Часть 4

Москва жила своей обычной жизнью. Очереди. Метро. Разговоры на кухнях. Осень, которая ещё не решила — приходить или нет. А у них… всё уже случилось. И всё равно — каждый шёл туда, куда должен. Володя теперь почти не появлялся дома днём. Он пропадал в институте, в библиотеке, в читальных залах. Он достал учебники по онкологии, которые раньше даже не открывал всерьёз. Нашёл старые пособия, какие-то редкие переводы, записи лекций. Он начал копать глубже. Намного глубже, чем требовалось студенту. Он искал: как лечат, что делают, где есть шанс. Он стал другим на занятиях. Жёстче. Собраннее.  — А если лимфома… — начинал он, не поднимая глаз. — А если неоперабельная… — А если уже стадия… Преподаватели смотрели на него внимательно. Один раз его остановили после лекции: — Ты зачем это всё так подробно спрашиваешь?.. Он стоял. Молчал. — Для себя, — сказал наконец. И это было правдой. Страшной. Ночами он сидел над конспектами. И иногда тихо, почти беззвучно: — Я найду… ***  Катя тоже ходила в университет.  Но возвращаться домой ей становилось всё тяжелее. Слишком много тишины. Слишком много недосказанного. Она начала оставаться. Официально — помогала на кафедре. Неофициально — пряталась. Один из преподавателей дал ей работу: разбирать и переводить иностранные тексты, которые приходили через академические обмены. Редкость. Особенно — медицинские. Катя вцепилась в это. Она сидела в пустой аудитории. Лампа. Словарь. Тетрадь. И переводила. Слова были тяжёлые. Чужие. Но в них была надежда. Она выписывала: названия препаратов, описания лечения, случаи улучшений. Иногда она останавливалась. Смотрела в одну точку. И шептала: — Пожалуйста… пусть хоть что-то… Но чаще она просто тянула время. Потому что дома — мама. И глаза, в которых нельзя прочитать ответ. ***  Кабинет Киврина стал местом, где решалась не работа — жизнь. Телефон не замолкал. Записная книжка — вся в новых фамилиях. Он использовал всё, что у него было. Связи. Контакты. Доверие. — Мне нужен онколог. Очень хороший. — Да, срочно. — Через кого можно выйти?.. — Нет, это личное… Он пытался выйти на врачей не только в Москве. Через коллег — в других странах. Через знакомых — в закрытые клиники. Иногда разговоры были короткие. Иногда — долгие, тяжёлые. Он слушал. Спрашивал. Запоминал. И продолжал. Даже когда голос уже садился. Даже когда руки дрожали. Потому что остановиться — означало признать. А он не собирался. *** Кира тоже работала и это было почти спасением. Там нельзя было развалиться. Там нужно было держаться. Она сидела за столом. Отвечала. Переводила. Как раньше. Но иногда — выпадала.  Смотрела на фоторамку. Она — молодая. В свадебном платье. Ваня рядом. И другая. Они вчетвером. На фоне Влтавы и старых мостов Праги. Та поездка была почти чудом. Смех. Свет. Жизнь. Кира проводила пальцем по стеклу. Задерживалась на лицах детей. Потом — на нём. И тихо выдыхала. — Можно?.. Она вздрогнула. Ваня стоял в дверях её кабинета. Уставший. Но собранный. — Ты ещё не ушла?.. — Работа… Он кивнул. Зашёл. Закрыл дверь. Это уже было не просто «зашёл». Это было — пришёл к ней. Он посмотрел на фотографии. — Прага… — Помнишь, как Катя голубей гоняла?.. — А Володя с чехом спорил… Они оба чуть улыбнулись. И сразу — тишина. Он сел рядом. Ближе, чем обычно позволяла служба. — Я нашёл одного врача. Она замерла. — Где?.. — Через посольство. Связи. Неофициально. Он смотрел на неё. — Говорят — сильный. Она опустила глаза. — И?.. — Будем пробовать. Твёрдо. Без вариантов. — А если… — Нет. Он даже не дал закончить. Взял её за руку. — Мы не обсуждаем «если». Она выдохнула: — Мне страшно… — Мне тоже. Но я рядом. *** Вечером квартира встретила их тишиной. Дети ещё не вернулись. Кира сняла пальто. Повесила. Стояла. Как будто не знала, что дальше. Ваня подошёл сзади. Обнял. Она сразу прижалась. Как будто ждала этого. — Мы справимся?.. — почти шёпотом. Он уткнулся в её волосы. — Обязательно. Он развернул её к себе. Смотрел долго. Пальцами провёл по щеке. — Ты у меня самая… Она чуть усмехнулась: — Не договаривай… — Красивая. Он наклонился. Поцеловал. Медленно. Глубже. Она ответила. Сразу. Руки обвили его шею. Он прижал её сильнее. — Я тебя не отпущу… Она закрыла глаза. — И не надо… Он поднял её на руки. Она тихо выдохнула: — Ваня… — Тише… Он отнёс её в комнату. Осторожно положил. Сел рядом. Смотрел. Долго. Как будто запоминал. Потом наклонился. Поцеловал её плечо. Она дрогнула. — Любимый… — Я здесь. Он касался её медленно. Бережно. Как будто она — хрупкая. Но в этом было столько любви, что она прижалась к нему сама. Сильнее. Он обнял. Крепко. И в этой комнате, в этом старом московском доме, в этой жизни, которая трещала — они вдруг снова стали теми, кем были когда-то. Не дипломатами. Не родителями. Не людьми с диагнозом. Они были мужчиной и женщиной, которые любят друг друга слишком сильно, чтобы отпустить. И на эту ночь этого было достаточно.