Глава 4.

Когда всё только началось, Саша ощущал физическое напряжение и тревогу каждый раз, когда выходил из укрытия на поиски еды и тех немногих знакомых, кого, возможно, не коснулась вспышка эпидемии. Он медленно брёл по улицам родного Петербурга, и сердце сжималось от увиденного. Брошенные автомобили, ставшие бесполезными грудами металла после столкновений, преграждали дороги. Разбитые окна магазинов и квартир на первых этажах свидетельствовали о набегах мародёров — кто‑то пытался добыть хоть что‑то ценное. Вокруг витала гнетущая тишина, изредка нарушаемая тихими голосами и сдавленным плачем. Люди прятались, боясь привлечь к себе внимание, — лишний звук мог навлечь на них ещё большую беду. В первую неделю скитаний Саша почти случайно встретил Дмитрия Ивановича. Тот тоже искал продовольствие — собирался отнести его тётке с сестрой, которые от страха даже к окнам подходить боялись. Мужчины обменялись короткими взглядами, полными понимания: в этом новом мире каждый боролся за выживание как мог. — Забрал к себе Гордееву с сыном, — негромко сообщил Рыжов, глядя куда‑то вдаль. — Опасно им одним, да и… пусть будет рядом. Саша лишь хмыкнул, отлично понимая невысказанные мотивы собеседника, но комментировать не стал. Вместо этого он спросил: — Как там Марина? Рыжов тяжело вздохнул, опустил взгляд и признался: — Не знаю… Так и не смог до неё дозвониться. Джокер промолчал. Он и сам не знал, где сейчас Солнцева, — да, признаться, и не слишком старался выяснить. В голове прочно засела одна мысль: он несёт ответственность за Лёню и Василису. Хотя бы в память о Вороне. Беспокойство о других людях он старательно отметал в сторону — если только они не были «его» людьми. Лёню Саша брал с собой на осмотр территории и сбор пропитания крайне редко. Чаще оставлял с Василисой — так было безопаснее. Но от этого одиночества на душе становилось ещё тяжелее. Будь сейчас рядом Шрам, было бы полегче. Вдвоём можно было бы и продуктов больше собрать, и происходящее обсудить, всё же друг был куда ближе, чем сводный брат и несостоявшаяся жена отчима вместе взятые, не говоря уже о всём остальном мире. Но Витале Джокер строго-настрого запретил возвращаться в город — слишком опасно. И теперь был вынужден перемещаться по улицам в одиночку. Пистолет в кобуре придавал хоть какую‑то уверенность, но её явно не хватало, чтобы чувствовать себя в безопасности. Информация об эпидемии и заражённых была на вес золота: всё, что удавалось найти в сети, выглядело крайне сомнительно. Однако со временем некоторые факты подтвердились — и они стали их основными правилами выживания: — днём передвигаться по улицам можно без особой угрозы; — ночью лучше не показываться на улице вовсе. За месяц к новым обстоятельствам существования пришлось привыкнуть. Тревога поубавилась, но осторожности Саша не терял. Он по-прежнему держал руку на пистолете, издалека заглядывал в подворотни и избегал заходить в здания даже днём — если внутри было слишком темно. Каждый шаг и поворот требовали предельной внимательности. Помимо еды, Джокер добывал и новости — крупицы информации, которые помогали хоть как‑то ориентироваться в происходящем. Однажды от полицейских, патрулирующих город, он случайно узнал, что спустя всего две недели после начала эпидемии все дороги в Петербург и близлежащие посёлки были перекрыты. Установили ограждения, выставили военных, охраняющих периметр. Словно власти решили оставить жителей в неведении, будто город стёрли с карты. И это особенно резало по нервам: Санкт‑Петербург — один из крупнейших городов страны, популярный у туристов, с разветвлённой транспортной сетью и постоянной связью с остальной Россией. О том, что теперь он полностью изолирован вместе с областью, должны были трубить на всю страну. «Ладно, панику не хотят наводить, — думал Джокер. — Но хоть где‑то должна быть информация: въезд и выезд перекрыты, держитесь подальше, ждите инструкций… Хоть что‑то!» Саша задумался. Кто‑то наверняка рискнул покинуть город, пытаясь спастись. Что с ними стало? Военные развернули их на границе? Или, если люди попытались прорваться силой, устранили как потенциальную угрозу? Вопросы без ответов только множились. Бредя по городу, Джокер всё глубже погружался в раздумья. Он перебирал в памяти события последних недель, пытался понять, как можно наладить то, что у них осталось. Тревога, которая поначалу давила, теперь словно растворилась — Саша настолько ушёл в себя, что почти перестал замечать окружающий мир. Когда же поток воспоминаний иссяк и процесс пересмотра прошлого завершился, он резко остановился и осмотрелся по сторонам. Обстановка оставалась знакомой — он не вышел за пределы района. Но при этом стало очевидно: сюда он точно не собирался идти. Ноги сами привели его в это место, повинуясь неосознанному импульсу. Слева высилось огромное здание продуктового магазина — массивное, с широкими витринами, частично заколоченными фанерой. Джокер ни разу за всю жизнь не зашёл сюда: он слишком редко бывал в этой части Охты, предпочитая другие маршруты. Справа располагалось место, которое Саша считал одним из самых небезопасных — автозаправка. Если на него здесь нападут, огнестрельное оружие только навредит. Удивительно, но рядом с ней не было ни единой машины. Ни брошенных, ни повреждённых, ни просто оставленных в спешке — ничего. Подойдя ближе, Джокер понял причину такого запустения. Перед входом стоял потрёпанный щит с неровно наклеенным листом бумаги. На нём от руки было выведено: «Заправка не работает. Топлива нет». Буквы слегка расплылись от дождя, но надпись всё же читалась. Саша замер на пару секунд, задумчиво разглядывая знак. Промелькнула мысль: «Может внутри что‑то осталось? Еда, вода, бинты какие-нибудь — мало ли, что растащить не успели?» Он окинул взглядом здание заправки: окна целы, двери не выглядят взломанными. Возможно, сюда ещё не добрались. Постояв ещё мгновение, он потянул за ручку входной двери, особо ни на что не надеясь. Мышцы невольно напряглись — он приготовился к тому, что дверь окажется запертой или заблокированной изнутри. Но удача, похоже, впервые за долгое время оказалась на его стороне: замок не сопротивлялся, и дверь моментально поддалась, скрипнув. — Чем чёрт ни шутит, — усмехнулся Джокер со слабым оптимизмом. Он сделал шаг вперёд, осторожно переступая порог, и застыл на мгновение, прислушиваясь к тишине внутри. Ни шорохов, ни голосов, ни даже отдалённого гула, словно помещение оказалось отрезано от внешнего мира, — только эхо собственных шагов да едва уловимый запах бензина, пробивающийся сквозь затхлый воздух. — Может, наврали, что топлива нет, — задумчиво протянул Саша. Уж очень сильно хотелось верить, что хоть где‑то здесь осталась канистра бензина. Тогда можно будет заправить машину и переехать в более надёжное место. Например, в свою последнюю квартиру. Мысль об этом грела, как слабый огонёк в промозглом помещении. Там и места больше, и двери надёжнее, и полы не скрипят, в отличие от нынешней квартиры — в ней в темноте наступишь не туда, так тебя услышат даже на улице. А этого хотелось меньше всего. К тому же на прошлой неделе Джокер заглядывал к себе во время поиска очередной порции консервов. Брошенная квартира встретила его тишиной, но всё равно казалась островком прежней стабильности. Он тогда обошёл комнаты, проверил замки, прикинул, сколько вещей можно унести за один раз. Но перетаскивать Лёню с Василисой не рискнул. Особенно учитывая, что идти было далеко, а тащить с собой нужно было предостаточно: одеяла, запас еды, воду, аптечку, оружие… Да и сам маршрут пролегал через несколько потенциально опасных улиц — места, где мародёры могли устроить засаду, а заражённые — вынырнуть из темноты. На машине же куда проще, быстрее и надёжнее. Можно было бы загрузить всё необходимое и доехать без остановок, не тратя силы на пеший переход. Саша сделал ещё один осторожный шаг внутрь, позволяя глазам привыкнуть к полумраку. Помещение выглядело так, будто его покинули в спешке, но не разгромили. Кассовый стол стоял на месте, полки у кассы были пусты, но не разбиты. На стене висел плакат с акцией на кофе и хот-доги. В углу кофейный автомат — бесполезный теперь, как и многое другое. Джокер медленно двинулся вперёд, стараясь ступать бесшумно. Он прислушивался, пытаясь уловить чьё‑то присутствие. Но вокруг по‑прежнему царила мёртвая тишина, нарушаемая только его собственными шагами и ровным дыханием. «Если тут и было что‑то ценное, его, скорее всего, уже забрали, — думал он, оглядываясь по сторонам. — Но вдруг…» Он подошёл к небольшой двери, ведущей, вероятно, в подсобное помещение. Ручка слегка поддалась под ладонью — не заперто. Саша остановился на пару секунд, собираясь с мыслями, и медленно потянул дверь на себя. Та скрипнула и приоткрылась, обнажив тёмный проём. Внутри пахло пылью и металлом. Сердце забилось чуть быстрее. Он знал, что сейчас нельзя поддаваться ни надежде, ни страху — только холодный расчёт и осторожность могли спасти его и тех, за кого он отвечал. Сделав глубокий вдох, Джокер шагнул в темноту, держа пистолет наготове и стараясь не думать о том, что может скрываться в этих заброшенных стенах.

***

Катя поглядывала на часы, будто они могли каким‑то чудом ускорить время или хотя бы дать ей верный ответ: когда же вернётся Саша. Стрелки ползли невыносимо медленно, каждый тик отдавался тревогой. Расслабиться она не могла ни на минуту. После ухода Саши она несколько часов просидела у окна, уставившись в панораму опустевшего двора. Всё вокруг выглядело чужим, словно город стёр с себя привычные черты и теперь демонстрировал только изнанку — облезлые фасады, перекошенные козырьки подъездов. Катя ловила себя на том, что всматривается в каждый проём и каждую тень, надеясь разглядеть знакомую фигуру, но двор оставался пустым и холодным даже на фоне летней жары. Лёня принёс ей чашку чая — горячего, чуть горьковатого, с едва уловимым привкусом трав. Она выпила его почти машинально, не чувствуя вкуса, лишь потому, что Лёня смотрел на неё с такой заботой, что отказать было невозможно. Потом без особого аппетита сгрызла парочку сухарей с изюмом. Каждый кусочек приходилось проглатывать усилием воли. Еда не помогала заглушить тревогу, она лишь на мгновение отвлекала от мыслей. «Он просто задержался, — повторяла про себя Катя, стараясь звучать убедительно даже в собственной голове. — Просто маршрут оказался сложнее, чем он думал. Или нашёл что‑то. Или… да мало ли причин». Василиса пыталась её успокоить. Она повторяла спокойно, почти буднично, будто и правда верила в то, что произносила: — Саша может задержаться до самого вечера. Он осторожный и знает, что делает. Он вернётся. Катя кивала, выдавливала слабую улыбку, но внутри всё сжималось от страха. Слова Василисы звучали разумно, но разум сейчас был плохим союзником. Опыт подсказывал совсем другое. Кате было страшно. По-настоящему, до дрожи в пальцах и сухости во рту. Она боялась, что стемнеет раньше, чем Джокер успеет вернуться. Вечер означал не просто конец дня — он означал опасность. С наступлением темноты улицы становились территорией других сил: мародёров, которые не церемонились, и заражённых, для которых темнота была союзником. Катя знала это не понаслышке. На собственном опыте поняла, чем могут закончиться задержки и вечерние прогулки. Где‑то вдалеке раздался короткий, резкий звук — то ли хлопок двери, то ли что‑то упало. Катя вздрогнула так, будто этот звук ударил её по нервам, вцепилась пальцами в подоконник до побеления костяшек и замерла, прислушиваясь. Секунды тянулись невероятно мучительно, а тишина, вернувшаяся почти сразу, казалась теперь не успокоением, а затишьем перед бурей. Ощущение, что за этой тишиной прячется угроза, никуда не делось — только усилилось. — Только четыре часа, — с нарочитым спокойствием произнесла Василиса, будто сама пыталась поверить в эти слова. Она сидела на кровати в той же комнате и старалась отвлечь себя книгой. Катя краем глаза заметила обложку: мрачный силуэт мужчины с пистолетом, потёртые буквы названия — детектив, конечно. — Не переживай так, он точно успеет до темноты, — добавила Василиса ровно, словно всё и правда было в полном порядке. Но Катя видела, как чуть подрагивают её пальцы, когда она переворачивает страницу, как слишком уж старательно она избегает встречаться взглядом. Пусть знакомы они были всего ничего, но в таких обстоятельствах люди учатся замечать малейшие детали: дрожь в голосе, неловкое движение, взгляд, который на долю секунды задерживается дольше обычного. И Кате казалось, что Василиса тоже беспокоится, просто прячет это за ровным тоном и попытками казаться собранной. Может, так она и правда пыталась сгладить внутреннюю панику самой Кати. — Если бы он меня не забрал, уже домой бы вернулся, — вдруг вырвалось у Кати, когда взгляд сам собой опустился в пол. Василиса уставилась на неё с удивлением, нахмурив брови так, что между ними залегла морщинка. Она отложила книгу в сторону — резко, будто та вдруг стала мешать, и та упала обложкой вверх, словно застывший кадр из фильма. — Так, ну‑ка перестань! — голос Василисы прозвучал твёрже, чем раньше, в нём прорезалась сталь, которой Катя до сих пор не замечала. Она подскочила с кровати, подошла и остановилась совсем близко. — Кать, прекрати! — повторила Василиса, чуть мягче, но всё так же настойчиво. Она осторожно, но уверенно взяла Катю за плечи, чуть встряхнула, не сильно, ровно настолько, чтобы вернуть её из этих мрачных мыслей обратно в комнату, к реальности, где есть стены, окна, книги и люди, которые держатся друг за друга. — Саша хорошее дело сделал, когда решил тебя к нам привести. И не надо думать, что он поступил неправильно и сам себя подставил. — Если бы я его не окликнула… — продолжила Катя, всё глубже погружаясь в возникшее чувство вины. — И если бы ты его не окликнула, то осталась бы одна посреди этого кошмара, — проговорила Василиса, глядя ей прямо в глаза. Во взгляде — решимость защитить, даже если защищать приходилось от собственных мыслей. — Так что не смей винить себя. Ни за то, что позвала, ни за то, что он долго ходит по улицам. Это его выбор. И он знает, что делает. В комнате снова стало тихо, но теперь эта тишина была не гнетущей, а собранной заново, сшитой из вдохов, взглядов и слов, которые удержали кого‑то на краю. Где‑то далеко снова что‑то скрипнуло, но на этот раз Катя почти не вздрогнула. Она посмотрела на Василису, на её упрямые, нахмуренные брови, на руки, всё ещё лежащие на её плечах, и почувствовала, как внутри, глубоко под страхом, шевельнулось что‑то похожее на благодарность. — Прости, — тихо сказала она, и голос прозвучал непривычно хрипло. — Просто… когда ждёшь, время тянется так медленно, что начинаешь верить в самое плохое. Василиса слегка улыбнулась. — Знаю, — просто ответила она и опустила руки, но осталась стоять рядом, плечом к плечу, будто так было надёжнее. — Но он вернётся. Обязательно.