Глава 9: С днем рождения, Бяша, на!

Август в Черном Озере всегда горчил. Воздух становился густым, пропитанным запахом прелой травы, пыли от проселочных дорог и горьковатым дымом от далеких торфяников. В лесу замирали птицы, и только штаб на старой иве продолжал жить своей шумной, лихорадочной жизнью, оставаясь единственным островком тепла в остывающем мире. Утро началось странно. Бяша пришел в штаб непривычно тихим. Он не ворвался с криком «Шухер, на!», не пытался стащить у Кати печенье и даже не травил свои фирменные байки про черных псов, которые якобы гнались за ним от самого магазина. Он просто молча поднялся по лестнице, сел на край настила, свесив ноги в пустоту, и уставился в одну точку на горизонте, где серое небо сливалось с колючими верхушками сосен. — Слышь, Бяш, ты чего такой снулый сегодня? — Рома, сосредоточенно точивший складной нож о брусок, покосился на друга. — Опять дед за крапиву гонял или на мехзаводских нарвался? — Да не, Ром… — Бяша неопределенно махнул рукой, даже не повернув головы. — Просто день какой-то… никакой. Будто из ваты сделан, на. Вроде проснулся, а вроде и не стоило. Антон, сидевший в углу с альбомом, заметил, как Бяша украдкой провел заскорузлым пальцем по дате в старом календаре «Роспечати», который Катя прибила к стене для порядка. Пятнадцатое августа. Антон вспомнил, как неделю назад случайно увидел паспорт Бяши — тот выпал из кармана куртки, когда парень искал заначку сигарет. Там, на потрепанной странице, стояла именно эта дата. — Бяш, а сегодня ведь пятнадцатое, — негромко сказал Антон, откладывая карандаш. Бяша вздрогнул, будто его ударили током под лопатку. Его плечи мгновенно напряглись, а пальцы вцепились в край доски. — Ну пятнадцатое. И че, на? Обычный день. Завтра шестнадцатое будет. География по расписанию, если в школу пойти… Обычная хрень. — Ты почему не сказал, что у тебя сегодня днюха, балда? — Рома отложил нож, и его голос прозвучал подозрительно спокойно. Это был тот самый тон, от которого у мелких пацанов на поселке поджилки тряслись — предвестник бури. — Да какая днюха, Ром… — Бяша попытался выдавить свою фирменную ухмылку, но она получилась кривой и какой-то надтреснутой. — У нас в семье это… ну, не принято, на. Мать на двойной смене в столовке, дед вообще забыл, какой сейчас год, всё про войну бормочет. Я привык. Это просто цифра в бумажке. Никому оно не сдалось, челюстью клянусь. Он встал, отряхнул засаленные штаны и, старательно не глядя ни на кого, направился к выходу. — Пойду я. Деду надо воды из колодца натаскать, а то опять костылем замахнется. Увидимся завтра… наверное. В штабе повисла такая тишина, что было слышно, как внизу в камышах плещется вода и как шуршит в углу старая газета.

***

— Слышьте, — Рома первым нарушил молчание. Его глаза нехорошо, остро блеснули. — Это не по-пацански. Бяша за нас в огонь, в воду и к директору на ковер. А мы сидим как сычи, смотрим, как пацан сам себя заживо хоронит в свой же праздник. — Он прав, — Катя Смирнова захлопнула книгу с таким грохотом, что Антон невольно втянул голову в плечи. — Человек привык, что он — пустое место, социальный шум. Это педагогическое и человеческое преступление! Если мы сейчас ничего не сделаем, я лично подам в отставку из нашей компании. — У нас есть ровно четыре часа, — Антон уже лихорадочно листал чистые страницы альбома. — Пока он на колодце возится и деда кормит. Поля, ты сможешь его отвлечь? Ну, придумай что-нибудь. Попроси помочь скрипку донести или скажи, что видела подозрительных типов у его забора. Главное — вытяни его из дома к пяти вечера. Полина кивнула, её глаза горели решимостью, а пальцы перебирали пуговицы олимпийки. — Сделаю. Скажу, что Рома просил передать «важный маляс». Ром, а подарок? Бяша полгода грезил о футбольном мяче. Настоящем, кожаном, а не той пластиковой фигне из «Сельпо», которая лопается от первого удара об забор. Рома вскочил, с хрустом разминая шею и натягивая куртку. — Добыть мяч в Черном Озере за три часа — это квест для смертников. Но я знаю одного барыгу на мехзаводе, у него в каптерке лежал старый «Адидас». Кожаный, еще тех времен, когда футбол был футболом. Тоха, дуй за ватманом и красками. Катя, с тебя жратва. Чтобы стол ломился, поняла? Если надо — экспроприируй домашние запасы, потом вернем. — Разберусь, Пятифан, — Катя уже вылетала из штаба, на ходу поправляя очки. — Встречаемся здесь в 16:45. И не дай бог кто-то опоздает!

***

Работа в штабе закипела такая, какой ива не видела с момента своего «основания». Антон расстелил на полу два огромных листа ватмана, которые Катя хранила для стенгазеты. Но сегодня никакой цензуры не было. Антон рисовал летопись их жизни. В центре он изобразил Бяшу — не того забитого пацана, а героя: в своей неизменной шапке, со щербатой, но гордой улыбкой, верхом на огромной ивовой ветке, как на драконе. Вокруг него кружились они: Рома с кастетом и верным ножом, Катя с биноклем, Полина со скрипкой, из которой вылетали искры, и сам Антон с карандашом наперевес. «ГЛАВНЫЙ ПО ТРЕШУ И ШУХЕРУ», — вывел Антон каллиграфическим почерком, используя самые яркие краски. — «С ДНЕМ РОЖДЕНИЯ, НАШ РОДНОЙ БЯША!» Катя превзошла все ожидания. Она притащила не только обещанные пирожки, но и целую кастрюлю домашнего оливье, банку маринованных помидоров и — апофеоз роскоши — три бутылки «Буратино», которые она предусмотрительно охладила в ручье под корнями дерева. Стол, накрытый чистой газетой, выглядел так, будто они празднуют как минимум свадьбу. Рома прилетел последним. Он был весь в пыли, с новой ссадиной на скуле и порванным рукавом, но взгляд его был победным. В руках он сжимал его — тяжелый, пахнущий настоящей старой кожей и спортивным залом футбольный мяч. — Барыга упирался, — выдохнул Рома, вытирая кровь с подбородка. — Кричал, что это реликвия. Пришлось… аргументировать. Короче, он теперь у нас.

***

В 17:05 внизу послышались осторожные шаги и голос Полины, звучащий нарочито встревоженно: — Бяша, ну честно, я не знаю, что там Рома нашел, он сказал срочно тебя звать! Помоги подняться, у меня ноги подкашиваются от страха! — Да иду я, на… Какого черта Пятифана опять понесло? Не дадут человеку спокойно деду огород вскопать, челюстью клянусь… — Бяша ворчал, тяжело поднимаясь по лестнице, совершенно не подозревая, что ждет его наверху. Как только его макушка показалась над настилом, Рома рявкнул так, что сосны вздрогнули: — ОГОНЬ! Катя и Антон взорвали самодельные хлопушки из плотной бумаги, начиненные мелко нарезанным конфетти из старых тетрадей по математике. Полина зажгла две бенгальские свечи, оставшиеся с Нового года, а Рома врубил на старом кассетнике «Весну» группы «Дельфин» на полную громкость. — С ДНЕМ РОЖДЕНИЯ, БЯША! — заорали они в один голос, перекрывая музыку. Бяша застыл на верхней ступеньке, вцепившись в перила так, что костяшки побелели. Его лицо в течение пяти секунд сменило несколько оттенков — от землисто-серого до густо-пунцового. Он смотрел на огромный, яркий плакат, где он был изображен королем ивы. Смотрел на стол, который буквально стонал под весом еды. Смотрел на своих друзей, которые стояли в облаке дыма от хлопушек. — Вы че… вы че, придурки, на? — пробормотал он, и его голос дал петуха. — Ромка, ты че… Катька… Это че, мне всё? — Проходи, именинник, — Рома подошел к нему, обхватил за шею и буквально вволок внутрь. — Хорош столбом стоять. Сегодня ты тут главный. Садись в кресло, царь поселковый. Бяша сел на кресло-качалку, которое Полина украсила свежими полевыми цветами и лентами. Он выглядел так, будто его только что высадили на Луне без скафандра. Когда Катя начала накладывать ему огромную гору оливье, приговаривая: «Ешь, Бяша, а то ты от ветра шатаешься, никакой массы в теле», он только беззвучно открывал и закрывал рот. — А теперь — гвоздь программы, — Рома вышел в центр и торжественно, как кубок мира, вытянул вперед руки с мячом. — Это тебе. От всей банды. Чтобы в полях гонял так, чтоб пыль до неба. И помни: этот мяч — кожаный. Как и твои друзья. Мы не лопнем. Бяша взял мяч. Его пальцы, привыкшие к тяжелой работе и дракам, мелко дрожали. Он осторожно гладил шершавую, потертую поверхность, вдыхал этот густой запах старого спорта и вдруг… затих. Его плечи начали мелко, ритмично подрагивать. Сначала это был тихий, сдавленный звук, который он пытался выдать за кашель. Но через секунду Бяша — вечный шут, человек-«на», мастер пофигизма и дворового юмора — просто закрыл лицо ладонями и разрыдался. По-настоящему. Крупными, злыми слезами, которые капали прямо на новый мяч. — Эй, Бяш… ты чего? Мяч плохой? — Рома растерянно переглянулся с Антоном, его уверенность мгновенно испарилась. — Если не нравится, я завтра другой достану, на… — Да лучший он, Ромка! Лучший! — выкрикнул Бяша, не отнимая рук от лица. Его голос дрожал и прерывался. — Просто мне… мне за двенадцать лет… понимаете? Никто. Даже карамельки сраной не подарили. Мать всегда на работе, говорит: «Вырос уже, не маленький». Дед орет, что я — обуза, лишний рот в доме… Я думал… я думал, я просто так с вами… Чтобы было кому за куревом сбегать или шухер постоять… Я думал, я не нужен никому, на! Полина подошла к нему первой. Она осторожно, почти невесомо обняла его за плечи. Бяша уткнулся ей в плечо, сотрясаясь от плача, и никто в штабе не улыбнулся. Рома только крепче сжал кулаки, глядя в стену, а Катя вдруг начала с ожесточением протирать очки, которые внезапно и очень сильно запотели. — Дурак ты, Бяша, — тихо, но твердо сказал Рома, подходя ближе и кладя руку ему на затылок. — Мы без тебя — не банда. Мы без тебя — просто кучка проблемных подростков, которые не знают, куда себя деть. Ты у нас — клей. Понимаешь? Душа этого места. Если ты завтра не придешь и не скажешь свое «на», эта ива просто засохнет к чертовой матери. Ты нужен нам. Лично мне нужен. Понял? Бяша поднял глаза — красные, опухшие, но в них впервые за долгое время не было того вечного, затравленного ожидания удара. — Понял, Ром. Понял, пацаны… и девчонки.

***

Они сидели до самой темноты. Оливье был съеден до последней крошки, «Буратино» выпит, а плакат был изучен Бяшей до каждой мельчайшей детали. Он сидел в своем кресле, прижимая футбольный мяч к животу, как самое дорогое сокровище в мире, и на его лице сияла такая улыбка, какой Антон никогда не видел. Это была улыбка человека, который только что заново родился. Человека, который узнал, что он существует не просто так. — Слышьте, — Бяша обвел всех взглядом, и в его глазах всё еще стояла влага, но теперь в ней отражался свет свечей. — Я это… я за вас теперь… челюстью клянусь. Если надо будет — под танк лягу. Если кто слово против скажет — зубами загрызу, на. Вы — лучшие люди. Единственные люди. — Под танк не надо, — Катя строго поправила воротник его старой рубашки. — Надо завтра в школу прийти без опозданий и помочь мне с оформлением кабинета. Это будет твой первый вклад в наше общее будущее. — Сделаем, командир, на! — Бяша вскочил и отвесил такой глубокий шутливый поклон, что едва не свалился с настила. Когда они расходились, и холодные августовские звезды начали проступать сквозь густую крону ивы, Антон шел сзади и смотрел, как Бяша идет впереди всех. Он не просто шел — он подпрыгивал, подбивал коленкой свой новый мяч и что-то весело кричал ночному лесу. В каждом его движении была какая-то новая, легкая сила. В ту ночь в одном перекошенном доме на окраине парень со щербинкой между зубами долго не мог заснуть. Он лежал на старом диване, прижимая к себе футбольный мяч, и впервые в жизни ему не было страшно засыпать. Ему не было страшно смотреть в завтрашний день. Потому что завтра его ждали. Завтра он был нужен. Завтра он снова был частью чего-то огромного, нерушимого и настоящего. «С днем рождения, Бяша, на», — прошептал он сам себе в темноту, и это было самое счастливое слово в его жизни.