Глава 4. Воля и естество

      Просыпаться по утрам становилось всё невыносимее раз за разом. Прошёл уже почти месяц с того памятного для Джейн дня, когда проходил маскарад – праздник, ставший началом её новой любви. Алкоголь выветрился; а вынырнувшее из недр сознания и сердца чувство никуда не делось, и заставить его вернуться, затолкать обратно было теперь непосильной задачей.       Дюмон был прав насчёт стыда: Джейн действительно почувствовала себя неловко перед собой же, когда протрезвела и принялась обдумывать случившееся с ней в тот вечер. Действительно, стоило вспомнить, пусть образ был туманным, искажённым, свой чрезмерно развязный порыв, как подкатывала краска к лицу; и даже не нужно было глядеть в зеркало, чтобы увидеть едва ли не болезненный от ужасного стеснения румянец. Так всегда бывает: стыдливость задним числом, когда всё уже успело произойти.       Если бы не обстоятельства в виде шампанского, музыки и сумерек, вряд ли аристократически воспитанная девушка позволила себе такое позорное поведение. А ведь именно эти откровенные секунды поцелуя мучающихся от неразрешимых противоречий людей и стали катализатором; не вырази Джейн перед собой же проснувшееся влечение, она и продолжила бы жить так, наращивая неприязнь к мужу и свербящее желание сбежать в Англию. Теперь же, после совершенно недвусмысленного случая, не было даже призрачной возможности объяснить сердцу его ошибку. Джейн уже не презирала Тарзана, в чём с облегчением призналась себе; ведь он больше не казался тяжёлой цепью, сковавшей все конечности. Она как будто оставила мужа позади, перепрыгнув на другую, недосягаемую для него ступень; пожалуй, слишком уж лёгким и беззаботным виделся новый путь, но ведь почва уже была подготовлена.       Сложно было сказать, что первично: любовь к Дюмону, освободившая Джейн от метаний и мучительной душевной боли; или пустота в груди, которая нуждалась в заполнении и нашла наиболее подходящего кандидата (действительно, кого природный механизм мог выбрать, кроме как успешного самца, который ещё и ответит взаимностью с вероятностью)? Да в сущности, это было неважно. Даже большой рационалист, рассудок которого способен анализировать и вполне цинично подходить к половому инстинкту, названному романтиками любовью, неспособен по-настоящему отстраниться от страсти, хладнокровно взглянув на комичность своих чувств. Никто не способен; а Джейн к тому же не собиралась бороться, готовая отдаться влечению сполна, как это произошло с Тарзаном. Но обстоятельства были другими, и сама Джейн повзрослела; такой ошибки, как выход замуж за дикаря, она больше не совершит.       Обдумывая чувство, пусть и потерявшее за эти дни багровый оттенок страсти, но всё ещё живое и зудящее в груди, нетрудно было признать достоинства Дюмона перед Тарзаном; впрочем, эти мысли давно крутились в голове Джейн, просто не было повода оформить их в нечто цельное. Теперь таковой был; и она точно знала, чего на самом деле хочет от жизни: чтобы судьба позволила уехать домой вместе с Дюмоном. А может, и на его родину; всё равно, лишь бы подальше от Африки, джунглей и Тарзана. Кажется, месье действительно собирался уезжать; и скорее всего, действительно в Англию, как и мечталось Джейн. Нельзя было утверждать, что это не разомлевшее сознание лепит из сахарных облаков воздушные замки; однако положение дел, насколько все могли судить и как судачили, было таково, что Дюмон не имел больше резона оставаться на чёрном континенте. В общем, немаленьким оказался этот шанс – шанс того, что судьба благосклонна; если бы не одно обстоятельство, омрачавшее настрой Джейн, решившейся на измену мужу окончательно и бесповоротно: Дюмон избегал её.       Действительно: после незабвенного вечера его невозможно было выловить; привилегии четы Тарзан как будто испарились, и Джейн получала от представителей и подчинённых месье сухие сообщения об очереди, в которой она, подобно всем простым и неинтересным для бизнеса людям, находилась в перманентном хвосте. Ей была ясна причина такого поведения: Дюмон просто боялся, что на этот раз не сдержится; его взгляд, его напряжённость в тот вечер – сложно забыть. Он не желал разрушить семью, в крепости которой давно уверился и перестал играть роль непрошенного третьего угла в придуманном им же любовном треугольнике. И быть может, в глубине души чувствовал, что тот поцелуй вызван не только алкоголем, а значит не хотел увидеть истинное настроение Джейн и осознать, что всё обстоит именно так.       Тому, кто знал Дюмона с самого его прибытия в африканскую гавань, сложно было бы поверить в совершенно перевернувшееся отношение к молодой особе; но Джейн-то видела, как постепенно и уверенно он изменялся. Сейчас она с мрачной усмешкой проводила параллели с прошлогодним раскладом карт: тогда месье, кажущийся повесой и ловеласом под стать карикатурному образу француза, откровенно приставал к целомудренной и верной супруге; а теперь она сама стремилась достичь его, но он решил запереть чувство под замок и никогда не дать свободную дорогу страсти.       А ещё Тарзан: как он надоедал в эти дни… Джейн перестала видеть в нём даже друга, каким этот дикарь с неколебимыми ценностями, безусловно, в высшей степени был; за пеленой нежелания близости, которую не было возможности избежать ввиду брачных уз, она видела только тяжеловесную помеху. Он, как проницательный зверь, чутко улавливал её опустошение и обретался рядом при любой возможности, не понимая, как подступиться к возлюбленной и облегчить её невыразимые страдания. Как и до маскарада, Джейн мучилась от укоров совести: ещё недавно Тарзан был для неё главным человеком, а теперь – полуживотное, как и в глазах других людей; но теперь у неё был выход, свет в конце туннеля, до которого ещё нужно продраться через лабиринт. Цель была поставлена: и сдаваться было бы кощунством; маячило счастливое будущее, где успокоится душа. Но сейчас, когда Дюмон нарочно пропал с карты жизни, эту душу нужно было хоть немного облегчить; и Джейн решила поверить свои переживания отцу: единственному близкому человеку, которого невозможно разлюбить и предать. И он неспособен на такое, а значит сможет отнестись с пониманием; конечно, по-прежнему не хотелось повергать его в печаль, но нести бремя непокорного сердца в одиночку стало слишком тяжко…       Джейн раздвинула заросли и скользнула на светлую поляну; можно было, не брезгуя банальной метафорой, с уверенностью сказать: залита солнцем. Посреди этого великолепия, этого торжества блаженства, копошился папа, разложив, как будто пасьянс, кусочки коры; и стало ещё гнуснее разрушать идиллию гармонии человека и беззаботной в этот час природы своими проблемами. Но отец поднял голову, и Джейн поняла, что отказываться от решения поздно: уйти она не сможет – папа заметил; но и скрыть истинные намерения визита за обыденным разговором не получится, ведь уже настал предел.       Конечно, она практически никогда не плакала: для уверенного и в чём-то жёсткого характера такое несвойственно; но долго сдерживаемые эмоции всегда ищут выход, и рано или поздно у них получается. Пожалуй, лучше сделать это хладнокровно, чем разрыдаться в неподходящий момент: например, во время очередного соития с Тарзаном, которое для него, как и для любого мужчины, – высшее наслаждение. Что будет, если придётся признаваться в таком унизительном положении и тому, кому пока не хотелось бы? Лучше раскрыть карты отцу: не так рискованно, и не поменяет радикальным образом её жизнь; эту цель осуществлять было рано, ведь не было уверенности в том, что Дюмон после долгого времени благородного отстранения из-за непреклонности самой Джейн наконец поверит в истинность её внезапной любви.       – Привет, пап, – слегка дрожащим голосом проговорила она.       – Здравствуй, здравствуй, дорогая, а я тут…       – Пап, – перебила Джейн, сглотнув комок, – можем поговорить?       – Конечно, – удивлённо сказал отец и отложил образцы.       Джейн села рядом с ним, окунувшись по пояс в мокрую траву, и почувствовала, как увлажнились глаза.       – Ты… Ты всегда любил маму?       Брак для обоих родителей был первым, что в обществе той поры – обыденное дело; так что Джейн спрашивала о его первых влюблённостях, которые могли иметь место в бурной молодости. Она надеялась, что если папа не однолюб, ей станет легче говорить об этом. – Ну, можно сказать, и так, – с видимой осторожностью ответил папа. Джейн тяжело вздохнула. И всё-таки подводка к серьёзному разговору оказалась слишком прозрачной: не пришлось подыскивать нужные слова; отец догадался.       – У вас проблемы? – тихо спросил он, выдержав паузу.       – У кого? – вырвалось у Джейн. – Я просто думала о маме и…       – Я же вижу, что ты сама не своя, – вздохнул отец.       По тому, как устало он потёр переносицу, стало ясно, что его слова – правда; от папы и впрямь не укрылось мрачное настроение его дочери в эти дни. Что ж, зато он не ошарашен; наверно, это та самая положительная сторона вопроса, ведь нет худа без добра.       – Я полюбила другого, – прошептала Джейн, усиленно отводя взгляд.       – Мне стоит спросить, кого?       – Я… Я не знаю…       Отец придвинулся и потрепал её по плечу.       – Сердцу не прикажешь. Не такая уж и пустая поговорка, если подумать. Как можно заставить себя?..       – Да, конечно, но… Тарзан хороший, – понимая, что бормочет какие-то глупости, всё же говорила Джейн.       – Что ж… – вдруг омрачился папа.       Пришлось посмотреть на него, чтобы увидеть тяжёлый немигающий взгляд; Джейн не доводилось видеть добродушного и лёгкого на подъём отца таким сумрачно-задумчивым.       – Видишь ли, Дженни…       – Что такое? – немного похолодев, поспешно уточнила она.       – Если ты соберёшься уезжать…       Джейн сглотнула комок испуга.       – Я не смогу с тобой, – закончил отец, внимательно глядя ей в лицо.       Джейн ничего не сказала, ожидая объяснения этого внезапного откровения; но на сердце сделалось неспокойно и тревожно.       – Смешно прозвучит, – нервно усмехнулся он, – но я вроде как одичал.       – То есть?       – Ну, скажем так… Жизнь в Англии уже не для меня. Отвык я. Старик, что с меня взять, хе-хе…       Но Джейн было вовсе не смешно, а слова о сугубо старческом пристрастии к уединённости не просто не убедили, но, напротив, обнажили то, о чём ей даже не доводилось думать; осознание окатило её, как ледяной водой. Отец, безусловно, любил природу и был способен на фанатичное самозабвение; однако как и любой человек, выросший в обществе, да ещё и высшем, он не был создан для дикой жизни: умом – да, но не душой. Ради счастья дочери профессор отказался от своей карьеры, от признания в лучших научных кругах; только ради неё.       Джейн обрекла отца на вынужденное отшельничество из-за всепоглощающей влюблённости; и если ей, молодой и потому гибкой к обстоятельствам, было совсем нетрудно представить любое развитие жизни – будь то возвращение в цивилизованный мир, будь то бедность и трущобы, будь то прозябание на необитаемом острове, папин же возраст не предполагал такой адаптации. Длительное существование в первозданной среде и в кругу только знакомых людей серьёзно изменило сознание отца, поселило страх перед социумом и нормальной жизнью. Просто он никогда не показывал этого, а Джейн была слишком занята собственными переживаниями, чтобы хоть на мгновение задуматься об истинном положении вещей.       Возможно, отец уловил её мысли.       – Мне нравится, привык, – мягко сказал он. – Но я теперь больше как… Тарзан. Если ты понимаешь.       – С чего ты взял, что я собираюсь уезжать? – запоздало спохватившись, спросила Джейн.       – Это я так, на случай…       Но всё уже было ясно: Джейн не сможет оставаться, а папа в этом не сомневался; и теперь до неё стало доходить, что этот брак только в глазах супругов был крепким, многообещающим – настоящим. Все вокруг видели несостоятельность союза, но вряд ли стоило обращать внимание на кривотолки и сплетни по углам; зато к отцу стоило бы прислушаться изначально, ведь он – человек с высоким интеллектом (каким Джейн и сама себя не обделяла) и жизненным опытом (уж которого у неё в силу возраста быть не могло). Скорее всего, он даже пытался ненавязчиво разубедить дочь; но могла она слушать в тот период кого-то, кроме самой себя? Разве не ясно было ему, как зыбки столпы брака, выстроенного между его дочерью, вскормленной интеллигентной средой, и дикарём, плохо понимающим законы общества и процессы, происходящие в человеческой душе? Разумеется, было; а Джейн пришла к этому только сейчас. Но никогда не поздно изменить свою жизнь; ей ещё не было тридцати – самый расцвет возможностей.       И раз уж катиться с горы нравственности, так без всяких тормозов; чувство вины перед Тарзаном пережила, переживёт и это. Частью сознания, высокоморальной и порядочной, она мыслила о собственной безответственности и жестокосердии: предать любящего человека, бросить пожилого отца?.. Но Джейн, уставшая от пустоты в сердце, не могла упустить возможность вернуть жизнь на рельсы, ведущие к свету, а не беспросветной серости. Только выйти замуж – в конце концов, их союз с Тарзаном мог быть разрушен без особенных проблем даже в пуританском обществе: никто, при всех оправданиях и напускном гуманизме, не видел в этом дикаре полноправного человека, а значит и не считал брак истинным; кроме Джейн когда-то, но и она теперь стала думать так, как ни было тошно от этого. И когда это произойдёт, всё станет возможно; тогда она и обдумает, как помочь отцу и как…       Вздохнув, Джейн отстранилась от папы. Ведь придётся сказать Тарзану: играть свадьбу тайно и ставить его перед фактом – высшая степень бессовестного поведения; это будет натуральным предательством, и при всём эгоизме она бы не пошла на такое. Но ведь ещё рано строить планы, верно? Сначала нужно увидеться с Дюмоном, поговорить с ним, а уж потом просчитывать все шаги, согласуя сердце, разум и совесть.

***

      Снова доложили о желании миссис Тарзан видеть его, Ренарда. Отпуская бухгалтера, который и принёс эту весть, он старался выражать непоколебимую хладнокровность, отвечая жёстким отказом; но знал бы этот долговязый и гнусавый счетовод, до которого сумела добраться Джейн в попытке добиться встречи, какого усилия воли стоило месье Дюмону удержать соблазн в узде. В который раз. Джейн была внизу: гуляла по набережной, опустевшей под покровом сумерек; Ренард, глядя в окно, явственно различал её фигуру, чёткую в свете умирающего солнца, и сердце, которому этот силуэт был дорог, ныло. Всё-таки, может, он поступает глупо, как упрямый ишак; может быть, гораздо правильнее – прийти к возлюбленной, когда она в нём нуждается? Зачем эта игра в рыцаря, отпустившего свою любовь во имя её блага и в ущерб себе, если больше не было резона так вести себя?       Тогда, на празднике, она собой не владела, и Ренард поступил, как порядочный человек; но Джейн – не маленькая девочка, и наверняка за всё то время, которое он избегал её, чувство вызрело в ней, из пьяной страсти выродилось в истинную любовь. Иначе зачем ей околачиваться под окнами фактории, ища встречи с таким завидным упорством и рвением? Однако все рациональные доводы разбивались о бетонную стену, с упорством и без оглядки на желания души возведённую перед его глазами; Ренарду оставалось только следить за далёкой фигуркой Джейн и жадно ловить любимое имя, произносимое кем-то рядом.       Но в этот вечер она не собиралась уходить; быть может, Тарзан, которого она, ещё играющая роль верной жены, не могла оставить надолго без должного объяснения, занят очередными разборками в среде обезьян, которые порой затягиваются на несколько дней. Поняв, что Джейн намеревается выловить его, Ренард задней частью сознания принялся просчитывать ходы, вполне машинально; и в груди стало прохладно от тревоги. Конечно, он сумеет ускользнуть, пройти окольными путями к дому и запереться там, снова уплывая от личного контакта. Но тревога усиливалась; и Ренард наконец понял, почему: он боялся именно реальной возможности избежать встречи.       Подсознание вывело неизбежность столкновения с Джейн, и это – без согласия волевой стороны Ренарда – быстро оформилось в аксиому, закон прописанного наперёд будущего. Он не мог сказать, что хотел этой встречи; а тем временем то, что было под запретом для выражения в словах, с каждой секундой всё глубже въедалось в душу. И вдруг Ренард, считавшийся настоящим мужчиной ввиду того, что серьёзные дилеммы разрешал посредством анализа ситуации, решил положиться на судьбу.       В кармане он всегда носил затёртую и пахнущую прошедшим через много рук металлом монету достоинством в один сантим; ничего особенного в ней не было, кроме столетней давности: Ренард нашёл её ребёнком на старом кладбище. Он пошёл в это жуткое место, чтобы доказать самому себе – никто не знал о намеченном подвиге, – что ничего паранормального не существует; ведь до того мучился от недосыпа, лёжа на кровати и постоянно оборачиваясь в странной уверенности в стоящей за спиной бледной фигуре: боялся призраков. Просидев всю ночь в ужасном оцепенении на замшелом могильном камне, маленький мальчик встречал рассвет уже почти новым человеком. И случайно найденная на выходе, блестящая в лучах восходящего солнца медная монетка показалась возбуждённому сознанию наградой, символом того, что страхи больше не будут сковывать на жизненном пути. Символом победы воли над естеством.       И глядя на эту вещь, о которой он забывал, хоть и никогда не расставался с ней, будучи давно убеждённым атеистом и прагматиком, Ренард почувствовал едва ощутимый налёт мистики и счёл, что ситуация благоволит прибегнуть к методу мракобесов и безвольных людей. Он подбросил монетку; а когда поймал – ощутил, как вспотели руки. Un centime: решка; это означало – уйти от встречи.       Ренард вдруг засмеялся и спрятал монету; теперь он понял, в чём смысл ритуала с бросанием жребия: он просто наглядно выражает твои мысли. И если полученный ответ не устраивает, так и не нужно ему следовать; вот она – психология. Опасаясь спугнуть появившуюся уверенн      ость, он толкнул дверь кабинета, наспех запер и сбежал по ступенькам. На этот раз победу одержало естество; и может, это было не таким страшным поражением.       Когда он вышел и лица коснулся холодный, бледный свет луны, Джейн обернулась; и в том, какой напряжённой выглядела эта поза, Ренард увидел подтверждение своей правоты. Он качнулся от того, что перед глазами пробежала рябь; но ещё один шаг, и чёрные точки исчезли так же внезапно, как и появились: бесценное существо обратило к нему своё лицо, голубоватое от мраморного лунного отпечатка, с широко раскрытыми, полными надежды глазами. Больше не нужно подавлять чувство, укреплять стену отчуждения, рыцарствовать… Проще говоря, Ренард сдался.       – Добрый вечер, – глухо от рвущейся наружу пылкости проговорил он.       – Добрый вечер, – глубоко вздохнула Джейн.       – Что вы хотели?       Страсть царапала глотку, заставляя зубы стучать, как от холода.       – Увидеть вас, – ответила она.       Не стоило ожидать от неё той же развязности, что и тогда; она трезва, а значит расчётлива и осторожна в своих, пусть и смелых, желаниях. Но Ренард был уверен, что один шаг навстречу – в прямом и переносном смысле, и она прижмётся к нему, а значит совершит необратимое. Однако он не спешил сделать этот шаг: напряжение росло в воздухе, будто электричество, и ощущалась необходимость дать струне натянуться настолько, чтобы лопнуть самостоятельно.       – Вот и… увидели, – вымученно улыбнулся Ренард.       – Да…       Пауза – невыносимая в эту минуту. Может, и не минуту: никто не считал времени. Ренард стоял, стараясь смотреть сквозь Джейн, размыть её образ в ожидании новой фразы.       – Послушайте, – наконец не выдержала она, отводя глаза перед постыдным признанием. – Помните маскарад?       – С чего бы мне его забывать? – слишком грубо поневоле ответил Ренард.       Но интонация осталась незамеченной, и он мысленно вздохнул с облегчением: не было ни малейшего желания и резона грубить; просто напряжение уже не позволяло сдерживать страстное желание в рамках вежливости.       – Вы сказали, что… В общем, теперь я не пьяна.       Руки Ренарда едва заметно, но предательски встряхивались.       – Из этого следует?..       – Что теперь вы можете… Можете…       – Пригласить вас на прогулку, – бросил Ренард, закусив удила.       Джейн как-то вдруг ожила: встрепенулась, по телу пробежала дрожь, глаза заблестели, и в этом блеске не была виновата луна. И Ренард понял, что иначе и быть не могло; судьба, в которую он предпочитал не верить, распорядилась таким образом. Если существовал Бог, то его следовало благодарить за снисхождение. Если существовала карма, то он сделал много хорошего в своей жизни. Если не существовало ничего, значит он сделал правильный выбор.