Глава 3: Музыка в опилках

К четвертому дню стройки ива перестала быть просто деревом. Она стала пахнуть как настоящий дом: свежей сосновой смолой, пылью старого рубероида, который Рома всё-таки «экспроприировал» из соседского гаража, и мятными леденцами, которыми Катя снабжала всю компанию «для концентрации внимания». — Тяни, Бяша! Кому говорю, пупок развяжется, на! — Рома, стоя на самом верху, упирался ногами в развилку ветвей. Его лицо покраснело от натуги, а на шее вздулись вены, похожие на тугие канаты. Снизу, отчаянно кряхтя и буксуя кедами по скользкой после утренней росы траве, Бяша тянул веревку. На конце петли болталось нечто монументальное — старое кресло-качалка с облезлой обивкой, которое они чудом вытащили с чердака антоновского дома, пока его родители были на рынке. — Ромка, оно тяжелое, как грехи мои, на! — орал Бяша, вытирая локоть о мокрый лоб. — Ща сдохну, мамой клянусь! Ноги разъезжаются! — Не сдохнешь, — отозвался Антон, подталкивая кресло снизу длинной рогатиной. — Еще полметра, и оно на настиле. Давай, навались, последний рывок! Катя, придерживай край, а то оно нам сейчас всю палубу разворотит! С диким, утробным скрипом кресло наконец перевалило через край платформы и с тяжелым грохотом приземлилось на свежие доски. Пыль взметнулась густым столбом, заставив Катю, которая как раз подметала «пол» огрызком веника, разразиться яростным кашлем. — Вы с ума сошли?! — закричала она, размахивая веником как кавалерийской саблей. — Я тут только всё вычистила! Пятифан, ты со своим антиквариатом весь мой уют погубишь! Куда мы его поставим? Тут места — три шага в длину! — В угол ставь, Смирнова, не ори, — Рома спрыгнул на настил, отряхивая ладони от налипшей коры. — Это будет капитанское место. Или... — он мельком взглянул на Полину, которая в этот момент осторожно поднималась по шаткой лестнице, бережно прижимая к груди черный футляр. — Или для тех, кто реально устал. Полина ступила на платформу и замерла. За вчерашний вечер Рома и Антон успели натянуть над головой кусок плотного брезента и обшить одну сторону ивы тонкими рейками. Теперь внутри было темно, прохладно и удивительно спокойно. Солнечные лучи пробивались только через узкие щели между досками, ложась на пол длинными золотыми иглами, в которых медленно кружились опилки. — Как здесь... по-настоящему, — прошептала она, подходя к креслу и осторожно касаясь потертого подлокотника. — Будто мы не в лесу, а на корабле. — На «Летучем Голландце», на! — Бяша запрыгнул следом, довольно оглядывая их владения. — Слышьте, пацаны, я там в кустах еще старую радиолу нашел, «Альпинист» называется. Корпус треснул, но если батарейки вставить — дискотеку устроим! Ромка, прикинь: ночь, лес, и у нас музло качает! — Дискотеку он устроит... — проворчала Катя, присаживаясь на корточки рядом с Антоном, который уже раскладывал на полу свои трофеи: пару чистых тетрадей, банку с заточенными карандашами и старую керосиновую лампу без фитиля. — Ты лучше скажи, Пятифан, когда мы лестницу нормальную сделаем? У меня от этой стремянки уже все коленки в синяках. Я вчера маме наврала, что в малиннике упала, так она меня чуть зеленкой с ног до головы не вымазала. — Завтра сделаю, Смирнова. Ступеньки из брусьев выпилю и на косоуры посажу, — Рома присел на край настила, свесив ноги в пустоту. Он казался необычно тихим для самого себя. Весь его боевой задор куда-то испарился, сменившись странным созерцательным настроением. Работа на сегодня была закончена. Основной каркас стоял крепко, крыша из рубероида пахла гудроном и надежностью, и внутри штаба воцарилась та особенная атмосфера обжитого места, где у каждого был свой угол. — Полин, — вдруг негромко сказал Антон, аккуратно затачивая карандаш перочинным ножиком. — Сыграешь? Ты же не просто так её тащила через весь поселок, скрываясь от бабушкиных глаз. Все замерли. Бяша перестал грызть яблоко, Катя замерла с тряпкой в руках, даже листва на иве, казалось, перестала шелестеть. Полина посмотрела на Рому. Тот сидел к ней спиной, глядя на закатное солнце, багровеющее над рекой, но по тому, как окаменели его плечи, было ясно — он ждет больше всех. — Здесь акустика странная, — неуверенно начала она, открывая защелки футляра. Щелчок металла прозвучал как выстрел в тишине. — Листья звук глушат, а доски резонируют. Будет звучать... глухо. — Так это и круто, на! — подбодрил Бяша, усаживаясь по-турецки. — Чисто наш подпольный концерт. Давай, Поля, покажи класс, чтобы у сорок в лесу перья завяли! Полина достала скрипку. В этом изумрудном полумраке инструмент казался отлитым из чистого золота. Она приложила его к плечу, закрыла глаза и замерла на мгновение, вдыхая запах смолы и старого дерева. Сначала раздался тихий, осторожный звук — длинная нота, похожая на вздох. А потом под куполом ивы поплыла мелодия. Это не было что-то классическое и строгое из школьной программы. Это было что-то тягучее, медленное, как сам этот вечер, переходящий в сумерки. Звук метался между ветвями, путался в волосах друзей и затихал где-то внизу, у самого корня дерева. Бяша открыл рот, забыв про яблоко. Катя опустила голову, разглядывая свои испачканные в земле ладони. Антон замер с блокнотом на коленях, боясь провести линию, чтобы не спугнуть это волшебство. А Рома... Рома медленно, очень медленно обернулся. Он смотрел на Полину так, будто видел её в самый первый раз. В его взгляде не было привычной наглости или желания доказать, кто тут главный. Там была беззащитность. Он выглядел как человек, который внезапно понял, что мир намного больше и сложнее, чем драки за гаражами и косые взгляды взрослых. Когда последний звук затих, растворившись в шуме ручья, в штабе стало так тихо, что было слышно, как бьется сердце у соседа. — Ну ты даешь, Поля... — выдохнул Бяша, первым нарушив оцепенение. — Прямо в душу залезла, на. Я аж про жратву забыл, честное слово. — Это было... пронзительно, — негромко сказала Катя, и в её голосе впервые за всё время не было ни капли яда. — Правда, Полин. Очень красиво. Полина медленно опустила смычок, её щеки горели лихорадочным румянцем. — Спасибо. Это... это просто то, что в голове крутилось. Экспромт. — Не просто, — Рома встал. Он подошел к ней почти вплотную, возвышаясь над ней своей широкой тенью. — Ты как будто про всё наше лето сыграла. Про то, что мы тут... строим. Он протянул руку, явно желая коснуться её плеча или поправить выбившуюся прядь, но в последний момент пальцы его дрогнули, и он просто неловко потянул замок своей олимпийки. — Слышьте, — Рома обернулся к парням, стараясь вернуть себе обычный хрипловатый бас. — Темнеет уже. Родители скоро в набат бить начнут. Пора сворачиваться, на сегодня хорош. — Ой, точно! — Катя подпрыгнула, спохватившись. — Мне же еще маме помогать с закрутками! Пошли, Бяша, я тебе по дороге прочитаю лекцию о вреде курения за гаражами, я видела, как ты бычок прятал! — Да это не я был, на! Это пацаны из параллельного! — начал оправдываться Бяша, уже спускаясь по лестнице. Антон быстро покидал вещи в рюкзак. — Я их догоню, а то Смирнова Бяшу до смерти зачитает. Ром, ты закроешь штаб? — Закрою, — коротко бросил Пятифан. Когда шаги и голоса друзей затихли в густом лесу, в ивовом «замке» остались только двое. Полина медленно убирала скрипку, бережно протирая деку платком. Рома стоял у проема, который они гордо именовали «окном», и смотрел на первые звезды. — Поль, — позвал он, не поворачивая головы. Голос его звучал глухо. — Да, Ром? — Ты правда веришь... что мы тут сможем спрятаться? От всего этого? — он неопределенно махнул рукой в сторону поселка. — От того, что будет потом? От учебы, от этих душных училок, от... города? Полина подошла и встала рядом. Вечерний воздух стал прохладным, и она невольно поежилась. Рома тут же, не говоря ни слова, снял свою олимпийку — заношенную, пахнущую костром, металлом и немного горькой полынью — и набросил ей на плечи. Она утонула в ней, почувствовав исходящее от ткани тепло его тела. — Я не знаю, Ром, — честно ответила она, кутаясь в огромные рукава. — Но пока мы прибиваем эти доски — я верю. Разве этого мало? Нам же всего по пятнадцать. Нам положено верить. Рома посмотрел на неё сверху вниз. В сумерках его лицо казалось высеченным из камня, суровым, но удивительно открытым. — Наверное, достаточно. Знаешь... я ведь лестницу сделаю. Самую крепкую в мире. С перилами. Чтобы ты никогда не оступилась, когда будешь сюда подниматься. Обещаю тебе. Полина улыбнулась и накрыла его ладонь своей. Рома не отпрянул. Напротив, он медленно, почти торжественно переплел свои пальцы с её — огрубевшие, сбитые костяшки против её нежной кожи музыканта. — Пойдем, рыцарь ивы. А то нас точно в розыск объявят, — тихо сказала она. Они спускались вниз, когда лес уже наполнился ночными шорохами. Впереди был теплый путь домой, а в кармане у Ромы лежал заветный гвоздь, который он так и не вбил — решил оставить на память. О дне, когда музыка впервые оказалась сильнее тишины Черного Озера.

***

Они спускались по приставной лестнице медленно, почти торжественно. Бяша и Катя уже скрылись в малиннике, и оттуда доносились лишь затихающие вопли о том, чья очередь завтра тащить канистру с водой. Антон притормозил у края оврага, оборачиваясь. — Вы идете, нет? — крикнул он, щурясь от закатного солнца. — Пятифан, если Полина из-за тебя на сольфеджио опоздает, её бабушка нас всех в лесу прикопает! — Сваливай уже, Тоха! — гаркнул Рома, спрыгивая на мягкий мох. — Доведем мы её, не сахарная. Антон только хмыкнул, поправил лямку рюкзака и, махнув рукой, скрылся за деревьями. В лесу мгновенно стало тише. Только стрекот цикад и далекий кукушкин счет. Рома обернулся к Полине. Она всё еще стояла в его огромной олимпийке, рукава которой свисали почти до колен, делая её похожей на маленькую птицу, запутавшуюся в чужих перьях. — Ну че, — Рома неловко кашлянул, — пошли? Футляр давай сюда, нечего его самой таскать. — Я сама, Ром, он легкий, — мягко возразила она. — Я сказал — давай. У тебя пальцы... — он замялся, подбирая слова, — музыкальные. А я привык к тяжестям. Давай, не спорь. Он почти насильно забрал скрипку, неся её так бережно, будто внутри была не древесина, а хрустальное сердце. Они двинулись по узкой тропе, заросшей папоротником. Рома шел впереди, раздвигая колючие ветви ежевики, чтобы они не зацепили сарафан Полины. — Знаешь, — подала голос Полина, когда они вышли к старой просеке, — Катя права. Ты очень изменился за эту неделю. Раньше ты только и делал, что искал повод с кем-нибудь сцепиться. А сейчас... ты строишь дом. Рома остановился так резко, что она чуть не врезалась в его спину. Он обернулся, его лицо в сумерках казалось темным, почти непроницаемым. — Дом — это когда стены есть, Полин. У нас так... шалаш переросток. И я не изменился. Просто... — он с силой пнул подвернувшуюся шишку. — Просто хочется, чтобы хоть раз в жизни было что-то, что не сломают. Понимаешь? В поселке всё ломается. Заборы, люди, жизни. А ива — она гибкая. Её не сломаешь. Полина подошла ближе. В лесу пахло озоном — где-то за горизонтом собиралась первая настоящая гроза. — Ты хороший, Ром. Хотя очень стараешься казаться другим. Рома фыркнул, криво ухмыляясь. — Хороший? Скажи это пацанам с мехзавода, которым я на прошлой неделе популярно объяснял, чья это территория. Они тебе много «хорошего» про меня наплетут. — Сила — это не всегда про кулаки, — Полина серьезно посмотрела ему в глаза. — То, как ты сегодня слушал... как ты смотрел на этот штаб... это сильнее любого кастета. Пятифан промолчал. Он развернулся и пошел дальше, ускоряя шаг, будто испугался этого разговора. Они уже подходили к окраине, где начинались первые заборы поселка. Лай собак лениво перекатывался от двора к двору. У самого моста Рома остановился. Он протянул ей футляр, стараясь не смотреть в лицо. — Вот. Твое «сольфеджио». Дальше сама дойдешь, а то бабка увидит меня — решит, что я тебя граблю. Полина взяла скрипку, но не спешила уходить. Она медленно стянула с плеч его олимпийку. — Забери. Тебе холодно будет. — Оставь себе, — буркнул он, отступая на шаг. — Завтра в штаб принесешь. Вечером холодает, а ты... ты мерзнешь вечно. Я по глазам вижу. Полина замерла с курткой в руках. Она вдруг сделала шаг вперед и быстро, почти невесомо коснулась губами его колючей, небритой щеки. — До завтра, Рома. Спасибо за лестницу. Которую ты еще не сделал, но сделаешь. Она развернулась и почти вприпрыжку побежала к калитке своего дома, белея бантами в сгущающейся темноте. Рома стоял неподвижно, как вкопанный. Его рука медленно поднялась к щеке, касаясь того места, где только что было тепло её губ. Он стоял так минуту, две, пока комар не укусил его за шею, заставив очнуться. — Ну и дела, на... — прошептал он в пустоту, повторяя любимую присказку Бяши. Он развернулся и пошел в сторону своего дома, чувствуя, как внутри него что-то, долгое время бывшее сжатой пружиной, наконец-то начало медленно расправляться. Над лесом блеснула первая молния, и через несколько секунд донесся глухой, ворчливый раскат грома. Первый дождь этого лета был уже близко.