Глава 7: Вальс под летним дождем

Июль в Черном Озере решил попрощаться с ними красиво, но капризно. С самого утра небо затянуло странной, золотистой дымкой, сквозь которую солнце палило нещадно, превращая воздух в густой, липкий настой из полыни, разогретого гудрона и сосновой смолы. В штабе пахло сухими опилками и старым рубероидом, который Рома настелил на крышу. — Слышьте, пацаны, там внизу, под корнями, лаз какой-то странный, на, — голос Бяши донесся откуда-то из-под настила, глухой и пыльный. — Я туда за стамеской полез, а там доска ходуном ходит. Помогите вытянуть, челюстью клянусь, там заначка чья-то! Рома, лениво подкручивавший порожек у гитары, отложил инструмент и спрыгнул вниз. Антон, отвлекшись от зарисовки ивового листа, последовал за ним. Они возились минут десять: слышалось кряхтение, скрежет гвоздодера и отборные ругательства Пятифана, когда трухлявая древесина поддавалась неохотно. — Тяни, Тоха! Бяша, не под локоть пихай, а снизу поддевай, на! — командовал Рома. Наконец, с торжествующим треском доска сдалась. Из узкого, пахнущего подвальной сыростью проема ребята вытащили нечто массивное, завернутое в истлевшую, серую мешковину. Тюк был тяжелым и угловатым. Когда они подняли его на верхнюю веранду и сгрудились вокруг, Катя Смирнова даже отложила свою книгу по биологии, поправляя очки. — Очередной мусор притащили? — проворчала она, но в глазах блеснуло любопытство. — Если это дохлая кошка или старый аккумулятор, я вас из штаба выселю. — Сама ты аккумулятор, Смирнова, — огрызнулся Рома, осторожно разматывая тряпье. — Гляди лучше. Когда мешковина окончательно сползла, на свет божий явился старый, обшарпанный патефон. Его деревянный корпус местами потрескался, латунная ручка потемнела от времени, а внутри, под тяжелой крышкой, обнаружилась стопка пластинок в пожелтевших, изъеденных сыростью конвертах. — Ого… — Антон присел на корточки, боясь коснуться находки. — Это же… это же настоящий граммофон. Ну, почти. Патефон. Откуда он в этом саду? — Прежние хозяева, наверное, бросили, когда дом сгорел, — Полина осторожно взяла одну из пластинок. — «Старый вальс». 1954 год. Ребят, это же как капсула времени. Представляете, кто-то здесь, под этой самой ивой, танцевал сорок лет назад? — Танцевал, на… — Бяша недоверчиво потыкал пальцем в иглу. — Тут игла как кавалерийская пика, прикиньте? Она ж пластинку насквозь пропорет! — Не пропорет, если руки из того места растут, — Рома перехватил инициативу. Он начал медленно, с натугой вращать ручку завода. Механизм отозвался утробным, протестующим скрипом. — Давай, дед, не подводи… Ну же! Внутри что-то щелкнуло, зашипело, и черный диск медленно пополз по кругу. Рома аккуратно опустил головку с иглой. Сначала из раструба донеслось только густое, жирное шипение — звук, похожий на шум далекого моря или помехи в радиоприемнике. Но через секунду сквозь треск пробились первые звуки духового оркестра. Трубы звучали хрипло, чуть ускоренно, будто музыканты очень торопились доиграть свою партию, пока патефон снова не уснул. — Играет! — выдохнул Антон. — Глядите, реально играет! И в этот момент небо, которое весь день копило в себе тяжесть, наконец не выдержало. Без предупреждающего грома, без единого порыва ветра, на лес обрушился шальной, теплый «грибной» ливень. Огромные капли размером с монету застучали по рубероидной крыше, выбивая дробь, которая идеально совпала с ритмом старого вальса. — О, пошла массовка, на! — Бяша, не выдержав, первым выскочил на открытую часть веранды, которая не была прикрыта навесом. — Вода-то теплая, как в ванне у бабушки! Тоха, вылезай, че ты как заучка под козырьком жмешься? Бяша начал вытворять нечто невообразимое. Под хриплые звуки вальса он затеял шуточный брейк-данс: крутился на одной ноге, размахивал руками и пытался делать «волну», расплескивая лужи, которые мгновенно собрались на неровных досках. — Бяша, ты как припадочный шмель! — хохотала Катя, прислонившись к дверному косяку. — У тебя ноги в разные стороны живут! — А ты попробуй повтори, Смирнова, на! — крикнул Бяша, поскальзываясь и едва не улетая с настила. — Тоха, подсобляй! Покажем им стиль! Антон, подхватив этот странный кураж, тоже выскочил под дождь. Его очки мгновенно залило водой, он их снял, зажмурился и начал просто прыгать вместе с Бяшей, пытаясь попадать в такт пластинке. Они толкались, обливали друг друга водой из ладоней и орали что-то нечленораздельное, перекрывая шум ливня. Полина стояла чуть в стороне, прислонившись к стволу ивы. Водяная пыль осела на её волосах крошечными, сверкающими бриллиантами, а сарафан слегка потемнел от влаги. Она смотрела на парней и улыбалась — не той вежливой улыбкой отличницы, а искренне, во весь рот, обнажая ровные зубы. Рома стоял у патефона, придерживая крышку, чтобы вода не попала на механизм. Он смотрел на Полину. В его голове в этот момент происходила настоящая война. Грозный Пятифан, который мог кастетом выбить зубы любому пацану с мехзавода, сейчас чувствовал себя абсолютно безоружным. Каждое движение Полины, каждый её смешок били по нему сильнее любого кулака. — Полин, — позвал он, и собственный голос показался ему чужим, надтреснутым. Она обернулась. Музыка на пластинке как раз перешла в медленную, тягучую часть, где скрипки (такие же хриплые, как сама жизнь в поселке) вели главную тему. — Я… я не мастер по этим делам. Ну, ты поняла. Танцевать я только на кулаках умею, — Рома неловко кашлянул, глядя на свои босые, грязные ступни. — Но раз уж такая шарманка завелась… Может, попробуем? Полина замерла на секунду. Антон и Бяша на веранде тоже притихли, хотя дождь продолжал хлестать их по спинам. Бяша даже рот открыл, забыв досказать очередное «на». Катя Смирнова затаила дыхание, вцепившись пальцами в ворот своей кофты. — С удовольствием, Ром, — тихо сказала Полина. Она сделала шаг навстречу. Рома сглотнул ком в горле. Он осторожно, будто боялся, что она рассыплется как песочный замок, положил одну руку ей на талию. Его ладонь, широкая, грубая, с вечными ссадинами на костяшках, казалась огромной на её спине. Другой рукой он перехватил её пальцы — тонкие, прохладные и удивительно сильные. Они начали двигаться. Это не был вальс в классическом понимании — скорее, неловкое, медленное переступание с ноги на ногу в такт шипящей игле. Рома шел напролом, как танк, боясь наступить ей на ноги, но Полина мягко корректировала его движения. — Не напрягайся так, — прошептала она ему прямо в ухо. — Ты же не на ринге. Просто слушай, как пластинка скрипит. — Да я стараюсь, Поль… — выдохнул он. Запах её волос — шампунь «Крапива» и дождевая вода — кружил ему голову похлеще любого самогона. — Просто… странно это всё. Мы тут, ива, дождь… И этот дед хрипит. — Это не странно, Ром. Это правильно, — она чуть сильнее прижалась к его плечу. — Знаешь, я иногда думаю, что всё, что за пределами этого сада — ненастоящее. Школа, сплетни, злые взрослые… А вот этот момент — он честный. Рома вдруг перестал следить за своими ногами. Он почувствовал, как напряжение уходит из плеч. Ему стало абсолютно плевать, что Бяша завтра будет его подкалывать, или что Катя Смирнова запишет этот момент в свой ментальный архив. В этот момент Рома Пятифан чувствовал себя не «отморозком», не «защитником», а просто человеком, которому разрешили быть счастливым. Просто так. Без боя. Дождь начал стихать, превращаясь в мелкую, серебристую пыль. Солнце, пробившись сквозь тучи, создало над рекой двойную радугу, но в штабе этого не видели. Там все смотрели на двоих, кружащихся в центре настила. — Глянь, на… — шепнул Бяша Антону, вытирая лицо краем мокрой майки. — Ромку-то как пришибло. Он же сейчас за неё против всего мира выйдет. Даже против своей училки немецкого, на. — Против всего мира — это легко, — негромко ответил Антон, чувствуя, как в груди разливается знакомая смесь светлой грусти и искренней радости за друга. — Труднее вот так… без кастета. Просто танцевать. Музыка начала замедляться. Пружина патефона села, и звуки стали низкими, тягучими, будто оркестр начал засыпать прямо на ходу. Игла дошла до конца и с мерным, гипнотическим звуком — вж-жик, вж-жик — застучала по бумаге в центре диска. Но Рома и Полина не отстранились сразу. Они так и стояли, замерев, пока тяжелые капли воды падали с листьев ивы на их плечи. — Спасибо, Ром, — Полина чуть отстранилась, убирая мокрую прядь с лица. Её глаза сияли. — Это был самый важный танец в моей жизни. Честно. Рома только кивнул, не доверяя собственному голосу. Он знал, что этот момент — запах озона, хрип оркестра и тепло её ладони — останется с ним навсегда. Даже если завтра небо рухнет на землю. — Так! — Катя Смирнова первой пришла в себя, захлопывая книгу. — Романтика романтикой, а гигиена по расписанию! Все мокрые, грязные… Бяша, хватай свой патефон и тащи в сухую часть, пока он не превратился в груду ржавчины! Антон, доставай полотенца, я же видела, ты их в рюкзак клал! — Есть, командир, на! — Бяша подскочил к аппарату, прерывая затянувшуюся паузу своим обычным гоготом. — Ромка, ты это… если че, я могу тебе уроки ритма дать! Всего за пару сигарет, на! Рома молча, но очень многообещающе замахнулся на него полотенцем, и Бяша с визгом скрылся внутри штаба. Все рассмеялись. Они еще долго сидели в сухой части штаба, завернутые в пледы и полотенца, пили остывший чай и слушали, как капли дождя лениво падают с веток на крышу. Но между ними всеми, а особенно между Ромой и Полиной, теперь протянулась та самая невидимая нить, которую не смог бы разорвать даже самый сильный ливень Черного Озера.