Глава 8: Гроза над полями

Август в Черном Озере всегда наступал внезапно, принося с собой тяжелые, низкие облака цвета мокрого асфальта и специфический запах — смесь переспелой ржи, горькой полыни и холодной озерной влаги. В тот день Катя Смирнова пребывала в особенно деспотичном настроении. Она провозгласила «день стратегического расширения влияния» и погнала всю компанию далеко за пределы обжитого ивового штаба — в сторону старых колхозных полей, где когда-то стояли теплицы, а теперь царствовал бурьян и забвение. — Смирнова, ну совесть имей, на! — Бяша уныло плелся в хвосте колонны, пиная пыльные комья земли своими разбитыми кроссовками. — Мы уже три километра отмахали. Тут из достопримечательностей только кузнечики-мутанты и пыль, которая у меня уже в почках оседает. Ромка, ну скажи ей! Ты же у нас главный по силовой части, на! Рома, шедший чуть впереди Бяши, даже не обернулся. Он шел рядом с Полиной, изредка придерживая её за локоть, когда тропинка становилась слишком крутой или скользкой. После того памятного танца под патефоном Пятифан будто надел на себя невидимый скафандр. Он стал тише, резче в движениях, но его взгляд, направленный на Полину, теперь был лишен привычного дворового вызова. В нем появилось что-то оберегающее, почти тяжелое в своей серьезности. — Бяша, не ной! — Катя, шедшая в авангарде с самодельной картой, даже не удостоила его взглядом. — Нам нужно знать пути отхода на случай чрезвычайной ситуации. А вдруг в поселке облава? Или… или те чужаки, про которых ты сам вчера сказки плел? Мы должны знать каждый куст! — Да какие кусты, Кать? — Антон вытер пот со лба, поправляя сползающий рюкзак. — Тут открытое поле на пять верст в округе. Нас тут видно как на ладони. Договорить он не успел. Небо, еще десять минут назад бывшее пыльно-золотистым, внезапно захлопнулось, как крышка гроба. Воздух мгновенно остыл градусов на десять. Ветер налетел рывком, злой и кусачий; он прижал колосья пшеницы к самой земле и швырнул в лица ребят первую горсть ледяных, тяжелых капель. — Шухер, на! — заорал Бяша, вжимая голову в плечи. — Глядите на тучу! Она же фиолетовая! Нас сейчас тут молнией как шашлыки зажарит, челюстью клянусь! — Туда! — Рома мгновенно перехватил инициативу. Он указал на темный, покосившийся силуэт старого охотничьего домика на самом краю лесной опушки. — Бегом, кому жизнь дорога! Поля, руку давай! Они сорвались с места. Это был не просто бег — это была гонка со стихией. Дождь обрушился стеной через считанные секунды, превращая мир в серую, ревущую массу. Видимость упала до пары метров. Слышно было только хлюпанье грязи под ногами и тяжелое, хриплое дыхание Бяши. Ворвавшись в домик, Рома с силой захлопнул трухлявую дверь, подперев её плечом. Снаружи тут же грохнуло так, что заложило уши.

***

Внутри домика царил полумрак, густо замешанный на запахе старой хвои, мышиного помета и десятилетнего забвения. Сквозь дырявую крышу тонкими, серебристыми струйками стекала вода, выбивая дробь по гнилым половицам, но здесь, по крайней мере, не было этого сумасшедшего ветра. — Все живы? — Антон, пошатываясь, прислонился к стене. Его очки полностью запотели, превратив мир в мутное пятно. — Мокрый как сволочь, на! — Бяша с остервенением выжимал свою кепку прямо на земляной пол у входа. — Смирнова, я тебе это припомню. Я из-за твоих «путей отхода» сейчас воспаление хитрости получу! Катя сидела на перевернутом деревянном ящике, непривычно притихшая. Она даже не огрызнулась. Гроза снаружи была по-настоящему яростной: раскаты грома следовали один за другим без пауз, а вспышки молний прорезали щели в бревнах неестественным синим светом, на мгновение превращая домик в декорацию к фильму ужасов. Полина стояла в самом сухом углу, обхватив себя руками за плечи. Её легкое ситцевое платье промокло насквозь и прилипло к телу, подчеркивая хрупкость её фигуры. Она мелко дрожала — то ли от холода, то ли от того, что каждый удар грома отзывался в её теле физической болью. Рома подошел к ней молча. Он не спрашивал разрешения, не шутил. Он просто стащил с себя тяжелую куртку из плотной ткани. — Надень. Быстро, — коротко бросил он. — Ром, не надо… ты же сам в одной майке останешься, — Полина попыталась отстраниться, но её голос сорвался на шепот. — Тебе тоже холодно. — Надень, я сказал, — Пятифан перехватил её руки. Его ладони были горячими, почти обжигающими по сравнению с её ледяной кожей. — Я из железа сделан, мне пофиг. А ты если сляжешь — кто мне на скрипке играть будет? Смирнова со своими лекциями? Он сам набросил куртку ей на плечи. Рукава были ей безнадежно велики, полы доходили почти до колен. Рома начал застегивать пуговицы — снизу вверх, медленно, с какой-то пугающей, несвойственной ему сосредоточенностью. Его пальцы, привыкшие сжиматься в кулаки, сейчас действовали осторожно, боясь задеть её подбородок. Антон сидел чуть поодаль, на старой лежанке, застеленной прелым сеном. Он наблюдал за ними, и внутри него шевелилось странное чувство. Это не была зависть — скорее, глубокое понимание того, что он видит нечто сокровенное. Он потянулся к своему рюкзаку. — У меня чай есть. Мама утром в термос налила, с шиповником, — сказал Антон, стараясь, чтобы его голос звучал обыденно. — Ром, иди сюда. Он открутил крышку-стаканчик и налил в неё темную, парящую жидкость. Запах ягод и сахара мгновенно заполнил маленькое пространство домика. Рома взял стакан и вернулся к Полине. — Пей. Давай, маленькими глотками, — он присел рядом с ней на низкую, шаткую скамью. Они грели руки о единственную кружку. Рома обхватил её своими широкими ладонями, а Полина положила свои пальцы поверх его рук. Это была странная пирамида из тепла и человеческого тепла. — Слышь, Тоха, — подал голос Бяша, который уже успел обследовать углы и найти какую-то старую газету «Правда» за восьмидесятый год. — А у тебя там сухарей нет? А то на пустой желудок грозу слушать — как-то не по понятиям, на. — Есть сушки. В боковом кармане, — Антон кивнул на рюкзак. Бяша и Катя оккупировали сушки, о чем-то негромко споря в другом конце домика. Катя пыталась читать газету при свете молний, а Бяша доказывал ей, что в такую погоду из озера вылезают «водяные черти», которые ищут, кого бы утащить на дно за неуплату алиментов. Антон же продолжал смотреть на Рому и Полину. Дождь за стенами завывал, превращаясь в сплошной гул. В домике становилось всё холоднее. Рома заметил, что Полина всё еще вздрагивает. Он не раздумывая придвинулся ближе, позволяя ей прислониться плечом к своему боку. Его рука легла ей на плечи — не по-хозяйски, а защищающе, как купол. — Знаешь, — тихо сказала Полина, глядя на пар в кружке. — В детстве я думала, что гром — это когда великаны на небе мебель передвигают. Мне было так страшно, что я под кровать пряталась. Рома хмыкнул, глядя в пустоту перед собой. — Великаны… Красиво. А мне батя говорил, что это боженька на грешников орет. Мол, веди себя тихо, Ромка, а то молния в макушку прилетит. Я тогда верил. А потом понял, что на грешников орет не боженька, а люди. И это куда страшнее любой грозы. Он замолчал, и Антон увидел, как Рома медленно, боясь разрушить хрупкое оцепенение момента, протянул руку к лицу Полины. Мокрая, спутанная прядь волос прилипла к её щеке. Рома коснулся её кожи кончиками пальцев — осторожно, почти невесомо, будто боялся оставить ожог. Он заправил прядь ей за ухо, и его рука на секунду задержалась на её шее, там, где билась жилка. Полина не отстранилась. Напротив, она чуть заметно склонила голову, прижимаясь щекой к его ладони. В полумраке домика этот жест казался мощнее любого признания в любви. — Ром, — позвала она тихо. — Твоя рука… она в шрамах. Это от чего? Рома быстро отдернул руку, но Полина перехватила его запястье. — Не прячь. Расскажи. — Да че рассказывать, Поль… — Пятифан нехотя посмотрел на свои костяшки. — Это весной было. Пацаны с мехзавода к Бяше пристали, пришлось популярно объяснить, что так делать не надо. А этот, — он указал на длинный шрам у большого пальца, — это еще в детстве. Забор перелезал, за гвоздь зацепился. Дурак был. — Ты не дурак, — Полина внимательно рассматривала его руку, будто читала карту его жизни. — Ты просто… очень сильно хочешь казаться колючим. Чтобы никто не догадался, что внутри у тебя тишина. Рома вздрогнул. Антон, сидевший в паре метров, почувствовал, как воздух в комнате наэлектризовался сильнее, чем от молний. Пятифан посмотрел на Полину так, будто она только что вскрыла его сейф с самыми сокровенными тайнами. — Тишина — это для тебя, Полин, — выдохнул он. — Для остальных у меня кулаки найдутся. Он снова обнял её, на этот раз увереннее, притягивая к себе. Полина закрыла глаза, утыкаясь носом в его плечо. В этот момент она выглядела абсолютно спокойной, несмотря на то, что за дверью бушевал настоящий апокалипсис. Антон достал свой альбом. Он не мог не запечатлеть это. При скудном свете, пробивающемся сквозь щели, он начал набрасывать угольным карандашом их силуэты. Широкие, почти квадратные плечи Ромы в тельняшке и хрупкая фигурка Полины, утопающая в огромной куртке. На фоне грубых бревен они казались чем-то невозможным, случайным, как цветок, проросший сквозь бетон. «Гроза — это не только страх», — писал Антон на полях рисунка. — «Это время, когда исчезают лишние люди. Остаются только те, кому ты доверяешь свою дрожь. Ромка нашел свою музыку без скрипки. А Поля нашла свою тишину в самом шумном парне поселка».

***

— Слышьте, голубки, на! — голос Бяши ворвался в их уединение, разрушая магию. — Кажется, стихает. Небо посветлело со стороны озера. Действительно, неистовство дождя сменилось мерным, успокаивающим шуршанием. Раскаты грома ушли куда-то вдаль, за лес, превратившись в ворчливое бормотание. Катя встала, отряхивая штаны. — Так, банда. Выходим оперативно. Если поторопимся, успеем до темноты вернуться. Рома, верни Полине её достоинство… в смысле, куртку забери, а то она в ней как филиппинский партизан. — Обойдется, — Рома встал, помогая Полине подняться. — Пусть идет в ней. Земля размокла, если упадет — хоть не испачкается. Он так и не забрал свою куртку. Весь обратный путь через раскисшие поля Рома Пятифан шел в одной мокрой майке-алкоголичке, выставляя напоказ свои татуировки и шрамы, но шел он так гордо, будто на нем был королевский плащ. Полина шла рядом, завернутая в его запах и его защиту, и в каждом её шаге чувствовалась новая, странная уверенность. Бяша продолжал что-то бубнить про промокшие ноги, Катя сверялась с картой, а Антон шел последним, прижимая к груди рюкзак с рисунком. Он знал, что это лето подходит к концу, и оно будет болезненным. Но сегодня, в полуразрушенном охотничьем домике, они научились главному — греть друг друга, когда мир вокруг разлетается на куски под ударами молний.

***

Когда они подошли к окраине поселка, солнце внезапно пробилось сквозь край тучи, окрашивая мокрые крыши домов в кроваво-красный цвет. Рома остановился у калитки Полины. — Завтра в штабе? — спросил он, глядя ей в глаза. — Завтра в штабе, — улыбнулась она, снимая куртку и протягивая её ему. Рома взял вещь, которая еще хранила её тепло, и на мгновение прижал к себе. — До завтра, Поля. Они разошлись по домам, пахнущие грозой, озоном и той самой близостью, для которой не нужны были слова. Но Антон, оборачиваясь на пустую дорогу, почувствовал холодный укол тревоги. Он вспомнил странный знак, который видел на дереве по пути к домику. Лето кончалось. И сказки про «водяных чертей» Бяши могли оказаться куда реальнее, чем им всем хотелось бы.