Часть 3

Они не стали тянуть Вечером, когда все снова оказались дома, Иван сам позвал: — Идите сюда. Оба. Голос был спокойный.Слишком спокойный. Володя вышел первым. За ним — Катя. Она остановилась в дверях, будто уже боялась услышать. Иван посмотрел на них. Задержал взгляд — на секунду дольше, чем нужно. — Мы не разводимся. Мама испугалась… И почти шёпотом, но чётко: — У мамы болезнь. Тишина упала сразу. Тяжёлая. Кира сидела за столом. Руки сцеплены до боли. Глаза сухие — выжженные. — Какая?.. — выдохнула Катя. Иван не стал обходить. — Онкология. Слово ударило. Володя застыл. Как будто его выключили на секунду. — Это… подтверждено?.. Кира кивнула. Медленно. — Да… Катя замотала головой. — Нет… нет, подождите… сейчас же лечат… сейчас же всё… — она задыхалась, хваталась за слова, как за поручни. — Это же не значит… не значит же… Она повернулась резко. К Володе. И в этом повороте было всё — страх, надежда и отчаянная вера в него. — Володь… — голос сорвался. — Ты же учишься… ты же знаешь… Подползла почти, ближе, вцепилась взглядом. — Скажи ей. Скажи, что это лечится. Быстро, сбивчиво: — Сейчас же куча всего есть… химиотерапия, операции… ты же говорил… ты же рассказывал… Она схватила его за руку. — Ты же не дашь ей умереть, да?.. И почти шёпотом: — Ты же будущий врач… Слово прозвучало так, будто это уже должно было спасти. Володя посмотрел на неё. И в этом взгляде впервые не было ответа. Только ужас. И бессилие. Он открыл рот. Закрыл. — Кать… И не смог. Она сразу всё поняла. Не умом — телом. Отшатнулась. Как от удара. — Нет… — тихо. — Нет, ты не так говоришь… Голос начал ломаться. — Ты должен сказать нормально… как врач… спокойно… Слёзы пошли резко. — Скажи, что она не умрёт! Тишина. Иван вмешался. — Не значит, — спокойно. Поэтому мы будем лечить. Он смотрел на сына. — Мы найдём врачей. Лучших. Любые деньги. Ты мне поможешь. Володя кивнул. Сразу. — Конечно. Но голос предал. Катя больше не выдержала. Опустилась на колени рядом с матерью. — Мам… И всё. Всё, что в ней держалось — рухнуло. Она уткнулась в её руки. Вцепилась. — Мамочка… пожалуйста… не надо… Глухо, задыхаясь: — Я не смогу без тебя… я вообще ничего не смогу… слышишь?.. Кира дрогнула. И слёзы прорвались. Она гладила её по волосам. Медленно. Будто запоминая. — Всё будет хорошо… — Ты врёшь… — сразу, сквозь слёзы. — Ты никогда так не говоришь… ты врёшь, потому что боишься… Кира закрыла глаза. — Да… — прошептала она. — Но я так хочу, чтобы это стало правдой… И стало ещё тише. Володя стоял у окна. Спиной ко всем. И думал, что его не видно. Но Иван видел. Как у сына дрожат плечи. Как он глотает воздух, будто его не хватает. И всё равно не подошёл. Потому что если подойдёт — рухнет. — Мы справимся, — сказал он. И в этот раз это было не утешение. Это было отчаянное, почти звериное упрямство не отдавать. Никому. *** Ночью, когда дом затих, Иван сказал: — Мы уедем. Кира повернула голову. — Куда?.. — На дачу. Она удивилась. Почти растерялась. — Сейчас?.. — В выходные. Вдвоём. Она поняла. И сразу попыталась отступить. — Ваня, сейчас не время… — Самое время, — тихо. Но так, что спорить уже было нельзя. — Пока ты ещё здесь. Эти слова повисли между ними. Слишком честные. Он посмотрел на неё. — Поедем. Как раньше. Пока у нас есть это «раньше». Она смотрела долго. И впервые… не нашла сил сопротивляться. — Согласна… *** Дача встретила их тишиной. Не пустотой — а жизнью, которая не знала о диагнозах. Ветер в траве. Старое крыльцо. Запах дерева, который помнит их молодыми. Кира шла медленно. Смотрела вокруг так, будто прощалась — и сама этого боялась. — Здесь всё меньше стало… — Это ты выросла, — ответил он. Она улыбнулась. Еле-еле. Они почти не разговаривали. Дом. Скрип половиц. Чайник, который шумит так же, как двадцать лет назад. И потом — одновременно — вышли. Пошли туда. На холм. Дорога была не просто знакомой. Она была вшита в них. Вот здесь она споткнулась — и смеялась. Вот тут он нёс её на руках — и ругался, а сам был счастлив. Вот здесь они впервые молчали вместе — и это было важнее слов. Наверху они остановились. Река текла. Как будто время не существует. Они сели рядом. Плечом к плечу. И молчали. Долго. Так долго, что внутри начинало болеть. Ветер гладил траву. Солнце медленно умирало за горизонтом. И Кира сказала: — Вань… Он уже знал. — Ванечка… любимый мой… Голос сломался. И в нём было всё. Она смотрела вперёд. — Когда я умру… Он закрыл глаза. На секунду. Но не остановил. — Похорони меня здесь… Каждое слово — как шаг в пустоту. — Здесь ты меня поцеловал… Здесь я сказала тебе про Володю… Потом про Катю… Голос дрожал. Жизнь укладывалась в несколько точек на земле. — Здесь всё было, Вань… Я хочу остаться там, где была счастлива… Он смотрел на неё так, будто пытался запомнить каждую черту. Каждую морщинку. Каждый вдох. А потом резко повернулся. — Ты моё дыхание. Она вздрогнула. Он взял её лицо в ладони. Осторожно. Как будто она может исчезнуть. — Слышишь? — Дыхание. И в ней — страх, ярость и любовь. — Я тебя не отдам. Голос стал жёстким. — Ни болезни. Ни времени. Ни смерти. Никому. Слёзы у неё потекли сразу. — Ваня… — Нет. Он наклонился ближе. — Здесь будут бегать наши внуки. Ты будешь на них ворчать. Я буду на тебя ворчать. У него дрогнули губы. — И ты будешь жива. Поняла? Она покачала головой. — Я не знаю… Он сжал её плечи. Почти больно. — А я знаю.  И он сказал тихо. Страшно тихо: — И если ты ещё раз заговоришь о смерти… Он приблизился так, что их дыхание смешалось. — Я лягу рядом.. — Ваня… — В один гроб, Кира. Слова прозвучали без пафоса. Как факт.  Ветер прошёл по траве. Река текла. Мир продолжал жить. А у них — всё остановилось. Она смотрела на него. Долго. Уткнулась в его плечо. Он обнял её. Так крепко, как будто можно удержать жизнь руками. Как тогда. Двадцать лет назад. И сильнее. Потому что теперь он понял слишком ясно: если отпустит— она исчезнет. А он не переживёт второго вдоха без неё.