Часть 2

Проходя по восточному крылу, Бернардо увидел белые стены, много черного цвета, хорошую мебель, фотографии Эры и Каллисто, сделанные еще до того, как он узнал о них. Эта часть особняка была особенно красива, покуда всю растоновку мебели сделала Эра. Где-то там, в одной из черных дверей... Она. Комната застыла в стерильной тишине. Воздух густой и тяжёлый, пропитанный многослойным запахом: сверху – резкая химическая нота спирта, йода и горьких порошков, а снизу, из самой глубины подушек и складок одеяла, медленно поднимается тёплый, знакомый, родной запах её кожи, её волос, смешанный теперь с лёгкой затхлостью немощи и печали. Этот контраст режет сознание: лекарства кричат о болезни, а её душа, её суть, ускользающая как аромат, – о любви. Белое. Всё белое. Ослепительно-белые, накрахмаленные простыни, холодные и безжизненные, словно саван на ещё тёплом теле. Белые шторы, пропускающие рассеянный, безжалостный дневной свет, который отбеливает и без того бледные щёки на подушке. Белые чехлы на мебели, превращающие знакомые очертания кресла и комода в призрачные, необитаемые силуэты. Эта белизна не чистота, а пустота. Это цвет ухода, цвет забвения, в котором медленно растворяется её присутствие. И на фоне этого ледяного белого безмолвия – мелодия увядания. Её дыхание, тихое и прерывистое, как шелест сухих листьев. Едва уловимый хруст простыни, когда она пытается найти менее болезненное положение. Взгляд её, когда он открывается, – прозрачный и глубокий, как озеро в предзимье, в котором уже отражается небо другого мира. На тумбочках – воинство против невидимого врага. Ряды пузырьков, блистеры, шприцы, мерные ложечки. Они похожи на бесполезные трофеи, выстроенные перед лицом неминуемого поражения. Каждая баночка, каждая коробочка – это маленькая надежда, попытка купить ещё час, ещё день, превратившаяся в грустный памятник отчаянной борьбе. И над всем этим витает ощущение необратимости. Комната похожа на белую, тщательно подготовленную сцену. Все декорации расставлены: белизна, тишина, лекарства. И единственная актриса на этой сцене, любимая женщина, тихо и грациозно исполняет свою последнюю, самую важную роль – роль постепенного, неотвратимого исчезновения. Она не просто увядает. Она растворяется в этом белом молчании, оставляя после себя лишь призрак своего запаха в подушке и незаживающую рану в сердце того, кто стоит у кровати, пытаясь удержать в ладонях то, что уже стало эфиром. Эра лежала на кровати под белым одеялом. Бернардо стоял в дверях, и его сердце сжалось при виде Эры, лежащей на кровати. Она выглядела такой маленькой, такой хрупкой на фоне ослепительной белизны комнаты. Его поразила болезненная ирония окружающей ее стерильной белизны — полная противоположность ее жизнерадостному духу. Он нерешительно шагнул вперед, его шаги были едва слышны на прохладном полу. «Пожалуйста, не стой там...» — сказала девушка, повернув голову к двери. «Что-то случилось?..» — спросила она, улыбаясь. Ее голос эхом разнесся по комнате, тихий и усталый, но в усталых глазах мелькнул проблеск надежды. Бернардо сглотнул ком в горле и выдавил из себя легкую улыбку. «Нет, ничего не случилось», — ответил он хриплым голосом, полным подавленных эмоций. «Я просто... пришел к тебе». Эра осторожно поднялась, ее длинные волосы прикрывали грудь и спину. "Значит, ты просто будешь стоять здесь..." Бернардо колебался, его взгляд задержался на ней. Он хотел подойти ближе, протянуть руку, но что-то его сдерживало. Возможно, это была хрупкость, которую так резко подчеркивала белая комната, или тяжесть невысказанных слов. Он сделал неуверенный шаг ближе, его голос был тихим, почти шепотом. "Можно мне... сесть?" — спросил он, указывая на стул у кровати. "Конечно..." — улыбнулась Эра. — "Знаешь, моя болезнь не заразна. Это просто побочный эффект от нападения..." Он кивнул, садясь на стул, и не отрывал взгляда от ее лица. Он привык видеть ее сияющей, полной жизни, а не такой... лишь тенью самой себя. «Да… я знаю, что это не заразно», — сказал он, голос его дрожал от беспокойства. «Но… тебе не следует так перенапрягаться. Тебе нужно отдохнуть». «Всё в порядке. Я весь день спала…» Эра осторожно укрылась одеялом. «Как… Как ты себя чувствуешь?.. Как Лука?.. Елена?.. Она же твоя законная жена…» Сердце Бернардо сжималось от её беспокойства за семью, даже несмотря на её ослабленное состояние. Он пытался держаться молодцом, хотя тревога терзала его изнутри. «У нас всё хорошо. С Еленой всё в порядке. И Лука, как всегда, невозмутим», — ответил он, на мгновение избегая её взгляда. Его взгляд упал на ее дрожащие пальцы, сжимавшие одеяло на груди, и у него пересохло во рту. «Довольно, Бернардо... Я просто... любовница...» — девушка опустила голову . — «В ту ночь... Пару лет назад... Мне не следовало тебя соблазнять...» От её слов его сердце сжалось. Воспоминания о той ночи нахлынули с новой силой — мгновение страсти и желания, которое казалось целой вечностью. «Не говори так, Эра», — пробормотал он, в его голосе слышалось сожаление. «Это… это не твоя вина». Он протянул руку, желая взять ее за руку, но в последний момент отдернул ее, словно боясь прикоснуться к чему-то слишком хрупкому. Девушка осторожно взяла Бернардо за руку : «Как Каллисто? Он не говорит ничего плохого... Надеюсь, всё в порядке?» Он смотрел на их руки, на ее тонкие пальцы, прижавшиеся к его загорелой, огрубевшей коже. Она была такой хрупкой, такой беззащитной... «Каллисто... Каллисто.. Он такой же упрямый и безрассудный, как всегда», — ответил он, стараясь говорить непринужденно, но в его голосе явно слышалась нотка беспокойства. Он повернул руку, нежно обхватив её своей, чувствуя, какая она холодная, и его сердце заболело ещё сильнее. «Всё будет хорошо. Я справлюсь», — улыбнулась девушка. — «Прости, что тогда… девять лет назад я ударила тебя по лицу ботинком… Должно быть, было больно…» Он тихонько усмехнулся, вспоминая тот случай. Он вспомнил ее упрямство в тот день, ее вспыльчивый характер и бунтарский нрав. Казалось, это было целую вечность назад… «Не беспокойся об этом», — сказал он, нежно сжимая её руку. «Это давно забыто. У тебя были свои причины. Мы оба были упрямы». Эра осторожно положила голову на плечо Бернардо : «Не снижая планку в своей работе... Ты должен держать людей в узде. Ты же Дон. Будь самим собой со своим сыном. С досерью. С племянником. Но ты не должен показывать слабость на публике». Он чувствовал её голову у себя на плече, её близость одновременно успокаивала и причиняла боль. Ему хотелось обнять её крепче, защитить от всего, но он понимал, что это тщетное желание. «Быть Доном, лидером означает, что люди ожидают от тебя силы, — ответил он дрожащим голосом. — Проявлять слабость опасно». Он вздохнул, чувствуя тяжесть ответственности, лежащую на его плечах. «А Каллисто… я за него волнуюсь. Он безрассудный и импульсивный. Он напоминает мне меня самого в этом возрасте…» «Ты понимаешь, что с ним случилось в семь лет… Он слаб, ему нужно за что-то ухватиться, что он может контролировать… Знаешь… Он очень любит рыться во всём. Я помню, как он разобрал игрушечный пистолет, а потом пару недель собирал его обратно. Он плакал, но делал это сам. Совершенно самостоятельно. А если я пыталась помочь, он начинал кричать». На его губах появилась легкая улыбка, слегка меланхоличная. Он кивнул, представляя своего сына маленьким мальчиком, решительным и упрямым, разбирающим игрушку и собирающим ее обратно своими маленькими ручками. «Да… он всегда был таким..При мне… Упрямый, независимый. Даже в детстве он никогда не нуждался ни в чьей помощи. Он должен был всё делать сам, независимо от того, насколько это было сложно».- Дон Торризи закрыл глаза, после чего представил своего сына ещё до того как Эра раскрыла тайну о его существовании. Девушка взяла лицо Бернардо в свои руки: «Я скучала по тебе... Я рада, что всё в порядке. С тобой». Он закрыл глаза, наслаждаясь ощущением её мягких рук на своём лице — это был горько-сладкий момент. Каждое прикосновение вызывало смесь утешения и боли. Он знал, что должен отстраниться — ради неё и ради себя, — но не мог заставить себя сделать это. «Я тоже по тебе скучал…» — прошептал он, голос его дрожал от в олнения. «Как бы я хотел… как бы я хотел, чтобы всё было по-другому…»