Глава 10

      Коридор был пустым и тихим. Только ветер выл за высокими стрельчатыми окнами, бросая в стены горсти снега, да где-то далеко играла музыка — в Большом зале, наверное, уже начали украшать ёлку к Рождеству. Студенты давно разошлись по гостиным, и только редкие факелы освещали каменный пол, отбрасывая длинные, пляшущие тени.       Драко шёл, не глядя по сторонам, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, как каждый шаг даётся с трудом, будто он идёт не по каменному полу, а по раскалённым углям. Ладони вспотели, и он то и дело сжимал их в кулаки, пытаясь унять дрожь. В груди было пусто и одновременно тесно — будто кто-то сжал его сердце ледяной рукой и не отпускал.       Тео шагал рядом. Они не смотрели друг на друга, но шли в ногу, и это было единственным, что их объединяло сейчас — кроме неё. Тео тоже был бледен, его обычная ленивая усмешка исчезла, и он выглядел так, будто шёл на казнь. И, наверное, так оно и было. В каком-то смысле. — Ты первый, — сказал Тео, когда они остановились у двери больничного крыла. Голос его был хриплым, чужим. — Нет, ты, — ответил Драко, и его голос прозвучал не лучше. — Ты инициатор. Ты пришёл ко мне ночью. Ты сказал: «Надо ей сказать». — Ты хотел ей рассказать ещё в прошлом месяце. — Я хотел, чтобы мы сказали. Вместе. — Тогда иди первым. — Ты трус. — Я реалист.       Они спорили шёпотом, как мальчишки, которые боялись заходить в кабинет директора. Их голоса дрожали, и оба знали, что это не от холода. Драко чувствовал, как внутри всё кипит, как кровь стучит в висках, как ладони становятся мокрыми. Он не был готов. Он не был готов ни к чему. Но если не сейчас, то когда? — Вместе, — сказал Тео. — На счёт три. — Раз, — начал Драко, и голос его дрогнул, разбившись о тишину коридора. — Два, — продолжил Тео, и его голос тоже дрогнул, будто он боялся, что это слово станет последним. — Три.       Они толкнули дверь.

***

      Внутри было тихо. Горел камин, и его свет танцевал на стенах, отбрасывая причудливые тени на полки с книгами, на стеллажи с зельями, на полированный деревянный стол, за которым она сидела. Пахло лавандой, валерианой и чем-то ещё — тем, чем пахло от неё.       Драко вдруг подумал, что, наверное, запомнит этот запах на всю жизнь. Даже если она никогда больше не позволит ему подойти. Даже если она вычеркнет его из своей жизни. Запах цветов и дождя останется с ним навсегда.       Гермиона сидела за столом, заполняя какие-то бумаги. Её волосы были распущены и падали на плечи, закрывая половину лица. Она не подняла головы, когда они вошли и Драко на секунду показалось, что она не заметила их. Но потом он увидел, как дрогнули её пальцы, как она сжала перо так, что костяшки побелели.       Она была прекрасна. Даже сейчас, когда он знал, что может потерять её навсегда.       Особенно сейчас.       Увидев их, она отложила перо и откинулась на спинку стула. Её лицо было спокойным, слишком спокойным, будто она надевала маску, за которой прятала всё, что чувствовала на самом деле. Но Драко заметил, как дрогнули уголки её губ, как она сжала их в тонкую линию, как её пальцы сжались в кулаки под столом. — Вы чего? — спросила она. Голос был ровным, но в нём чувствовалось напряжение, будто натянутая струна, готовая лопнуть. — Случилось что-то?       Драко посмотрел на Тео. Тео посмотрел на Драко. В их взглядах было всё — и страх, и надежда, и отчаяние, и что-то ещё, чему они не смели давать название. Они оба знали, что этот разговор может стать последним. Что после него они могут потерять её навсегда. — Нам нужно поговорить, — сказал Драко. Голос его был тихим, почти неслышным, будто он боялся, что если скажет громче, то не сможет остановиться. — О чём?       Он сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Подошёл к столу, остановился. Тео остался у двери, но Драко чувствовал его за спиной — напряжённого, готового подхватить, если он замолчит. Готового удержать, если он упадёт. — Мы… — начал Драко и запнулся. Слова застревали в горле, как осколки стекла. Он смотрел на неё, на её руки, на её лицо, и не мог выдавить из себя ни звука. — Мы поспорили на тебя, — сказал Тео из-за спины. Голос его был глухим, будто он выталкивал слова из самой глубины, из того места, где больно дышать.       Драко закрыл глаза. В темноте под веками он увидел её — улыбающуюся, злую, задумчивую — такую, какой она была в те редкие минуты, когда забывала, кто они и что между ними было. — В самом начале, — продолжил Тео. — Когда ты только пришла в Хогвартс. Когда мы впервые увидели тебя в больничном крыле. Мы поспорили, кто из нас тебе понравится. В кого ты первым влюбишься. На двести галеонов. — Это было не обязательно добавлять, — прошептал Драко, открывая глаза. — Заткнись. — Затыкаюсь.       Гермиона смотрела на них. Её лицо ничего не выражало. Ни удивления, ни гнева, ни боли. Только тишина. И это было страшнее любых слов. Драко вдруг подумал, что, наверное, она уже знала. Или догадывалась. Или просто не удивлена, потому что ожидала от них только этого. — И кто выиграл? — спросила она. Голос её был ледяным, как декабрьский ветер за окном. — Никто, — сказал Драко. — Мы оба проиграли. — Потому что ты не приз, — добавил Тео. — Мы поняли. Поздно, но поняли. — И вы решили мне признаться? — Мы решили, что ты должна знать правду, — сказал Драко. — Что мы были идиотами. Что мы… что мы…       Он не мог договорить. Слова застревали в горле, комом подступали к горлу, и он чувствовал, как в глазах предательски защипали слезы. Он не плакал с детства. С тех пор, как отец впервые назвал его слабаком. — Что вы меня использовали? — закончила за него Гермиона. Голос её дрогнул, и Драко понял, что она тоже на грани. — Нет! — выкрикнул Тео, делая шаг вперёд. Его голос сорвался, и он замолчал на секунду, сжимая кулаки так, что костяшки побелели. — Мы никогда… — А что вы делали? — Она повысила голос, и в нём зазвенели слёзы. — Вы ухаживали за мной, флиртовали, приносили цветы, чай, зелья — и всё это ради спора. Ради двухсот галеонов. Вы поспорили на меня, как на квиддичный матч. — Вначале — да, — сказал Тео. — Но потом… — Что — потом? — Потом мы забыли про спор. — Мы влюбились, — сказал Драко. Голос его был хриплым, сломленным, но он смотрел ей прямо в глаза, и он хотел, чтобы она увидела — он не лжёт. Никогда больше не будет лгать.       Тишина. Гулкая, тяжёлая, почти осязаемая. Гермиона хмыкнула — коротко, горько, будто подавилась смехом. Замерла на секунду. Подошла к окну, повернувшись к ним спиной.       Снег падал за стеклом, крупный, медленный, и в этом снеге было что-то невыносимо печальное. Драко смотрел на её отражение в стекле — бледное, расплывчатое, почти призрачное — и чувствовал, как его сердце разрывается на части. — Двести галеонов, — сказала она тихо. — Вы поспорили на двести галеонов. На меня. — Мы были идиотами, — сказал Тео. — Вы и остались идиотами. — Знаем.       Она повернулась к ним. В её глазах блестели слёзы — теперь Драко видел это отчётливо. Они не катились по щекам, но стояли там, на грани, готовые сорваться в любую секунду. Её губы дрожали, и она кусала их, чтобы не разреветься. Драко хотел подойти к ней, обнять, сказать, что всё будет хорошо.       Но он знал, что не имеет права. — Вы думаете, что я игрушка? — спросила она, и голос её дрожал, ломался, как тонкий лёд под ногами. — Что я приз, который достанется тому, кто лучше поцелует? Или кто громче скажет о любви? — Нет, — сказал Драко. — Мы так не думаем. — А как вы думаете? — Она повысила голос, и слёзы наконец потекли по её щекам, оставляя мокрые дорожки. — Вы оба… вы оба…       Она не договорила. Сжала кулаки, зажмурилась, пытаясь взять себя в руки. Её плечи вздрагивали, и она дышала глубоко, тяжело, будто задыхалась.       Драко чувствовал себя последним мерзавцем. Он хотел провалиться сквозь землю, исчезнуть, стать невидимым, только бы не видеть её боли.       Она подошла к двери, открыла её. Её руки дрожали и она не могла справиться с ручкой, но Драко не посмел помочь. — Уходите, — сказала она. — Оба. Немедленно. — Гермиона… — Уходите! — крикнула она, и голос её разнёсся по больничному крылу, ударился о стены и вернулся эхом. — Я не хочу вас видеть. Ни тебя, — она посмотрела на Драко, и в её взгляде была такая боль, что он пошатнулся, — ни тебя, — она посмотрела на Тео, и тот опустил голову, — никого. Уходите и не возвращайтесь.       Драко хотел сказать что-то ещё. Что-то, что могло бы всё исправить. Но слов не было. Он открыл рот, но из горла вырвался только хриплый выдох.       Тео взял его за локоть и потянул к выходу. — Иди, — прошептал он. — Не сейчас.       Они вышли. Дверь за ними закрылась с глухим стуком. Драко прислонился к стене, закрыл глаза. Он чувствовал, как дрожат колени, как сердце колотится где-то в горле, как воздух застревает в лёгких. — Она нас выгнала, — сказал он, и голос его был пустым, чужим. — Я заметил. — Она нас ненавидит. — Она нас не ненавидит. Она злится. — Это одно и то же. — Нет, — сказал Тео. — Когда ненавидят, не плачут.

***

      Они стояли в коридоре, не зная, что делать дальше. Внутри больничного крыла было тихо. Драко слышал, как бьётся его сердце. Или это было сердце Тео? Он не знал. Может быть, оба. — Пошли на башню, — сказал Тео. — Пошли.       Астрономическая башня встретила их ветром и холодом. Луна висела прямо над ними, огромная, бледная, и звёзды казались такими близкими, что можно было дотянуться рукой. Но Драко не хотел тянуться к звёздам. Он хотел только к ней.       Снег падал на их волосы, на плечи, на руки, и Драко вдруг подумал, что, наверное, они похожи сейчас на два привидения — белые, замёрзшие, потерянные.       Он сел на пол, прислонился к парапету. Холод пробирал до костей, но он не чувствовал его. Внутри было пусто. Тео достал флягу, сделал глоток и протянул ему. — Пей. — Что там? — Огневиски. Хороший. Последний, который у меня остался.       Драко сделал глоток. Горло обожгло, и тепло разлилось по груди, но не согрело. Ничто не могло согреть его сейчас. — Она права, — сказал Тео. — Мы идиоты. — Знаю. — Я кажется люблю её, — сказал Тео, и голос его был тихим, почти беззвучным. Он смотрел на звёзды, но Драко знал, что он не видит их. Он видел её. — Она нужна мне, Малфой. По-настоящему. И я не представляю, что буду делать, если она не простит меня. Возможно, уйду в монастырь.       Они помолчали. Ветер выл в башне, и снег всё падал и падал, укрывая Хогвартс белым одеялом. Где-то далеко внизу горели огни замка, и Драко вдруг подумал, что там, внизу, сейчас тепло и уютно. А здесь, наверху, только холод, ветер и они двое. — Она нас не простит, — сказал Тео. — Не простит. — И не выберет никого. — Не выберет.       Драко посмотрел на друга. В темноте его глаза казались чёрными, но в них горел огонь — тот самый, который всегда горел, когда речь шла о ней.       Они подняли флягу и выпили за то, что они идиоты. И за неё. За ту, которая никогда не узнает, как сильно они её любят. Или узнает. Но не сейчас. Слишком рано. Слишком больно. — Пошли в замок, — сказал Тео. — Холодно.       Они спустились с башни, и всю дорогу до спален никто из них не проронил ни слова. Только ветер выл за окнами, и снег всё падал и падал, укрывая их следы на башне.       В спальне Драко долго не мог уснуть. Он лежал на кровати, смотрел в потолок и думал о ней. О её глазах, о её улыбке, о том, как она смотрела на него, когда выгоняла. В её взгляде была не только злость. Была боль. И это было хуже всего.       Он закрыл глаза и пообещал себе, что больше никогда не сделает ей больно. Даже если она никогда не захочет его видеть. Даже если выберет Тео. Даже если не выберет никого.       Он будет рядом. Просто рядом. Потому что без неё его жизнь — пустота.       В соседней комнате, через стенку, он слышал, как Тео тоже не спит — иногда тот вздыхал, иногда шуршал одеялом, иногда тихо выругивался и шумел чем-то. Наверное, собирал вещи в монастырь.       Драко подумал о том, что они оба сейчас думают об одном и том же. О ней. О её глазах, о её слезах, о том, как она выгоняла их, и в её голосе была такая боль, что хотелось выть.       Он закрыл глаза и попытался представить, что будет завтра. И послезавтра. И через месяц. Он пытался представить жизнь, в которой её нет.       И не мог.       Потому что она была везде. В каждом уголке Хогвартса, в каждом запахе, в каждом звуке. В тишине больничного крыла, где они пили чай. В шуме Большого зала, где она смеялась над шутками Тео. В темноте коридоров, где он ловил себя на мысли, что идёт к ней, даже когда не собирался.       Он не знал, что будет дальше. Не знал, простит ли она их. Не знал, захочет ли когда-нибудь видеть. Но знал одно: он будет ждать. Столько, сколько понадобится. Даже если она никогда не простит и будет до конца жизни смотреть на них как на бубонтюберов. Потому что она стоила того.       Даже если она никогда не узнает.