Вивьен поставила бокал. — Его нужно пить не спеша, не торопясь. Дать ему раскрыться. Потому что, если пить быстро не почувствуешь ничего. Только кислый привкус и сожаление. — Я ничего не пью не спеша. — А вино? Он помолчал. Секунду. Две. Три. — Вино да. Она улыбнулась. — Значит, научился. — Ты научила.       Солнце светило через витрину, и лицо Шуджи было наполовину в тени, наполовину в золотистом свете. Он сидел неподвижно, как статуя, но его глаза — они были живыми. Она хотела сказать что-то ещё. Что-то важное. Но слова не шли. Вместо этого та опустила глаза, взяла свой бокал. Провела пальцем по ободку, он издал тонкий, едва слышный звон. — Я вчера читала про один ресторан в Йокогаме. Он повернулся к ней. Уже успел отвернуться к открытым окнам. — Там, говорят, потрясающая винная карта. Есть вина, которых нет больше нигде в Японии. Бордо 1982 года. Бургундские из виноградников, которых уже не существует. Шампанское из лимитированных партий. — Какой ресторан? — «Le Ciel». Принадлежит какому-то китайскому бизнесмену. Чэнь, кажется. Он импортирует алкоголь, у него своя сеть. Говорят, он скупает лучшие коллекции по всему миру. Если вино где-то появляется, он узнаёт об этом первым. Ханма замер. — Чэнь Вэй? — Да. Ты его знаешь? — она подняла бровь. — Слышал, — пожал плечами Шуджи. Она не стала спрашивать, где. Не стала спрашивать, от кого. Просто продолжила: — Говорят, у него в погребе есть бутылки, которые не найти даже в Париже. Даже в винных подвалах Лувра. — брюнетка улыбнулась, мечтательно, как говорят о путешествиях, которые никогда не сбудутся. — Я бы хотела посмотреть. Просто посмотреть. Даже не пробовать.       Она не знала. Не знала, что это имя ему дал Кисаки утром. Не знала, что этот ресторан не просто ресторан. Не знала, что она только что дала ему ключ. Он мог бы поехать один. Мог бы поговорить с Чэнем без неё. Мог бы сделать всё сам. Но она сказала «я бы хотела посмотреть». И он подумал: почему нет? — Хочешь поехать?       Она замерла. Бокал замер в её руке, на полпути ко рту, на полпути к стойке. Она смотрела на него, не понимая. В его глазах не было шутки. Не было игры. Он говорил серьёзно. — Куда? — спросила она. — В Йокогаму. В этот ресторан. Она поставила бокал. Медленно, чтобы не звякнуть. — Ты серьёзно? — спросила она. — Да. — Зачем? — Ты хочешь посмотреть на вино, — сказал он. — Я хочу поговорить с хозяином. — О чём? — О бизнесе.       Она смотрела на него. Долго. В его лице не было ничего, ни намёка, ни улыбки, ни даже той холодной пустоты, которая была обычно. Он был просто спокоен. — Ты хочешь… — Вив замолчала, подбирая слова. — Faire d’une pierre deux coups. — Что это значит? —Делать одним камнем два удара. Сделать два дела одновременно. — Красиво. Она покачала головой. — Ты всегда так делаешь? — Когда получается. — И часто получается? — Часто. Вивьен смотрела на него. Потом взяла бокал, допила вино одним глотком. Поставила на стойку. — Когда едем? — спросила та, тут же. — Завтра. В шесть. Стекло бокала блестело в её руках, отбрасывая маленькие зайчики на стойку. Она смотрела на них, но не видела. Она думала о том, что он сказал. О ресторане. О Чэне. О том, что он повёз её с собой.       В баре было тихо, только их дыхание и далёкий шум улицы.

Эбису, 17:58.

Завтра.

      Ровно в шесть он подъехал к её дому.       Чёрный «Лексус» — тот самый, без опознавательных знаков, с тонированными стёклами, бесшумно остановился у тротуара. Ханма был за рулём. Один. Без водителя. Он вышел из машины. Поправил пиджак — тёмный, строгий. Сегодня он снова был в костюме. Не потому, что хотел. Потому что ехал к Чэню. Костюм был частью брони, как кожаная куртка, как татуировки, как имя, которое заставляло людей замолкать.       Район Эбису жил своей жизнью — не такой шумный, как Синдзюку, не такой элегантный, как Гиндза. Здесь были маленькие магазины, уютные кафе, старые дома вперемешку с новыми многоэтажками. Пахло жареным мясом из лавки через дорогу, выхлопными газами и цветами, кто-то на балконе выращивал гардении. Дом Вивьен стоял в глубине жилого квартала, в стороне от главной улицы. Пятиэтажное здание из серого бетона, с балконами, на которых сушилось бельё. Никакой вывески. Никаких опознавательных знаков. Обычный жилой дом в районе, где жили обычные люди. У входа росла старая сакура. Не та, что в парках, не та, что привлекает туристов, просто дерево, которое посадили когда-то давно и забыли. Оно уже отцвело, но листья были густыми, зелёными, и ветер шевелил их, создавая тихий, успокаивающий шум. Солнце клонилось к закату. Небо было розовым, оранжевым, фиолетовым. Облака висели низко, подсвеченные снизу, и казались почти живыми. Фонари ещё не зажглись, но воздух уже становился прохладным — тот особенный вечерний холод, который появляется, когда солнце садится, а ночь ещё не наступила.       Ханма стоял у подъезда, смотрел на небо. Думал о том, что будет в ресторане. О Чэне. О разговоре. О том, как она будет смотреть на вина. И докурив сигарету вошел внутрь, той ночью она показала ему, где находиться ее квартира, а он, почему-то запомнил. Нажал на кнопку звонка. Внутри раздался мелодичный звон, короткий, вежливый.       Она стояла на пороге, и он замер. Не потому, что испугался. Не потому, что удивился. Потому что она была красивой. Не просто красивой, сегодня она была другой. Она нарядилась. Сильно нарядилась. Как будто ехала не в ресторан, а на бал.       На ней были лёгкие брюки бежевого цвета, мягкие, струящиеся, они облегали её бёдра и расходились книзу, как вода. Широкий тканевый пояс был затянут на талии, подчёркивая её тонкую фигуру. Рубашка с рукавами-фонариками, чуть прозрачная, переливалась на свету, открывая плечи и ключицы. Несколько верхних пуговиц были расстёгнуты, и он видел золотую цепочку на шее, тонкую, изящную, с маленьким кулоном в виде звезды. В ушах серьги, тоже золотые, они блестели, когда она поворачивала голову. Волосы распущены. Тёмные, с рыжеватым отливом из-за лучей, они падали на плечи лёгкими локонами, чуть растрёпанными, как будто она только что провела по ним пальцами. Пахли чем-то сладким, может быть, цветами, может быть, летом.       Увидев его, она тут же улыбнулась. — Ты приехал! — голос был звонким, радостным. — Я уже думала, ты передумаешь. — Я не передумал.       Он смотрел на неё. На её одежду. На её волосы. На золотые украшения, которые блестели в лучах заходящего солнца. Не мог отвести взгляд. — Ты… — начал он и замолчал. — Что? — Ты очень красивая сегодня. Она улыбнулась шире. — Спасибо, я старалась. Ресторан дорогой, а я не хотела выглядеть как… — Как кто? — переспросил тот. — Как сомелье из бара. — Ты выглядишь как… — он замолчал, не мог найти слов. — Как модель. — Ты говоришь глупости. — Вив засмеялась с легкой улыбкой на лице. — Нет, — повторил тот. — Правду.       Она проскользнула перед ним, вышла на крыльцо и захлопнула дверь. Спустилась по ступенькам быстро, почти вприпрыжку. Её локоны подпрыгивали в такт шагам, золотые серьги блестели в лучах солнца.       Когда они подошли к машине Шуджи открыл дверь, переднюю, пассажирскую.       Вивьен не села сразу. Остановилась, осмотрела на машину. Чёрный блестящий кузов, на котором отражались облака и розовое закатное небо. Тонированные стёкла, за которыми ничего нельзя было разглядеть. Кожаный салон, который виднелся в открытой двери — тёмный, дорогой, пахнущий чем-то незнакомым. — Это твоя машина? — Нет, — сказал он. — Кисаки. — Он дал тебе её на время? — Да. Она усмехнулась, коротко, без насмешки. — Хорошая машина, — кивнула. — Дорогая. — Садись. Девушка не двинулась. Стояла, разглядывая салон. — Я никогда не ездила в таких машинах. — Теперь поедешь.       Салон встретил её запахом кожи и дорогого освежителя, приторно-сладкого, почти неуловимого. Кожаные сиденья, мягкие, как масло. Деревянные вставки на панели, тёмные, отполированные до блеска. Маленький телевизор в подголовнике переднего сиденья. Рычаг переключения передач, обтянутый кожей. Подсветка на потолке — маленькие лампочки, которые горели тусклым, тёплым светом. — Здесь как в самолёте. — Что? — не понял он. — Первый класс. Он посмотрел на неё. — Ты летала первым классом? — Нет, — повертела головой та. — Но представляю. Вив провела пальцем по панели аккуратно, как будто боялась оставить царапину. Палец скользнул по гладкому дереву, потом по хромированной окантовке. — Шуджи, ты умеешь водить такие машины? — Эту машину я умею водить. — Такие машины водят с водителем. — Сегодня без водителя. Она посмотрела на него. В её глазах мелькнуло что-то, может быть, удивление, может быть, восхищение.       Двигатель заурчал тихо, почти бесшумно. Только лёгкая вибрация, которую можно было почувствовать, если прислушаться. Она потянула ремень безопасности. Он скользнул по её рубашке, по прозрачной ткани, по плечу, по ключице. Ремень чуть сдвинул воротник, открывая золотую цепочку на шее. Та поправила его машинально, не глядя. Но Ханма заметил. Мельком, краем глаза. Ремень лег на её грудь, подчёркивая изгибы. Он отвел взгляд.       Машина тронулась.       В салоне было тихо, только шум шин и приглушённый гул города. Кондиционер работал бесшумно, и воздух был прохладным, свежим. Окна закрыты, и уличный шум не проникал внутрь. Она сидела на переднем сиденье, откинувшись на спинку. Смотрела в окно на дома, на деревья, на людей, которые шли по своим делам. На детей, которые бежали из школы, с портфелями за спиной. На старушек, которые несли сумки с продуктами. — Ты представляешь, — начала девушка. — Я всю ночь не спала. Она говорила быстро, захлёбываясь словами, как будто боялась, что он перебьёт. — Всё думала об этих винах. Бордо 1982 года. Говорят, это один из лучших винтажей века. Дожди летом, солнце осенью. Виноград созрел идеально. — она повернулась к нему. — А бургундские с виноградников, которых уже нет. Их выкорчевали в девяностых. Теперь там поля с пшеницей. — Жалко, —кивнул тот. — Очень. Это вина, которые нельзя купить. Их можно только найти. У коллекционеров. На аукционах. Она снова посмотрела в окно. — Говорят, у него есть Шато д’Икем 1976. Ты знаешь, что это? — Нет. — Это легендарное вино. Сладкое. Золотое. Его называют «королём сладких вин». Я читала о нём в книгах. Видела фотографии. Но никогда не пробовала. Ханма смотрел на неё, на её профиль, на её локоны, которые падали на плечи, на её руки, которые жестикулировали, когда она говорила, её глаза блестели. — Ты рада. — Очень, — кивнула та. — Ты даже не представляешь. Вив подалась вперёд, положив руки на спинку его сиденья. Её лицо было рядом, и он чувствовал её дыхание, тёплое, лёгкое. Оно касалось его шеи, его волос. — А ты, — сказала она. — Ты что хочешь сделать? — Поговорить с хозяином. — А потом? Он помолчал. — Потом посмотрю на тебя. Как ты пьёшь вино. Она улыбнулась. Шуджи не видел её улыбки, но слышал. В её голосе. — Хороший план.       Солнце почти село. Небо было тёмно-синим, почти чёрным, только на западе, там, где горизонт встречался с землёй, оставалась тонкая оранжевая полоска — последний след ушедшего дня. Она таяла на глазах, становясь всё уже, всё бледнее, и вот только ниточка света отделяла небо от земли. Фонари зажглись. Сначала один, потом другой, город засветился жёлтыми, белыми, красными огнями. Окна домов, вывески магазинов, фары встречных машин — всё смешалось в один сверкающий поток. Неон горел ярко, отражаясь в стёклах и в лужах, оставшихся после вечернего дождя, которого они не заметили.       Ханма смотрел на дорогу. На разметку, которая убегала под колёса. На светофоры, которые загорались красным, жёлтым, зелёным. На машины, которые обгоняли их справа и слева. Но думал о ней. О том, как она стояла на пороге. Как свет падал на её лицо, делая кожу золотистой. Как её локоны падали на плечи — тёмные, чуть растрёпанные. Как золотые серьги блестели на солнце — два маленьких огонька, которые двигались вместе с ней.       Она нарядилась. Для него. Для ресторана. Для этого вечера. Он не говорил, что нужно. Не намекал. Она сама выбрала это. Эти украшения. Эти туфли, на которые он смотрел, когда она спускалась по ступенькам — бежевые, на низком каблуке, с тонкими ремешками. Она хотела выглядеть красивой.       Он чувствовал, как напряжение, которое держало его весь день, потихоньку отпускает. Оно сидело в нём с утра — тяжёлое, липкое, как смола. С того самого разговора с Кисаки. С того момента, как он взял листок с именем Чэня. Оно стягивало плечи, заставляло пальцы сжиматься в кулаки, даже когда он не думал об этом. Оно было с ним в машине, когда он ехал к её дому. Оно было с ним, когда он поднимался по лестнице. Оно было с ним, когда он нажимал на кнопку звонка.       А теперь уходило. Плечи стали мягче. Пальцы на руле не такими жесткими. Дыхание глубже, ровнее. Он не заметил, когда это произошло. Просто вдруг понял, что ему легко. Не то чтобы хорошо — легко. Как будто кто-то снял с него тяжёлый рюкзак, который тот носил так долго, что забыл о нём. — Вив, — сказал он. — Мм. Она сидела на переднем сиденье, откинувшись на спинку. Смотрела на огни города, которые проплывали мимо. Её профиль был освещён светом приборной панели. — Ты очень красивая сегодня, — сказал он снова. — Ты уже говорил. — Повторю. Она засмеялась. Тихо, мягко. Её смех был как тёплая вода, он обволакивал, согревал, заставлял забыть о том, что было до. — Ты странный, — улыбнулась та. — Я знаю. Вив положила руку ему на плечо. Легко, почти невесомо. Он чувствовал тепло её пальцев даже через ткань пиджака. — Мы хорошо проведём время, — сказала она. — Ты увидишь. — Увижу.       Город проплывал за окном. Эбису остался позади, потом Сибуя, потом шоссе, ведущее в Йокогаму. Неон горел ярко, но здесь, в машине, было темно и тихо. Только её дыхание и шум шин.       Ханма смотрел на дорогу. Ровную, чёрную, уходящую вперёд. На огни встречных машин, которые проносились мимо, оставляя за собой светящиеся полосы. На указатели, которые сообщали, сколько километров осталось до Йокогамы. Он не знал, что будет в ресторане. Не знал, как пройдёт разговор с Чэнем. Не знал, придётся ли ему делать то, что он не хотел делать. Но знал, что она будет рядом. И этого было достаточно.       Вивьен убрала руку с его плеча. Потянулась, как кошка после долгого сна. Её рубашка натянулась на груди, и он заметил — мельком, краем глаза. — Шуджи, мы скоро приедем? — Чуть меньше часа, — кивнул старший. — Хорошо. — она снова откинулась на спинку и закрыла глаза. — Ты устала? — Немного, — сказала она. — Но это приятная усталость. — От чего? — От ожидания. Он посмотрел на неё. Она не открывала глаз, её ресницы — длинные, тёмные, чуть дрожали. — Ты всегда так ждёшь? — спросил тот. — Что? — Вкусное вино. — Всегда. Но сегодня особенно. — тут же улыбнулась девушка. После открыла глаза и посмотрела на него. — Я же с тобой.       Он смотрел на дорогу. Они ехали дальше. В тишине. В темноте. В тепле, которое они создавали вдвоём.

Йокогама, 19:25.

      Ресторан «Le Ciel» стоял на набережной Йокогамы, в самом сердце района, где неон встречался с морем, а огни города отражались в тёмной воде залива.       Здание было трёхэтажным из стекла и бетона, с огромными панорамными окнами, за которыми угадывались силуэты людей, бокалы и мягкий золотистый свет. С первого взгляда нельзя было сказать, что это ресторан — слишком строго, слишком дорого. Скорее музей. Или частная галерея. Стены из серого бетона были гладкими, почти холодными на вид, но окна светились теплом — жёлтым, уютным, многообещающим. На третьем этаже горели люстры, не такие огромные, как в холле, но такие же хрустальные. Их свет падал на улицу, на парковку, на чёрный асфальт, создавая длинные тени. Вход был скрыт за стеклянным козырьком. Над ним — вывеска из нержавеющей стали: «Le Ciel». Буквы были тонкими, изящными, почти невесомыми. Они не бросались в глаза, если не смотреть.       Перед входом небольшая парковка, вымощенная чёрным камнем. Камни были ровными, гладкими, без единой трещины. Между ними не росла трава. Ничего лишнего. Только дорогие машины, чёрные, с тонированными стёклами. По бокам аккуратно подстриженные кусты. Кто-то тратил много времени и денег, чтобы они выглядели именно так — не выше, не ниже, не шире, чем нужно. Между кустами маленькие фонари, похожие на светлячков. Их свет был мягким, белым, почти незаметным, но достаточным, чтобы осветить дорожку.       Швейцар стоял у двери. Он был высоким, седым, в длинном тёмно-синем пальто, перетянутом в талии ремнём. Пальто было сшито на заказ — это было видно по тому, как оно сидело. Прямой, как солдат на посту, он смотрел прямо перед собой. Не на гостей. В пустоту.       «Лексус» замер у края парковки — бесшумно, плавно. Двигатель замолк, и тишина накрыла салон, как одеяло. Только где-то далеко, за стеклом, слышался приглушённый гул города: машины, люди, ветер. Ханма выключил фары. Свет погас, и стало темнее. Только свет фонарей — мягкий, белый, падал на капот, на стекло, на его руки, лежащие на руле.       Он повернулся к Вивьен. Она сидела на переднем сиденье, откинувшись на спинку. Смотрела в окно, на ресторан. Её глаза были широко открыты, в них отражались огни. — Мы приехали. Она не ответила. — Вив, — повторил Шуджи. — Да, — прошептала она. — Я вижу. Вивьен не двигалась. Сидела, смотрела, как заворожённая. — Ты в порядке? — Да, — повторила она снова. — Просто… я не ожидала. — Чего? — Что это будет так… красиво. В её глазах было что-то, чего он не видел раньше. Не восторг. Не удивление. Что-то другое. Похожее на благоговение. — Ты знал? — спросила она. — Что он такой? — Знал, — кивнул старший. — И не сказал? — Хотел сделать сюрприз.       Он вышел из машины.       Ночной воздух был прохладным, влажным. Пахло морем — солью, водорослями, чем-то далёким и свежим. Ветер дул с залива, лёгкий, почти невесомый. Он шевелил его волосы, когда тот выходил.       Ханма обогнул машину. Открыл перед ней дверь. Она вышла. Поправила воротник рубашки — машинально, не глядя. Её туфли ступили на чёрный камень, и на секунду та замерла, проверяя, не шатается ли каблук.       Шуджи подал ей руку. Она взяла. Её пальцы были холодными — не от холода, от волнения. Он сжал их. — Идём? — Идём, — кивнула девушка.       Швейцар увидел их издалека. Не повернул головы, не изменил позы, просто скользнул взглядом по их фигурам, оценил, запомнил. Когда они подошли, он открыл дверь. Без лишних слов. Без поклона. — Добрый вечер, — сказал тот. — Прошу.       Внутри было тепло, тихо, пахло цветами и дорогим деревом. Полы из чёрного мрамора, настолько отполированного, что в них отражались люстры. Люстры были огромными, хрустальными, они свисали с высокого потолка, переливаясь всеми цветами радуги. Их свет падал на стены, обитые шёлком цвета слоновой кости, на картины в тяжёлых рамах, на кожаные кресла, стоящие вдоль стен. Вивьен остановилась. Смотрела. — Шуджи, — сказала она. — Мм. — Здесь как во сне. — Это хороший сон? — спросил он. — Пока не знаю. Но он очень красивый. Она сжала его руку.       Гардеробщица — женщина лет пятидесяти, в чёрном платье, с идеальной укладкой, ждала их у входа. Она улыбнулась вежливо, профессионально. — Позвольте.       Вивьен сняла свою лёгкую куртку, которую он не заметил, когда та выходила из дома. Куртка была тонкой, почти прозрачной. Гардеробщица приняла её, повесила на плечики, убрала в шкаф.       Из-за угла вышла хостес. Молодая женщина лет двадцати пяти, с идеальной укладкой и спокойным, профессиональным лицом. На ней было длинное чёрное платье с открытыми плечами, на шее тонкая нитка жемчуга. Она улыбнулась вежливо, без лишних эмоций. — Добрый вечер, — кивнула девушка. — Прошу за мной. Она повернулась и пошла к лестнице.       Ступени были широкими, пологими — не тесная лестница в старом европейском ресторане, а парадный марш, где каждая ступенька была удобной, а перила отполированными до блеска. Ступени были обтянуты ковром, тёмно-бордовым, мягким, толстым. Шаги тонули в нём, не издавая ни звука.       Вивьен шла чуть позади Ханмы. Смотрела на его спину, широкие плечи, пиджак, который сидел идеально. Он не оглядывался. Знал, что она идёт. — Шуджи, — сказала Вив тихо. — Ты давно забронировал столик? — Вчера. — Вчера? — переспросила она. — Сюда же трудно попасть. Я читала, что запись может идти за месяц. Если повезёт. — Может быть, — пожал плечами старший. — Как ты… — Просто позвонил.       Она не стала спрашивать дальше. Догадалась. Кисаки. Имя. Деньги. Власть. В этом городе для таких людей не существовало слова «нельзя».       На втором этаже их встретил метрдотель. Высокий, седой, в идеально выглаженном смокинге. Не смокинге — фраке. Белый галстук-бабочка, белые перчатки. Он стоял у входа в зал, прямой, как струна. Хостес сделала шаг в сторону, уступая ему место.       Метрдотель посмотрел на Ханму, потом на Вивьен. Его взгляд скользнул по её костюму, по украшениям, по волосам — быстро, профессионально. Оценил. — Ханма-сан, — сказал он. — Рад приветствовать вас. Ваш столик готов.       Он не сказал «как приятно вас видеть» или «добро пожаловать». Это было правильным тоном — не слишком подобострастно, не слишком холодно.       Зал был просторным, но не огромным. Семь столиков, не больше. Каждый на расстоянии, чтобы разговоры не смешивались, чтобы каждый гость чувствовал себя единственным. Столики были накрыты белыми скатертями, такими белыми, что они светились в полумраке. Серебро блестело, хрусталь переливался. В центре каждого столика маленькая ваза с одной розой. Красной, белой, розовой — в зависимости от заказа. Метрдотель вёл их к окну, и по пути Вивьен заметила: у столика у окна — белая роза. — Ваш столик, — сказал метрдотель.       Он отодвинул стул для Вивьен. Она села. Ханма сел напротив.       Столик был маленьким, круглым. Белая скатерть свисала до самого пола, скрывая ножки. В центре ваза с одной розой. Белой, свежей, с каплями воды на лепестках. Роза пахла сладко, нежно, но запах не был навязчивым. Два прибора. Две салфетки, сложенные веером. Два бокала — один для воды, другой для вина. Бокалы были тонкими, почти невесомыми. Если провести пальцем по краю, он зазвучит, как камертон.       Серебро блестело, вилки, ножи, ложки. На каждом приборе монограмма ресторана: две буквы — «L» и «C», переплетённые в узор.       Рядом — окно во всю стену.       За ним — залив. Тёмная вода, в которой отражались огни города. Где-то далеко, на противоположном берегу, горел неон. Он мигал, переливался, создавая причудливые узоры на поверхности воды. Вивьен смотрела в окно. — Красиво. — Да, — кивнул Ханма. Она перевела взгляд на него. — Ты здесь был? — Нет. — Тогда откуда ты знал про этот столик? — Попросил лучший. Она улыбнулась. — Ты самоуверенный. — Я знаю, — кивнул тот.       Метрдотель пододвинул им меню. Толстые кожаные папки с золотым тиснением. На обложке тот же узор из двух букв: «L» и «C», переплетённые в изящную вязь. Кожа была мягкой, тёплой на ощупь, дорогая, итальянская.       Вивьен открыла свою. Страницы были плотными, матовыми, с золотым обрезом. Буквы серебряные, изящные, они словно парили над бумагой. Пахло типографской краской и чем-то ещё, может быть, дорогим пергаментом. — Винная карта отдельно, — сказал метрдотель.       Он положил перед Вивьен тонкую книгу в тёмно-синей обложке. На ней не было ни букв, ни узоров, только гладкая ткань, приятная на ощупь, как бархат, но более плотная. Обложка была прохладной, и её пальцы чуть задержались на ней. — Шеф-сомелье подойдёт через несколько минут, — он поклонился и отошёл. Бесшумно, как тень. Ни скрипа, ни шороха. Только лёгкое движение воздуха.       Вивьен открыла винную карту. Её глаза пробежали по страницам. Сначала медленно, вчитываясь в названия, винтажи, регионы. Потом быстрее, узнавая то, о чём читала в книгах, о чём мечтала, о чём никогда не говорила вслух. Потом остановилась на одной из страниц и замерла. Палец замер на строчке. Она не дышала. — Здесь есть всё, — прошептала девушка. — Что? — не понял он. — Бордо 1982. Бургундские с виноградников, которых уже нет. Шато д’Икем 1976. Всё, о чём я говорила.       Она подняла голову. Посмотрела на него. В её глазах было что-то, чего он не видел раньше. Не благодарность. Не удивление. Что-то большее. — Это ты сделал? — Я просто позвонил, — вновь пожал плечами Шуджи. — Спросил, есть ли у них эти вина. — И они сказали да? — Они сказали, что я могу приехать и попробовать. — Просто так? — спросила она. — Не просто так. Она ждала. Он молчал. — И что ты им сказал? — не выдержала Вив. — Сказал, кто я, — выдохнул парень. — И всё? — И сказал, что приеду с женой. Она замерла. — С женой? — переспросила та. — Да.       Она не знала, что ответить. Её щёки чуть порозовели, в полумраке зала, при свете свечей, это было заметно только если смотреть внимательно. Он смотрел.       Потом подмигнул. Коротко. Почти незаметно. — Шучу, — ухмыльнулся Ханма. — Ты… — выдохнула она. — Ты не умеешь шутить. — Умею. — Нет. — Только что пошутил. — тот вновь подмигнул, но уже после отвёл взгляд.       Шеф-сомелье подошёл через пять минут. Они не заметили, как он появился — в этом ресторане все двигались бесшумно, как тени. Метрдотель, официанты, хостес, все скользили по залу, не нарушая тишины, не привлекая внимания.       Он просто возник рядом со столиком — высокий, подтянутый, лет сорока, с короткой стрижкой и внимательными глазами. На нём был идеально выглаженный костюм, тёмно-синий, с серебряной булавкой на лацкане. Белая рубашка, чёрный галстук. Никаких лишних деталей.       В руках он держал бутылку. Тёмное стекло, почти чёрное, сквозь которое ничего нельзя было разглядеть. Простая этикетка — кремовая, с чёрными буквами, без картинок, без золота. Только название виноградника, винтаж и имя производителя. Никаких украшений. Скромно. Дорого. Настоящие деньги не нуждаются в блеске. Он поклонился — сначала Ханме, потом Вивьен. — Мадам, — сказал он, обращаясь к Вивьен. — Ханма-сан просил показать вам лучшее, что у нас есть. Это Шато д’Икем 1976. Он произнёс название медленно, с французским акцентом, почти благоговейно.       Вивьен смотрела на бутылку. Не могла отвести взгляд. Её глаза расширились. Губы чуть приоткрылись. Она смотрела на этикетку, на тёмное стекло, на сургучную печать на горлышке — красную, с гербом замка. — Это… — прошептала она. — Да, — кивнул сомелье. — Оригинал. Хранился в подвалах замка до 1995 года. Потом был продан на аукционе. У нас он уже десять лет. — Я читала о нём, в книгах. Видела фотографии. Но никогда… Она не закончила. — Вы хотите открыть её? — спросил сомелье. Она посмотрела на Ханму. Он не спросил её. Не посмотрел в её глаза. Просто сказал: — Да. — Ты уверен? — переспросила она. — Это стоит… — Я уверен, — сказал он. Она хотела сказать что-то ещё. Слова застряли в горле.       Сомелье открыл бутылку. Он делал это медленно, с ритуалом, который был старше его самого. Сначала срезал фольгу, ровно, без заусенцев. Потом протёр горлышко белой тряпкой. Потом достал штопор, старый, с деревянной ручкой, потемневшей от времени. Пробка вышла с тихим хлопком, не громким, не резким, а мягким, как вздох. Сомелье поднёс пробку к носу, понюхал. Кивнул. — Хорошо сохранилась, — сказал он.       После налил немного в бокал Вивьен, ровно настолько, чтобы она могла оценить цвет и аромат. Бокал был большим, тюльпанообразным, на тонкой ножке. Вино полилось медленно, густо, как сироп.       Вивьен взяла бокал. Её пальцы чуть дрожали. Она поднесла его к глазам, посмотрела на свет. Вино было золотым. Не жёлтым, не янтарным — золотым. Тёплым, глубоким, как жидкое солнце. В нём отражались огни и казалось, что внутри бокала горит маленький светильник. — Это самое красивое вино, которое я когда-либо видела. Она понюхала. Закрыла глаза. Её веки дрожали. Ноздри чуть расширились, она втягивала аромат, не спеша, не торопясь. — Мёд, — кивнула та. — Старый мёд, который хранился в дубовой бочке. Абрикос сушёный, не свежий. Что-то цветочное… липа? Нет, акация. Она открыла глаза. Посмотрела на сомелье. — Акация, — подтвердил он. — Вы очень точно чувствуете. — Я училась во Франции, — улыбнулась брюнетка. — В Бордо. Она сделала глоток. Маленький, почти незаметный. Губы коснулись вина, и она замерла. Не двигалась. Не дышала. Сидела, сжимая бокал, и смотрела в одну точку. Её глаза были открыты, но она ничего не видела. Видела только вкус. — Это… это не вино, — голос её был тихим, почти неслышным. — А что? — спросил Ханма. — Это поэма. Он смотрел на неё. На её глаза, которые блестели — не от вина, от чувств. На её губы, которые чуть дрожали. На её пальцы, сжимавшие бокал не сильно, но крепко, как будто она боялась уронить. Она улыбнулась. Грустно? Нежно? Он не понял. — Ты не понимаешь. — Понимаю, — сказал он. — Ты счастлива. — Да, — улыбнулась Вивьен. — Очень. Она отпила ещё. Небольшой глоток. Подержала вино во рту, давая ему раскрыться. Проглотила. Поставила бокал на стол. Взяла его руку. Её пальцы были тёплыми. Не холодными, как в машине. Тёплыми и мягкими. — Спасибо. Он кивнул. Она не отпускала его руку. Смотрела в окно. На залив. На огни. На неон, который отражался в тёмной воде.       Через минут десять Вивьен допила второй глоток. Поставила бокал. Она сделала это медленно, почти неохотно — как будто расставалась с чем-то дорогим. Бокал коснулся скатерти, и на белой ткани остался едва заметный след, тонкое кольцо от вина. — Я могла бы пить это вечность. — Ты не допила, — сказал Ханма. — Хочу растянуть удовольствие.       Она улыбнулась. Не той улыбкой, которой улыбалась клиентам в баре, профессиональной, вежливой. Другой. Тёплой. Почему-то виноватой.       Он смотрел на неё. На её пальцы, которые гладили ножку бокала. На её губы, на которых ещё оставался вкус вина. На её глаза, в которых отражались огни города. Она заметила его взгляд. — Что? — спросила та. — Ничего. — Ты смотришь. — Я всегда смотрю.       Она хотела сказать что-то ещё, но в этот момент дверь в зал открылась. Не та, через которую они вошли. Другая. Сбоку, из служебного коридора. Она открылась бесшумно, ни скрипа, ни щелчка, только лёгкое движение воздуха, которое почувствовал бы только тот, кто ждал.       Из неё вышел человек. Он был невысоким, чуть выше Вивьен, но на фоне Ханмы казался почти маленьким. Коренастым, плотным, с широкими плечами, которые обтягивал тёмный костюм без галстука. Короткая стрижка, тёмные волосы с сединой на висках. На пальце золотое кольцо с чёрным камнем. Гладким, отполированным, похожим на чёрное зеркало. На запястье часы. Тяжёлые, массивные, из белого золота. Такие, которые стоили больше, чем машина Кисаки.       Чэнь Вэй. Он не смотрел в их сторону. Шёл к столику у противоположной стены, где его уже ждал официант со стеклянной бутылкой воды, с серебряной крышкой. Чэнь что-то сказал официанту, коротко, не поворачивая головы. Тот кивнул и отошёл. Бесшумно, как и все здесь.       Чэнь взял бутылку. Налил воду в бокал. Сделал глоток. Потом поднял голову. Посмотрел в их сторону. На секунду их взгляды встретились. Ханма не отвёл глаз. Чэнь тоже. В этом взгляде не было вызова. Не было угрозы. Только холодное, спокойное любопытство. Два хищника, которые встретились на одной тропе и оценивают, стоит ли начинать драку.       Чэнь улыбнулся. Широко, дружелюбно, как старому знакомому. Как будто они уже были представлены друг другу, как будто между ними не было ничего, кроме приятных воспоминаний. Он подошёл. Шёл не спеша. Не торопясь. Его ботинки, чёрные, начищенные до блеска ступали по ковру бесшумно. Он остановился у их столика, чуть сбоку, не загораживая свет. — Ханма-сан, — начал он. — Какая неожиданность. Голос был низким, с лёгким акцентом. Он говорил по-японски чисто, почти без ошибок, но не так, как говорят те, кто вырос в Токио. Мягче. Медленнее.       Ханма не встал. Сидел, откинувшись на спинку стула, и смотрел на Чэня снизу вверх. Его лицо не выражало ничего. — Вы меня знаете? — спросил он. — Кто же вас не знает, — сказал Чэнь. — Бог смерти. Легенда.       Он произнёс это так, как произносят название дорогого вина, с уважением, с лёгкой иронией, но без насмешки. После перевёл взгляд на Вивьен. Она сидела прямо, сжимая в руках бокал. Её лицо было спокойным, но пальцы чуть побелели. — А это? — спросил Чэнь. — Моя жена, — кивнул Ханма.       Вивьен замерла на секунду. Не вздохнула. Не моргнула. Просто замерла, как будто время остановилось. После посмотрела на Ханму. Он не смотрел на неё. Смотрел на Чэня. Она ничего не сказала. — Очень приятно, — кивнул китаец. — Вы счастливый человек, Ханма-сан.       Чэнь протянул руку. Ладонь была широкой, с короткими пальцами. На указательном мозоль. Не от ручки. От оружия. — Я Чэнь Вэй. Владелец этого скромного заведения. Ханма посмотрел на руку после пожал. Пожатие было коротким, сухим. Никто не пытался показать силу. — Я слышал о вас, — кивнул Шуджи. — И я о вас, — сказал Чэнь. — Давно хотел познакомиться. — Я здесь отдыхаю. — Конечно, конечно, — закивал тот головой. — Я не буду мешать. Просто хотел представиться. Он улыбнулся, снова, той широкой, дружелюбной улыбкой.       Чэнь повернулся к Вивьен. Он сделал это не спеша, как будто давая ей время подготовиться. Его взгляд скользнул по её лицу — быстро, профессионально, без лишнего интереса. — Вы пьёте наше лучшее вино, — сказал он. — Шато д’Икем 1976. Отличный выбор. Произнёс название с лёгким акцентом, но без ошибок. Французские слова звучали в его устах твёрже, чем нужно, но он не коверкал их. — Спасибо, — кивнула Вивьен. Голос у неё был ровным, спокойным. Она не улыбнулась. Не опустила глаза. Смотрела на него прямо. Чэнь заметил это и уголки его губ чуть приподнялись. — Вы разбираетесь в вине? — Да, — сказала она. — Я сомелье. Чэнь поднял бровь. Не удивлённо, скорее с интересом. Как будто он нашёл что-то, что искал, но не ожидал увидеть так быстро. — Сомелье? — переспросил он. — В Токио? — Да. — Где? — В отеле «Парк Хаятт». Но это неважно. — быстро добавила та. Немного нервничала, было заметно, даже слишком. Чэнь усмехнулся. Коротко, без звука. Только уголки губ чуть приподнялись и опустились. — Скромница. Он посмотрел на Ханму. Тот не изменил выражения лица. — Хорошо, — кивнул старший. — Наслаждайтесь вечером. Всё, что вы закажете за мой счёт. Тот сказал это так, как будто речь шла о мелочи. О чаевых. О комплименте от шеф-повара. — Я не привык, чтобы за меня платили, — немного неловко улыбнулся Ханма. — Сегодня привыкнете. Китаец улыбнулся в ответ. Широко, дружелюбно. В этой улыбке не было ничего угрожающего, только уверенность человека, который привык, чтобы его предложения принимали. — Ханма-сан, — быстро добавил тот. — Если у вас будет время, я буду рад поговорить. Его голос был низким, спокойным, таким, который не повышают, даже когда угрожают. Он говорил не спеша, как будто у них было всё время мира. — У меня есть предложение, которое вас заинтересует. Не сказал какое. Не намекнул. Просто оставил это висеть в воздухе, тяжёлое, многообещающее, как запах дорогого табака. — Я здесь отдыхаю, — повторил Шуджи. — Я знаю, — кивнул Чэнь. — Поэтому и не настаиваю. Рука тут же полезла в карман, а после он протянул визитку. Два пальца — указательный и средний, держали карточку за угол. Бумага была плотной, тёмно-синей, с золотыми буквами. Ни адреса, ни телефона, только имя и одна строчка: «Импорт алкоголя. Рестораны. Инвестиции». Никакой должности. Никакого титула.       Ханма взял визитку. Посмотрел на неё. Повертел в пальцах. — Подумаю. Чэнь кивнул. Один раз. Коротко. — Хорошо, — он улыбнулся. Снова той широкой, дружелюбной улыбкой. — Наслаждайтесь вином, — после добавил.       Тишина.       Она опустилась на стол, как мягкое одеяло — не давящая, не тяжёлая, а просто… присутствующая. Слышно было, как за окном плещется вода залива, как где-то далеко сигналит машина, как поёт свою тихую песню хрустальная люстра под дуновением кондиционера.       Вивьен смотрела на дверь, за которой скрылся Чэнь. Её взгляд был неподвижным. Она не моргала. Просто смотрела на гладкую деревянную панель, на золотую ручку, на тонкую щель между дверью и косяком. Туда, где исчез этот человек с цепкими глазами и дружелюбной улыбкой. — Это тот? — Её голос был тихим. Не испуганным — спокойным, но с ноткой напряжения, которую мог уловить только тот, кто знал её голос так же хорошо, как он. — Да, — только кивнул Шуджи. — Он хочет с тобой поговорить. — Да. — О чём? — Не знаю. Она повернулась к нему. Посмотрела прямо. — Он сказал, что у него есть предложение. — Да. Она помолчала. — Ты пойдёшь? — Если захочу. — А если не захочешь? — Не пойду. Девушка смотрела на него. Искала в его глазах ответ, который он не произносил вслух. — Ты не можешь не пойти? — выдохнула та. — Не могу. В его голосе не было угрозы, не было страха только спокойная, холодная правда. Такая же, как он сам. Она не стала спрашивать дальше. Вместо этого перевела тему, по крайней мере попыталась: — Шуджи, ты назвал меня своей женой. — Да. — Опять шутишь? — в её голосе слышалась лёгкая усмешка, но глаза оставались серьёзными. — Нет, — ответил тот. — Это правда. Она смотрела на него. Он сидел напротив, откинувшись на спинку стула. Его руки лежали на столе, большие, сильные, с татуировками, которые виднелись из-под манжет. Он смотрел на неё спокойно, без тени улыбки. Но в глазах было что-то, чего она не видела раньше. Нежность? Нет. Что-то другое. Более глубокое. Более тихое. — Мы не женаты. — Ещё нет, — пожал плечами старший. Она покачала головой. — Ты невыносим. — Я знаю, — ответ он и улыбнулся. Не усмехнулся. Не криво, не насмешливо. Не той улыбкой, которой он пугал людей. Просто улыбнулся, уголками губ, чуть-чуть, едва заметно.       Она замерла. Она видела, как он улыбается. Редко. Очень редко. И каждый раз в самые неожиданные моменты. Когда она не ждала. Когда не просила. Вместо каких-то слов Вивьен взяла его за руку. Его пальцы были тёплыми, даже горячими. Она сжала их. — Шуджи, будь осторожен. — Всегда, — подтвердил парень.       Официант подошёл через несколько минут. Молодой человек лет двадцати пяти, с идеальной укладкой и белыми перчатками. Волосы зачёсаны назад, ни одного лишнего завитка. Перчатки сидели идеально, обтягивая пальцы, как вторая кожа. Он улыбался вежливо, профессионально, не навязчивой. Улыбка не касалась глаз, но это было нормой в таких местах. — Вы готовы сделать заказ? — спросил он. Голос был тихим, но отчётливым. Он говорил не слишком быстро и не слишком медленно, как учили. Вивьен посмотрела на Ханму. Он не смотрел на официанта. Смотрел на неё. — Ты будешь выбирать? — Нет, — сказал он. — Ты. — Почему? — Ты лучше знаешь.       Она улыбнулась и открыла меню. Меню было тяжёлым. Кожаная обложка, золотое тиснение, плотные матовые страницы с золотым обрезом. Пахло типографской краской и дорогой кожей — тем особенным запахом, который бывает только у очень дорогих вещей.       Вивьен перелистывала страницы медленно, не спеша. Она читала названия блюд, шевелила губами, иногда останавливалась и смотрела в одну точку, представляя вкус. Её палец скользил по строчкам, французские названия, японские, иногда английские. — Ты всегда так долго выбираешь? — спросил Шуджи. — Когда есть из чего, — ответила та. — В нашем баре меню на одной странице. — И что ты там выбираешь? — Обычно то, что ты будешь пить. Он усмехнулся. Она снова опустила глаза в меню. — Устрицы, — через пару минут начала та. — Здесь их подают с уксусом и луком-шалотом. Я читала об этом. — Ты читала об устрицах? — Я читаю о еде, которую никогда не пробовала. — Зачем? — Чтобы знать. На случай, если когда-нибудь попробую. Он смотрел на неё. — Сегодня этот случай. — Да, — кивнула девушка. — Сегодня. Она перевернула страницу. — Утка по-пекински. Говорят, здесь её готовят по старинному рецепту. Шеф-повар учился в Пекине. — Откуда ты знаешь? — Я читала отзывы. Когда ты сказал, что мы едем сюда, я всю ночь читала. — Всю ночь? — Почти. — она улыбнулась. Снова та же тёплая улыбка. — Овощи на гриле, просто. Но с их соусом… — она замолчала. — Что? — переспросил старший. — Говорят, он секретный. Шеф не раскрывает рецепт. — Ты сможешь разгадать? — Попробую. Шуджи тихо посмеялся. Она положила руки на папку. Посмотрела на официанта. — Мы возьмём устрицы на закуску. Шесть штук. Официант кивнул. Его ручка заскользила по блокноту быстро, беззвучно. — Потом утку по-пекински, — продолжила она. — На двоих. — Отличный выбор, — кивнул официант. — И овощи на гриле. — Какие именно? У нас есть спаржа, цукини, баклажаны, перец. — Все. Ассорти. Официант снова кивнул. — Что-нибудь ещё? Вивьен посмотрела на Ханму. — Ты хочешь что-то добавить? — спросила она. — Нет. — Тогда всё. — Отличный выбор, — повторил официант. Он поклонился. Не глубоко, но достаточно. Повернулся и отошёл. Бесшумно, как тень. Вивьен вновь посмотрела на Ханму. — Ты не против? — Я не знаю, что это, — ответил он. — Утка по-пекински. Ты никогда не пробовал? — Нет. — Тогда тебе понравится. — Откуда ты знаешь? — Я сомелье, я знаю, что к чему. Она сказала это с лёгкой гордостью, но без высокомерия. Просто констатировала факт. Он усмехнулся. Коротко, без звука. Только уголки губ чуть приподнялись и опустились. — Ты всегда так уверена? — Когда дело касается вкуса то да. — А когда не касается? Она подумала. — Тогда не всегда. — А сейчас? — спросил тот. — Вкус? — Сейчас вкус вечера, — улыбнулась она. — Он пока неизвестен. Но обещает быть хорошим. Ханма не ответил.       После того как официант ушёл, они остались вдвоём. Тишина опустилась на их столик. Слышно было, как за окном плещется вода залива, как где-то далеко сигналит машина, как поёт свою тихую песню хрустальная люстра под дуновением кондиционера.       Ханма смотрел в окно. За стеклом был залив — тёмная вода, в которой отражались огни города. Где-то далеко на противоположном берегу горел неон. Он мигал в такт музыке, которую никто не слышал.       Вивьен смотрела на него. Она смотрела на его профиль: твёрдый, спокойный, почти неподвижный. На его руки, которые лежали на столе. На его глаза, которые отражали огни залива. — Шуджи, — сказала она. — Мм. Он не повернулся. Но она знала, что он слушает. — Ты когда-нибудь был в таких ресторанах? — Нет. — Ни разу? — Ни разу. Она помолчала. — А на свиданиях? Он повернулся к ней. Не спеша. Сначала глаза, потом голова. Его взгляд был спокойным, но в нём мелькнуло что-то, может быть, удивление. Может быть, интерес. — Это свидание? — спросил он. — Я не знаю, — она замолчала на пару секунд. — Ты как считаешь? — Ну, наверное, — пожал плечами старший. Она улыбнулась. — Тогда ответь на вопрос. — На какой? — Ты был на свиданиях? — Нет, — сказал тот. — Никогда? — Никогда. — А со мной? — Это первое. Девушка смотрела на него и не верила. — Ты шутишь? — спросила тут же. — Нет. Она ждала. Он молчал. — Ты никогда не водил девушек в рестораны? — не унималась та. — Нет. — А что ты делал? — Работал. Она взяла бокал. Вино было тёплым, мягким. Оно пахло мёдом и абрикосом. Она сделала глоток, небольшой, почти незаметный. Поставила бокал. — А ты? — спросил он после небольшой паузы. — Что я? — Ты была на свиданиях? — Была, — ответила та. — Много? — Несколько. — И как? — Скучно, — пожала плечами девушка. — Все говорили о работе. О деньгах. О том, какая у них машина. Она помолчала пару секунд. — Один пришёл в кроссовках в дорогой ресторан, в очень дорогой ресторан. Я спросила, почему он в таком. Он сказал, что это дань моде. — И что ты сделала? — Ушла, — ответила та. — После устриц. — А устрицы он оплатил? — Да. Я хотя бы поела. Парень усмехнулся, почти без звука. — А я? — Что ты? — Я говорю о работе? — Нет. — О деньгах? — Нет. — О машине? — У тебя нет машины. — Есть. Кисаки даёт. — Ты не говоришь об этом. — Это плохо? — Нет, — улыбнулась Вив. — Это хорошо. Он не ответил.       Тишина снова опустилась на их столик. Но теперь она была другой. Той, которая бывает, когда два человека перестали быть чужими.       Ханма продолжал смотрел в окно. А Вив на него. — Шуджи, — начала та. — Ты рад, что мы здесь? Он подумал: — Да. — Правда? — Правда. Она тут же улыбнулась. — Я тоже.       Устрицы принесли через десять минут. Официант поставил тарелку на стол аккуратно, бесшумно.       Тарелка была белой, тяжёлой, с золотым ободком. На ней подушка из колотого льда. Лёд блестел, таял по краям, оставляя на тарелке прозрачные лужицы. На льду лежали устрицы. Шесть штук. Крупные, с перламутровыми створками, которые переливались на свету. Они пахли морем, не резко, а тонко, как будто кто-то открыл окно в рыбацкую деревню. Рядом дольки лимона, желтые, сочные, с капельками сока на кожице. Соус в маленькой серебряной вазе, красноватый, с крупинками перца и лука-шалота. И маленькая вилка с двумя зубцами.       Вивьен взяла одну устрицу. Её пальцы были аккуратными, движения отработанными. Она полила устрицу лимоном, несколько капель, не больше. Поднесла ко рту.       Ханма наблюдал за неё. Она проглотила. Закрыла глаза. Её ресницы чуть дрожали. — Это вкус моря. Свежесть. Соль. Йод. И что-то ещё. Не знаю. Но это вкус лета. Она посмотрела на него. — Ты будешь? — Нет, — ответил тот. — Почему? — Я не ем устриц. — Ты никогда их не пробовал? — Нет. — Тогда откуда знаешь, что не будешь? Она не отводила от него взгляд, буквально вгрызаясь. — Хорошо, — выдохнул он. — Дай. Она взяла одну устрицу, самую крупную, с самой блестящей створкой. Полила лимоном. Протянула ему. Он взял. Поднёс ко рту. Проглотил. Не жуя. Просто проглотил. — Ну? — спросила она. Он промолчал, а после ответил: — Скользко. — Это всё? — И солёно. — Ещё что-то? — И холодно. Она засмеялась. Взяла вторую устрицу. Полила соусом и проглотила. — Ну как? — Острее, — ответила девушка. — Уксус и перец перебивают вкус. Но это тоже интересно. — Какой лучше? — С лимоном, — кивнула она. — Так чувствуется море. Вив тут же, протянула ему третью устрицу. — Попробуй с соусом, — сказала она. — Не хочу. — Попробуй. Он взял. Проглотил. — Ну? — Вкуснее, — сказал он. — Правда? — Да. Она улыбнулась. — Ты начинаешь разбираться. — Я учусь.       Они съели все устрицы. Вивьен — четыре, Ханма — две. Она аккуратно складывала створки на край тарелки, он просто отправлял их в рот и проглатывал. — Ты даже не жуёшь, — заметила девушка. — Зачем? — Чтобы почувствовать вкус. — Я чувствую, — сказал он. — Что? — Море. Соль. Холод. Официант подошёл, а после убрал тарелку. — Утка будет готова через пятнадцать минут, — сказал тот. — Хорошо, — кивнула Вивьен. Официант поклонился и отошёл. — Тебе понравилось? — обратилась она к старшему. — Устрицы? — Да. — Нормально, — кивнул тот. — Нормально? — Не шедевр. Но съедобно. Она засмеялась. — Ты становишься критиком. — Я учусь.       Утку по-пекински принесли через полчаса. Они не заметили, как пролетело время — разговор о свиданиях, тишина, её рука в его руке. Официанты скользили между столиками, разнося еду и вино, но их никто не трогал. А после появился повар. Он вышел из служебного коридора: высокий, плотный, с широкими плечами. На нём был белый колпак и белый халат, перетянутый в талии. В руках держал большое блюдо, на котором лежала утка: золотистая, блестящая, с хрустящей кожей, которая лоснилась от мёда и специй. Он поставил блюдо на специальную подставку рядом с их столиком. Поклонился. Достал нож. Нож был большим, длинным, с деревянной ручкой. Лезвие блестело — острое, как бритва.       Повар начал резать. Он делал это медленно, с ритуалом, который был старше его самого. Первый разрез — вдоль грудки. Второй — поперёк. Потом тонкие, почти прозрачные ломтики, которые падали на тарелку, как лепестки. Кожа хрустела под ножом. Сок стекал на блюдо, смешиваясь с мёдом и пятью специями.       Пахло дымом, не резким, а тонким, как от костра, который прогорел и остался только запах углей, мёда: сладкого и густого. И что-то восточное, звёздчатый анис, корица, гвоздика. Вивьен смотрела на повара, но не видела его. Она втягивала аромат, закрыв глаза. — Это запах Пекина. — Ты была в Пекине? — Нет. Но представляю.       Повар закончил резать. Поклонился. Отошёл. Вивьен взяла блинчик. Он был тонким, почти прозрачным, слегка влажным от пара. Она положила его на тарелку. Намазала соусом тёмно-коричневым, густым, с крупинками кунжута. Потом взяла кусочек утки. Самый хрустящий, с золотистой корочкой. Положила на блинчик. Добавила огурец, тонкие полоски, которые хрустели между пальцами. И лук, зелёный, острый, нарезанный мелко. Она завернула всё это аккуратно, как конверт. Протянула Ханме. — Ешь, — сказала она. — Я сам могу. — Я знаю. Но я хочу, чтобы ты попробовал именно так. Он смотрел на неё. Потом взял. Надкусил. Блинчик хрустнул. Соус потек по пальцам. Он не вытер. Прожевал. Проглотил. — Ну? — спросила она. — Хорошо. — Хорошо? — Очень хорошо. — Я же говорила.       Ели те молча. Не потому, что нечего было сказать потому, что слова были лишними.       Вино закончилось, когда они доели утку. Вивьен сделала последний глоток. Поставила бокал. На дне осталось несколько капель — золотых, тёплых. Сомелье подошёл к их столику. Не тот, который открывал бутылку, другой. Моложе, с короткой стрижкой и внимательными глазами. На нём был идеально выглаженный костюм, белая рубашка, чёрный галстук. Он поклонился. — Принести ещё? Вивьен посмотрела на Ханму. — Хочешь? — спросила она. — Я не пью. А ты? — Я хочу запомнить это, — кивнула та. — Не надо больше. Сомелье кивнул. Поклонился. Отошёл. Бесшумно. Ханма посмотрел на неё. — Запомнить? — Да, — кивнула девушка. — Вкус. Аромат. Этот вечер. Твою улыбку. — Я не улыбался. — Улыбался. Один раз. Когда я сказала, что ты невыносим. Он не ответил, но Вив взяла его за руку. Пальцы были тёплыми, почти горячими. Она сжала их. — Шуджи. Спасибо. — За что? — За всё. Он смотрел на неё. — За утку? — За утку, — улыбнулась та. — За вино. За этот вечер. За то, что ты здесь. — Я всегда здесь. — Я знаю.       Она не отпускала его руку. Дальше они сидели молча. Огни за окном всё так же отражались в воде. Неон мигал на противоположном берегу. Где-то далеко сигналила машина, коротко, раздражённо.       Вивьен смотрела на их руки его большую, грубую, покрытую татуировками, и свою маленькую, с тонкими пальцами. — Знаешь, что я сейчас чувствую? — сказала она. — Что? — Что это не сон. — А что? — переспросил Ханма. — Реальность. Самая настоящая. Такая, в которую я не верила. Что можно быть счастливой. Он не ответил.

Йокогама, 22:21.

      Ночь была прохладной, влажной. Воздух после ресторана казался другим, не тем, спертым от кондиционеров и дорогого парфюма, а живым, настоящим. Пахло морем, солью, водорослями, чем-то далёким и свежим, как будто где-то за горизонтом только что прошёл дождь. Ветер дул с залива лёгкий, почти невесомый. Он не толкал, не давил, просто касался кожи, как напоминание о том, что мир существует и за пределами стеклянных стен ресторана.       Вивьен вышла первой. Ветер шевелил её волосы, тёмные локоны поднимались и опускались, как морские водоросли в приливе. Она не поправляла них. Не пыталась пригладить. Просто шла.       Швейцар стоял у двери, прямой, как солдат на посту. Он поклонился, не глубоко, но достаточно. — Хорошего вечера, — сказал он. Она кивнула. Ханма прошёл мимо, не взглянув. Они вышли на парковку.       Чёрный «Лексус» стоял на том же месте, где они его оставили, блестящий, чистый, как будто его только что вымыли. На капоте сверкали капли росы, мелкие, прозрачные, они переливались в свете фонарей.       Ханма подошёл к машине. Открыл перед ней дверь. Она не села. Остановилась. Посмотрела на него. Его лицо было спокойным, не тем спокойствием, которое бывает перед бурей, а настоящим, глубоким, какое бывает только у тех, кто знает, что всё идёт как надо. — Ты сегодня другой. — улыбнулась она. — Какой? — Спокойный. — Это плохо? — спросил тот. — Нет, это хорошо. Ты мне так больше нравишься. Вив сказала это слишком просто, как будто говорила о погоде. И села в машину. Шуджи ничего не ответил, только обошёл «Лексус», сел за руль. Завёл двигатель. Машина тронулась.       Они ехали молча. Город проплывал за окном — огни, неон, люди. Вивьен смотрела на них, но не видела. Она думала о вечере. О вине. Об улыбке, которую он подарил ей. О слове «жена». — Я тебе нравлюсь? — Прервала та тишину. Но он не ответил сразу. Смотрел на дорогу. Она же на него. Его профиль был освещён светом приборной панели, твёрдый, спокойный, красивый. — Да. — спустя долгое молчание Шуджи кивнул. — Сильно? — Слишком. — он снял руку с руля и положил на её колено. Тяжёлую, тёплую, с татуировками. Она ничего не ответила, и вернула свой взгляд обратно на город.