Глава 6: Тень ивы и шепот углей

Ночь в лесу за Черным Озером не наступает сразу — она вползает в овраги липким серым туманом, гасит последние отблески заката на верхушках сосен и приносит с собой запахи, которые днем прячутся в корнях: запах прелой хвои, застоявшейся воды и чего-то древнего, не имеющего названия. Внутри штаба на иве было тесно и душно, но никто не спешил открывать фанерную дверь. Ребята сгрудились на настиле вокруг старого жестяного таза. Рома долго возился с растопкой, бережно укладывая тонкие сосновые щепки «колодцем», пока крошечный огонек не лизнул дерево, превращаясь в живое, дрожащее пламя. Оно выхватывало из темноты сосредоточенные лица, делая их старше и резче. — Слышьте, пацаны… и девчонки, на, — Бяша поежился, кутаясь в огромную, побитую молью шаль, которую Катя тайком стащила из дома. Он подтянул колени к подбородку, отчего стал похож на взъерошенного воробья. — Тишина какая-то неправильная. Будто лес нас подслушивает. Стоит там, за досками, дышит в щели. Глаза у него везде, прикиньте? Смотрит и ждет, когда мы лажанем или задрожим. — Лес всегда слушает, Бяша, — Антон подбросил в таз сухую веточку. Огонь жадно слизнул её, бросая пляшущие, ломаные тени на стены, обклеенные Катиными обоями в цветочек, которые в этом свете казались какими-то зловещими масками. — Просто днем мы слишком громко орем, чтобы это заметить. А ночью… ночью мир становится честным. Маски сползают, потому что в темноте некому подыгрывать. Катя Смирнова, сидевшая на свернутом спальнике и обхватив колени руками, непривычно долго молчала. Она не командовала, не поправляла очки и не ворчала на Бяшу за крошки от сухарей. В тусклом, рыжем свете пламени её лицо казалось непривычно бледным. — Мои думают, что я у Полины ночую, — тихо, почти шепотом произнесла она. — Мама… она ведь даже расписание составила. Сказала: «В девять — чай, в десять — повторение немецкого, в одиннадцать — спать». Она думает, что я — её идеальное отражение. Линейка, по которой должны ровняться все остальные в классе. Катя горько усмехнулась, поправляя дужку очков. — Вы ведь знаете, какая она в школе. Каждое слово — как приговор. Дома еще хуже. Там нет «мамы», там есть классный руководитель, который проверяет чистоту моих ногтей и мыслей. Если она узнает, что я здесь… что я с вами… она не просто меня накажет. Она меня уничтожит. Сначала морально, перед всем классом, а потом закроет дома так, что я небо только через решетку видеть буду. Для неё мой провал — это её личный позор как педагога. — Всем будет конец, Смирнова, если нас здесь накроют, — Рома сидел у самого края настила, свесив ноги в абсолютную черноту под деревом. В руках он привычно вертел складной нож. — Но здесь нас никто не найдет. Батя мой сейчас, небось, уже вторую бутылку допивает. Ему не до поисков «наследника». Он если и вспомнит про меня, то только когда захочется на ком-то зло сорвать за свою никчемную жизнь. В штабе повисла тяжелая пауза. Рома редко пускал кого-то за фасад своей «непробиваемости». — Он… он сильно злится? — Полина подняла глаза. Она сидела в кресле-качалке, укрытая олимпийкой Ромы. Ткань пахла им — дешевым табаком, металлом и сосновой смолой. Рома криво усмехнулся. — Злится? Нет, Поль. Злость — это когда орут. А он… он просто становится как бетонная плита. Тяжелый такой, мутный. Смотрит сквозь тебя и ищет, к чему бы придраться. То суп холодный, то я не так на него глянул. Иногда кажется, что лучше бы ударил сразу. Получил свое — и свободен. А так — сидишь часами в своей комнате, не зажигая света, и слушаешь, как в коридоре половицы скрипят. Ждешь, когда дверь откроется и начнется «воспитание». Потому я в штабе и торчу. Здесь я — это я. А там я — просто напоминание о том, как он всё в жизни профукал. — Ром… — Антон хотел что-то сказать, но слова казались ему бумажными. Он вспомнил свои уютные вечера с мамой и Олей, и ему стало почти стыдно. — Знаешь, а я тишины боюсь. До дрожи. Бяша перестал жевать сухарь и уставился на Антона. — Ты че, Тоха? Тишина — это ж кайф, на. Никто не грузит… — Нет, Бяш. Тишина в поселке — она плотная, как вата. Когда в доме становится совсем тихо, я начинаю слышать… то, чего нет. Скрип на чердаке, шепот в стенах. Ветер в трубе, который воет почти человеческим голосом. Мне кажется, что в этой тишине прячется что-то очень древнее и голодное. В городе всегда был гул машин, жизнь за окном. А здесь… если музыка не играет или мы не разговариваем, мне кажется, что я растворяюсь в этом лесу. Исчезаю. Полина медленно потянулась к своему черному футляру. Она достала скрипку, но вставать не стала. Приложила инструмент к плечу, оставаясь сидеть в кресле. — Тишина — это просто пустой холст, Антош. Его нужно заполнить, чтобы не было страшно, — прошептала она. Смычок коснулся струн. Это не была мелодия для экзамена. Это был тихий, едва уловимый перебор, похожий на шепот ивовых листьев. Звуки сплетались с мерным треском углей в тазу, создавая вокруг них какой-то невидимый купол, защищающий их пятерых от темноты. — Офигеть, на… — Бяша окончательно расслабился и прислонился головой к плечу Антона. — Поля, ты как будто колдуешь. Сразу так… ровно внутри. Будто батя не бухает, и Гитлерша… ой, Кать, извини… и твоя мама не давит авторитетом. Как будто мы всегда здесь были. Катя неожиданно всхлипнула, но тут же яростно вытерла нос рукавом. — Я просто… я просто подумала, что скоро август. И мы опять разойдемся по своим ролям. Смирнова — отличница, Пятифан — хулиган, Бяша — дурачок… Мы потеряем это всё, как только первый звонок прозвенит. Мама снова станет моей надзирательницей, а вы — просто именами в журнале. — Не разойдемся, Кать, — Рома обернулся. Его лицо, освещенное снизу рыжим пламенем, выглядело сурово. — Кто нас теперь тронет? Мы теперь как пальцы в одном кулаке. Попробуй один сломать — остальные в ответ прилетят так, что зубы посыплются. Я лично любому в школе объясню, кто вы такие для меня. И твоей маме, если надо, вежливо намекну… Он посмотрел на Полину. Она закончила играть и смотрела на него в ответ — прямо, открыто. В этом взгляде было столько доверия, что Пятифан на секунду отвел глаза, ошеломленный тем, что он теперь за кого-то в ответе. — Слышьте, семья, на, — Бяша зевнул во весь рот. — Раз уж мы такие честные сегодня, давайте договор заключим. По-пацански. Если кто-то из нас попадет в беду… в черную беду, когда край… штаб — это наша точка сбора. В любое время. Идем сюда и ждем остальных. До упора. Пока все не соберутся. — Клянусь, — Антон первым протянул руку к центру, над остывающим костром. Рома положил свою широкую ладонь поверх антоновской. — Без вопросов. Приду, даже если через всё озеро вплавь. Катя накрыла их руки своей ладошкой. — Только попробуйте забыть. Я вас из-под земли достану. Полина положила свою руку последней. Её пальцы были тонкими, но держала она крепко. — Мы не забудем. Это место… оно теперь в нас самих. Они сидели так еще очень долго, пока угли в тазу не подернулись серым пеплом. Постепенно разговоры затихли. Бяша заснул первым, смешно причмокивая во сне и сползая с кресла на пол. Катя свернулась калачиком на спальнике, подложив под голову рюкзак. Антон лежал на спине, глядя в щели на потолке. Через них были видны звезды. Рядом, прислонившись спиной к косяку двери, сидел Рома. Он так и не лег. Он сидел неподвижно, глядя в ночной лес, чутко прислушиваясь к каждому шороху. Он охранял их сон. Свою единственную, по-настоящему обретенную семью. Полина полулежала в кресле-качалке, её дыхание было ровным, а на губах блуждала слабая улыбка. Возможно, ей снилась их ива, а может — музыка, у которой больше нет конца. В эту ночь тишина леса больше не пугала Антона. Она была наполнена дыханием его друзей, запахом остывающей сосны и тем самым густым ощущением того, что он больше никогда не будет один против целого мира. «Мы — это целое», — подумал Антон, проваливаясь в сон. И эта мысль была самой важной правдой, которую он когда-либо узнавал.