Монстр

Все закончилось быстро. Даже слишком. Если когда-нибудь меня бы попросили написать заметку для исторических хроник Второй магической войны получилось бы следующее:

«21 мая 2001 года в 02:38 ночи по Лондонскому времени Драко Люциус Малфой аппарировал в поместье Лестрейндж, где на тот момент временно пребывал Лорд Волан-де-Морт (известный также под именами «Тот-кого-нельзя-называть» и «Том Марвало Реддл»), с помощью своего личного домового эльфа Типси. Волшебник для убийства одного из самых могущественных магов в истории использовал клинок из гоблинской стали, пропитанный смесью ядов, которым нанес 4 удара в области сердца. Смерть Темного Лорда наступила мгновенно. Наследник рода Малфоев исчез из поместья ближайших последователей Волан-де-Морта также при помощи магии домового эльфа. Его местонахождение неизвестно. Министерство Магии признало его мертвым, так как магический отпечаток юного мистера Малфоя пропал из всех волшебных списков.

Так закончилась Вторая магическая война, по неофициальным данным длившаяся около 6 лет (24 июня 1995 - 21 мая 2001)»

Но моя личная война в тот день только началась. Это был день, когда я стал монстром. Я был готов к этому. Настолько, насколько вообще можно быть готовым к собственной смерти. Готовым к тому, что твое сердце перестанет биться, воздух больше не будет наполнять легкие, пальцы рук станут холодными, губы - обескровленными, а глаза… Глаза станут тьмой. Проклятье активизировалось почти сразу же, как из горла безносой ящерицы вырвался последний хрип. Жалкая картина - когда-то великий волшебник умирает глупой смертью маглов, тех, кого он презирал больше всего на свете. У него была слабость - он верил в свое бессмертие, во всемогущество магии и людскую жадность, - но именно эта убежденность в собственной непобедимости и стала причиной гибели того, чьи отравленные идеи, приправленные ужасом, так прочно въелись в умы ведомых и трусливых волшебников по всей стране. Чистокровные боготворят магию. Они ничто без нее. Поэтому никто никогда не сможет отказаться от своей жизни с могуществом, заключенным в сердцевине волшебной палочки. Все, что имеют напомаженные лорды и леди, существует благодаря магии - во время светских ужинов их волшебные бокалы сами наполняются вином за несколько сотен галлеонов, во время прогулок руки непроизвольно накладывает согревающие чары, во время болезни отвары и мази, созданные искусными зельеварами со всего света, помогают в считаные минуты справиться с тем, что составляет большой процент смертности серди обычных людей ежедневно, а их главным страхом и жизненной неудачей является рождение сквибов. Магия составляет саму основу их жизни. Она и есть их жизнь, волшебники понимают это. Но я знаю, как глубоко они ошибались. Любовь к магии как к удобству и способу облегчить их существование почти уничтожила волшебников, гибнувших под гнетом Темного Лорда. Потому что приятная иллюзия безопасности от крепкой хватки на тонком деревке в руке создает видимость того, что сальные руки, грязные усмешки, отвратительные шутки и грубые толчки солдат, недостойных даже пожирательской метки, - лишь временные трудности. Покорные колдуны и ведьмы терпели издевательства, воровство, гонения до тех пор, пока у них была магия. Такая бесполезная сейчас, но такая особенная и завораживающая когда-то. Личные протесты и мелкие восстания начинались тогда, когда людей лишали того, что, казалось, принадлежало им по праву рождения. Глупцы. Им принадлежала жизнь, свобода, бьющееся сердце, весенний ветер в волосах и хруст влажного снега под подошвой. Но волшебство - оно было чем-то большим. Чем-то, за что стоило бороться и за что стоило умереть. Некоторые из пожирателей в тайне ненавидели то, что сделал с их миром Реддл. Но они словно подвальные крысы прятались за спинами верных соратников, выполняли грязную работу и разбегались по углам, стоило возникнуть сомнениям в правильности собственных действий. Волан-де-Морт - не идиот. Он знал, как можно контролировать тех, кто способен на предательство, не убивая при этом сами орудия для достижения планов. Лорд просто угрожал забрать то, что составляет саму суть любого, кто вообще знал его имя - магию. Вместе с меткой в предплечье каждому вселялось что-то вроде Непреложного Обета, проговариваемого вместе с клятвой верности и подкрепляемого самой магической составляющей чернил. Стоит попробовать обратить свои силы против Хозяина, ты становишься чудовищем. Монстром из древних легенд и детских страшилок. Их называли по-разному - упыри, носферату, стригои, либишомены, ревенанты - но большинству мы известны как вампиры. Именно так я понял, что магия - это не все. Потому что теперь у меня ее нет. Я не герой, никогда им не был, но очень долго хотел им стать. Это желание хранилось в узорах темного балдахина над детской кроватью, в запыленных книгах запретной секции, в сложных заклинаниях, повторенных шепотом под покровом ночи, в предательстве семьи и перебежничестве на ту сторону, где уже были свои герои. Но внутри меня с самого начала было то, что не могло позволить этому случиться - неуверенность. Герои всегда знают, что делают. Они верят и борются за то, что считают правильным. Я не такой, мой поступок - случайность истории, глупое допущение и грубая погрешность, принимая в расчет неохотно, почти неряшливо. Я убил того, чье имя боялись называть. Я сделал то, на что не могли решиться или чего не могли добиться доблестные волшебники по всему миру. Так почему «герой» из будущих учебников истории так и не получил свою награду? Я не думаю, что поступил правильно. Ведь теперь рядом нет тебя. Ты стала смыслом моего существования, ты стала глотком воды, утоляющим смертельную жажду, ты стала отблеском света под толщей льда. Ты стала всем тем, на что я не мог надеется и той жертвой, на которую мне пришлось пойти. Я никогда не думал, что влюблюсь. Я умел злиться, ненавидеть, дружить, глупо подшучивать и давать сдачи. Но любить…. Что ж, это всегда казалось слишком сложным, запутанным, чем-то что должно случиться с кем-то другим - более открытым, искренним - достойным. Но со мной случилась ты, и мне начало казаться, что все так, как и должно быть. Я знаю, что история не знает сослагательного наклонения. Что любые предположения и гипотезы, обращенные в прошлое, волнами разбиваются об уже наступившее настоящее. Но что было бы, если бы я никогда не встретил тебя снова? Теперь у меня есть много времени, чтобы думать об этом. Наверное, я бы умер (иронично, не правда ли). Пустил бы себе пулю в лоб из старого отцовского револьвера, выпил коктейль из несовместимых запрещенных зелий или глупо попался на помощи домовым эльфам в уходе за чередой искореженных тел, наполняющих переодически пустующие подвалы Мэнора. Но появилась ты. Со усталым, почти потухшим взглядом на осунувшемся лице, со смертельной усталостью в каждом движении и с упоительной нежностью, которую я поклялся заполучить. Когда я наткнулся на тебя впервые пару лет назад, мне стоило больших трудов сдержать усмешку. Ты повзрослела, стала серьезнее, волосы были неряшливо сцеплены на затылке чем-то вроде вязальных спиц. Ты сидела на коленях посреди маленькой гостиной и успокаивала маленькую эльфийку, смахивающую костлявыми пальцами крупные слезы. Ты ободряюще ей улыбалась, теребя в руках манжеты выцветшей магловской кофты. Это было сюрреалистично, как поблекший сон из далекого прошлого, случайно появившийся на периферии сознания. Я ухватился за эту человечность, за доброту и заботу, которую не чувствовал слишком давно. Я понял, что хочу частичку этого себе. Моя влюбленность в тебя поначалу была больной, нездоровой, почти разрушающей. Я ставил условия Ордену, таскался за тобой на все ночные вылазки, был рядом, когда ты чувствовала себя одиноко. Мысли о тебе пчелиным роем кружились внутри моего поврежденного сознания снова и снова. Я думал, как буду наслаждаться тобой, воображал, как буду владеть тобой, мечтал, как буду покланяться тебе. А потом ты напомнила о том, что ты - это ты. Ты была невыносимой, грубой, черствой и пугающе обворожительной. Будучи командиром ты не допускала ошибок, будучи подчиненной - покорно шла следом. В твоем первом искреннем смехе, в первой беззлобной колкости, в первом секрете, сорвашемся случайно, не было ничего, что нужно было брать силой. Ты просто была собой, а я понял, что хочу стать твоим. Без условий. Без страха. Без больной привязанности или отчаянной попытки заполнить пустоту в груди. Просто твоим. Это произошло всего несколько месяцев назад. Я смотрел на то, как ты болтаешь ногами, сидя на слишком высоком для тебя барном стуле в одной моей рубашке. Беспорядочные движения вперед-назад, вперед-назад вторили ударам внутри моей грудной клетки. Я понял, что люблю тебя. Не вдруг, не случайно, не как-то между делом - а просто осознал, что люблю тебя давно. Ты была моим последним светом. Последним, что я увидел прежде, чем стать тьме братом. Я больше не мог позволить тебе быть на войне, быть напуганной или уязвимой. Я мог это закончить и я сделал это. Но я не хотел быть вдали от тебя, мое солнце. Последние месяцы я считал себя монстром. Я и был им. Я мог остановить то безносое чудовище, что несло только смерть, но не делал этого. Я эгоистично пользовался твоей любовью, твоим теплом и мягкостью твоего тела. Я упивался сладкими поцелуями, которые получалось урвать на скучных операциях, я наслаждался ночными вылазками за жирной пиццей, с нетерпением ожидал свободного дня за пределами поместья, где я послушно играл роль палача, и вдали от Ордена, бросающего на нас полные недовольства взгляды. Вместе мы создали то, что стало домом. Нашим домом. Нет, Гермиона, мы не потащим это огромное плюшевое чудовище домой. Нет, даже если он очень милый. Нет, даже если это белый хорек. Точно нет, если он напоминает тебе меня. Сейчас я не помню, почему поначалу так противился всем этим безделушкам, которые ты тащила в дом с любой нашей совместной вылазки в город. Спустя несколько недель на всех поверхностях моей нашей минималистичой квартиры стояли странные статуэтки из дешевого пластика, деревянные подставки под не менее бесполезные камушки и сухие цветы, к которым я боялся даже прикасаться без отчищающих чар, свечи различных форм и размеров, редкие, совместные и почему-то неподвижные колдографии, сделанные в уличных автоматах, и, конечно же, книги - магловские и волшебные, пожелтевшие от старости и до сих пор пахнущие машинной печатью, в вызывающе пестрых обложках и вообще без них. В этом хаосе вещей и была вся ты. Домашняя, решительная, падкая на нечто особенное. Ты видела то, что не замечали другие - любовные послания на полях потрепанных томиков, кропотливую работу старичка, любовно рассматривающего очередное выструганное из белого дуба изделие, камушки, похожие на те, что вы собирали с родителями в детстве. Я так и не смог туда вернуться. Ночь, когда я оставил тебя, стала моим последним мгновеньем дома. Потому что мой дом всегда будет там, где ты. Типси позаботилась о том, чтобы все осталось нетронутым. Магические охранные чары были наложены в таком количестве еще во время войны, что ни один человек не ступит в место, которое до сих пор хранит частичку нашей любви. В моем новом особняке все иначе. Здесь холодно, понимаешь? И темно. Безнадежно. Он прекрасно оборудован, хотя и ощущается как добровольная тюрьма. Холодильник с донорской кровью стоял в подвале и первое время был под чутким контролем маленькой, но очень смелой эльфийки. Не скоро, но я научился справляться с мучительной жаждой, настолько болезненной, что казалось, желудок вывернется на изнанку от мучительного давления на всю грудную клетку. Желание крови распространялось по всему телу молниеносно. В одну секунду я мог отстраненно наблюдать обострившимся зрением за солнечным круговоротом пылинок в свете витражей, а в следующую как животное скрестись в запертую дверь подвала за очередной дозой. Наверно, со стороны я был похож на наркомана. Онемевшие после превращения конечности тряслись и почти меня не слушались, я мог часами сжимать и разжимать пальцы в надежде вернуть утраченный контроль над телом. Суставы ощущались чужими, водянисто тягучими, почти вялыми - как при затяжной болезни. Сутки катались бесконечно долгими из-за невозможности уснуть. Я с ненависть смотрел на бесполезное солнце, вяло текущее по небу от одного берега к другому, пока его не сменит луна. А потом все повторялось сначала. Изо дня в день. Нечеловеческая сила пришла позже. Когда желудок перестал отвергать кровавое месиво, которое теперь я зову «едой». Когда мне перестало хотеться выблевать все внутренние органы только от осознания того, что еще секунду назад я хищно впивался в пакетик, внешне так похожий на вино, не замечая резкого соленого металического вкуса холодной субстанции, когда-то так безразлично обходивший внутренности другого человека. Когда жажда перестала красной пеленой застилать глаза. Когда засохшие грязно-коричневые пятна тут и там раскиданные по некогда накрахмаленным белым рубашка начали вызывать дискомфорт. Я стал сильнее, выносливее, быстрее, однако это ощущалось скорее как проклятье нежели волшебный дар. Мне приходилось заново учиться ходить, глушить инстинкты чудовища внутри, контролировать свои движения, чтобы ручки двери оставались на них, а не у меня в ладони, чтобы от случайного неосторожного движения одежда не рвалась в руках также легко, как и бумага. Чтобы я наконец перестал пугать самого себя. Мне не нравилось смотреться в зеркало. Отражение было слишком нормальным, почти привычным, как призрак из прошлого, которым я уже не являлся. Но мои глаза были черными. Не темно-карими, похожими на горький шоколад как у тебя. А абсолютно непроницаемо черными. Как дно мирового океана, куда не доходят солнечные лучи. Как безлунная ночь вдали от городских огней. Как редкие обсидиановые кристаллы в глубине скалистых гор. Я так хотел увидеть в отражении того, кого ты полюбила однажды. Но видел лишь свою новую суть. Ведомую инстинктами магическую тварь и человека, лишенного всего человеческого. Кроме любви к тебе, солнце. Теперь, когда в переди меня ждет одинокая вечность, у меня есть много времени на то, чтобы думать. Вспоминать. Взывать к отголоскам чувств, которые горячей болью разливаются у меня по венам. Однажды утром, нашим самым обычным утром, наполненным торопливыми сборами, войной за возможность первым попасть в душ, ленивыми перебрасываними предположениями о будущей операции я остановился напротив тебя и оставил дерзких поцелуй и слизал недовольство с твоих гуд со вкусом терпкого кофе - запрещенный прием во время наших споров, но самый действенный способ заставить тебя на секунду отключить мозг. Секунда - ты улыбаешься сквозь прикрытые в наслаждении глаза, вторая - ты одергиваешь себя и зло хмуришь брови. Все твои эмоции, каждая крупинка радости или отблеск грусти отражаются на твоем лице. Я обожаю наблюдать за этим, поэтому пользуюсь тем, что хотя бы на мгновение могу лишить тебя дара речи. Пропуская мимо ушей все твои аргументы в пользу словесного решения конфликта, я впервые поймал себя на мысли о том, что не хочу, чтобы это заканчивалось. Я понял, что хочу узнать тебя такой, какой ты будешь через двадцать лет. Появятся ли у тебя седые волосы в этой гриве, собранной в ленивый пучок по утрам? Будут ли морщинки вокруг глаз улыбаться и сердиться вместе с тобой? Будешь ли ты так же активно жестикулировать руками и тыкать маленьким пальчиком мне в грудь? Буду ли через двадцать лет возле тебя я? Я осознал, что хочу это будущее. Хочу, чтобы у тебя был шанс стать старше. Я рад, что смог подарить тебе это, хотя и не смогу быть рядом. Знаешь, меня постоянно преследует тепло твоих объятий и звук твоего голоса. Сейчас мне часто бывает холодно и одиноко. Думаю это потому, что рядом нет тебя. Но я позволяю себе притвориться, на несколько волшебных минут я закрываю глаза и пытаюсь поймать ускользающее ощущение из прошлого, в котором ты была рядом. Я стараюсь в мыслях подражать тебе и подпеваю магловские песни. Стараюсь представить, как от яркого солнца ты прячешься под одеяло и прижимаешься ближе ко мне в надежде спрятаться от назойливых солнечных лучей. Ты мой свет, Грейнджер. Даже если будешь светить кому-то другому. Но пока я не так силен, чтобы тебя отпустить. Не думаю, что когда-то смогу. Надеюсь, что получится у тебя. Тебе нужно счастье. А я останусь здесь. Сегодня утром было особенно тяжело. Я истязал себя. Снова. Туман воспоминаний утягивал меня на дно, в самую бездну. И я не могу почувствовать дна. Я барахтался так долго, что легкие начало сдавливать, кислород с трудом наполнял грудную клетку. Тьма сгущалась. Я аппарировал. И увидел тебя. Но ты не обернулась.