Глава 11

      Она услышала их случайно. Шла по коридору, торопилась дать этим кретинам зелье от головной боли — они оба страдали после своих дурацких посиделок с огневиски, — и вдруг из-за угла раздались голоса. Громкие. Возбуждённые.       Теодор Нотт и Драко Малфой. Зельевар и тренер по полётам. Биба и Боба, как сказала бы Джинни. — Она на меня запала, — сказал Тео. — Она посмотрела на тебя как на дерьмо, — ответил Драко. — Это страсть. — Спорим, что она предпочитает блондинов? — На что? — На двести галеонов.       Гермиона замерла. Сердце пропустило удар, потом забилось чаще — от злости, от обиды, от чего-то ещё, чему она не хотела давать название. Она стояла, прижавшись к стене, и смотрела на свою руку, сжимающую пузырёк с зельем. Костяшки побелели. Внутри всё кипело.

***

      В Норе, у камина, на ближайших выходных она выложила всё Джинни.       Нора встретила её привычным теплом и суетой. Дом Уизли не изменился — тот же хаос, тот же уют, те же часы на стене, где стрелка Джорджа по-прежнему застыла на отметке «Погиб», а стрелки остальных членов семьи метались между «Дом» и «Работа».       В гостиной пахло тыквенным пирогом и чем-то ещё — тем особенным запахом, который был только здесь, в доме, где всегда было многолюдно и шумно. Где Джеймс носился по коридорам на игрушечной метле, и его крики смешивались с голосами Артура и Молли, которые о чём-то спорили на кухне. Где Гарри и Рон спорили о чём-то за партией шахмат. Где Джинни и Флёр обсуждали (очень громко) очередные сплетни.       Джинни сидела в кресле у камина, поджав ноги, и вязала — это было её новое увлечение, о котором она говорила с таким энтузиазмом, будто изобрела философский камень. Её рыжие волосы были собраны в небрежный пучок, на лице — лёгкая усталость матери, которая уже успела уложить сына спать и теперь наслаждалась тишиной. На ней был старый свитер, явно принадлежавший кому-то из братьев или мужу — слишком большой, с вытянутыми рукавами, — и джинсы, перепачканные мукой.       Она была прекрасна в своей простоте. И Гермиона вдруг подумала, что, наверное, когда-нибудь и она захочет так — сидеть у камина, вязать, слушать, как в доме шумят дети. С кем-то, кто будет рядом. — Они поспорили на меня, — сказала Гермиона, сжимая кружку с чаем так, что костяшки побелели. — На двести галеонов. Как на квиддичный матч. Как на приз.       Джинни слушала, не перебивая. Её глаза — тёплые, карие, с лёгкими морщинками в уголках — смотрели на подругу с пониманием. Она отложила вязание, потянулась за своей кружкой. — И что ты будешь делать? — спросила она. — Не знаю. Я зла. Я хочу… — Гермиона замолчала.       Джинни усмехнулась. — Знаешь, есть один способ решить эту проблему и развлечься заодно. — Какой? — Подыграть им, — девушка пожала плечами, отпивая чай. — Убьёшь двух нюхлеров одной Авадой. Пусть бегают, ухаживают, тратят время. А когда они влюбятся — а они влюбятся, в тебя невозможно не влюбиться, — помашешь им ручкой и уйдёшь в закат. Будут знать, змееныши.       Гермиона смотрела на неё. Совет вполне в духе Джинни. Но совершенно точно не в духе Гермионы. Она всегда была честной, прямой, не терпела игр и манипуляций. Но сейчас… сейчас ей было обидно. Больно. И, возможно, впервые в жизни она хотела сделать больно в ответ. — Это жестоко, — сказала она. — Да, конечно, а ты хотела пожурить их пальчиком и сказать «ну-ну-ну»? — Джинни подняла бровь. — Они поспорили на тебя, как на вещь. Не будь овечкой, Гермиона. — Я не овечка. — Тогда докажи.       Гермиона молчала. Потом кивнула. — Хорошо. — Отлично, тогда слушай парочку моих советов!       Наконец-то Джинни была в своей стихии. Любовные дела, отношения, интриги, секс и свидания — дайте ей всего и побольше, и она будет счастлива. Она отставила кружку, подалась вперёд, и в её глазах загорелся огонь азарта.       Гермиона слушала и не перебивала. Её собственные отношения с Роном закончились год назад, и они были единственными в её жизни. Она не умела флиртовать, не умела играть, не умела быть той, кого добиваются. Она всегда была той, кто добивается своего. Будь то что-то личное или же рабочее.       Знала ли она, что масло корицы — афродизиак? Конечно нет. Что мужчину важно слушать, кивать и улыбаться? (А потом всё равно делать по-своему). Может, и знала, но никогда не применяла на практике, предпочитая отстаивать свою точку зрения. Спорить. Доказывать. Быть правой. А Джинни говорила о том, что иногда важнее быть не правой, а желанной. — Соглашайся, даже если они несут полную чушь, — говорила Джинни, жестикулируя. — Особенно Нотт, он вообще парень со странностями. Кивай, улыбайся, говори «ты прав». Они тают. — Это глупо, — сказала Гермиона. — Это работает. Слушай с умным видом. Спрашивай. Им важно, чтобы их слушали.       Гермиона вздохнула... Говорить об отношениях Джинни могла вечно. — Заставляй их ждать, — добавила Джинни, поднимая палец. — Не отвечай сразу на письма, не бросайся выполнять просьбы. Пусть думают, что ты занята. Мужчины ценят то, что достаётся с трудом.       Гермиона закатила глаза. Да, это она заметила. — И главное: никогда не показывай, что ты заинтересована первой. Мужчины любят добиваться. Пусть думают, что это они охотятся. А ты просто позволяешь. — Это манипуляция. — Это стратегия. — Джинни подмигнула. — Ты же умная. Применишь.

***

      Она играла свою роль.       Она улыбалась, когда Тео приносил цветы. Она пила чай, когда Драко заходил в больничное крыло. Она позволяла им помогать, спорить, шутить. Она пользовалась аромамаслом с корицей — капала на запястья, на шею, и иногда ей казалось, что это действительно работает, потому что они стали приходить чаще. Стали задерживаться дольше. Смотреть на неё как-то иначе.       Она не сразу отвечала на их письма — иногда ждала час, иногда полдня. Не бросалась открывать дверь, когда они стучали. Пусть ждут. Пусть думают, что она занята. Пусть ценят каждую минуту, проведённую с ней.       И каждый раз, когда они уходили, она оставалась одна и чувствовала, как внутри поднимается тошнота.       «Что я делаю? — думала она. — Я не должна этого позволять. Ни себе, ни им».       Она злилась на себя. Ненавидела себя за то, что улыбается в ответ. За то, что не отталкивает. За то, что ей становится интересно — кто из них окажется настойчивее? Кто первым сдастся? Кто первый скажет правду?       Она замечала, как Драко поправляет запонки, когда нервничает. Как Тео крутит палочку в пальцах, когда думает. Как они оба смотрят на неё, когда она не смотрит на них. Она чувствовала их взгляды на своей спине, на своих руках, на своих губах. И иногда, когда она оставалась одна, она ловила себя на мысли, что думает о них. Не о мести. Не о споре. А о них.       О том, как Драко смеётся над её шутками. О том, как Тео заправляет ей волосы за ухо. О том, как они оба заботятся о ней. И ей становилось страшно. Потому что она не знала, когда это началось. Не знала, когда игра перестала быть игрой.       Но она продолжала. Потому что Джинни была права. Они заслужили.       Но она продолжала и потому, что… потому что ей нравилось.       И это было хуже всего.

***

      Она стояла в запертом кабинете, немного пьяная от пунша, и смотрела на Драко. Он был злой, растерянный, смешной. Он говорил что-то о Тео, об Амортенции, о том, что он не виноват. А потом он поцеловал её. Снова. И она снова не оттолкнула. Не потому что хотела. А потому что не могла. Более того, она попросила его не останавливаться…       «Мерлин, если ты слышишь, дай знак, что я не сумасшедшая».       Знаков не было.       «Это алкоголь, — думала она потом, когда они выбрались из кабинета. — Это ничего не значит. Это всё план».       Как ничего не значил и поцелуй с Ноттом спустя несколько часов.       Тео тонул. Она вытащила его, делала искусственное дыхание, трясла за плечи. А когда он открыл глаза и поцеловал её, она тоже не оттолкнула.       «Это адреналин. Это страх. Это чёртов план!»       Но она не могла уснуть. Не могла прекратить эти переглядки с ними. Не могла не улыбаться Драко, когда он приносил ей чай. Не улыбаться Тео, который таскал цветы каждые три дня.       И всё чаще она ловила себя на мысли, что её улыбки — не игра. Что, когда она смотрит на НЕГО, её сердце бьётся быстрее. Что, когда ОН смешит её, она смеётся по-настоящему. Что она ждёт. Скучает. Думает.       Ночью она лежала в постели, смотрела в потолок и не могла заснуть часами. В голове крутились мысли, от которых хотелось выть.       «Я не лучше их. Я такая же. Я играю с ними, как они играли со мной. И мне это нравится. Боже, какой кошмар».       Она закрывала глаза, но перед ними всё равно стояли их лица. Их голоса звучали в тишине. Их прикосновения жгли кожу.       И это было страшно. Потому что она не хотела этого. Не планировала. Не выбирала.       Но все же эти улыбки исчезали с её лица сразу же, как только они уходили.       Ей было противно. До жути противно. Сначала из-за того, что она для них лишь игра и все их действия ничего не значат. Потом из-за того, что она играет ими обоими и всё это заходит слишком далеко.       А теперь — из-за того, что она не знает, где заканчивается игра и начинаются настоящие чувства.

***

      И прямо сейчас ей было противно от того, что они всё-таки признались. Не только в споре, к сожалению… но и в том, что у них к ней есть чувства.       Это и был их с Джинни план изначально. Не влюбиться, а влюбить. Поиграть. Развлечься. Сделать больно им, а не себе.       Но сейчас больно всем. И это такое отвратительное чувство.       Она сидела на подоконнике в спальне Джинни в Норе и смотрела на снег. За окном медленно кружились хлопья, укрывая сад Уизли белым одеялом. Где-то внизу горел камин, и доносились приглушённые голоса — Молли что-то готовила, Артур возился с маггловской техникой, Джеймс, кажется, снова устроил скандал из-за игрушек.       Рядом на кровати сидела Джинни. Она смотрела на подругу с беспокойством. — Я выгнала их, — сказала Гермиона. Голос её дрожал. — Ты должна была. Потому что они поспорили на тебя. Потому что они использовали тебя. Потому что… — Джинни замолчала, подбирая слова. — Почему мне тогда так паршиво?       Джинни посмотрела на неё долгим взглядом. В её глазах не было осуждения. Только понимание. — Потому что ты боишься, — ответила Джинни. — Чего? — Что ты тоже влюбилась.       Гермиона молчала. Долго. Так долго, что Джинни уже открыла рот, чтобы сказать что-то ещё. — Кажется, да, — сказала она наконец.       Она выдохнула. Долго, тяжело, будто несла на плечах непосильную ношу и наконец сбросила её. Напряжение отпустило, но вместе с ним пришёл страх. Смешанный с облегчением. Стыд. И что-то ещё, чему она не смела давать название.       Тишина. Снег падал за окном. В комнате было тихо, только часы на стене мерно отсчитывали секунды. Гермиона смотрела в темноту за стеклом и думала о НЁМ. О том, кто заставил её забыть, что это игра. О том, кто заставил её поверить, что это может быть правдой.       Она не знала, что будет дальше. Не знала, простит ли она. Не знала, захочет ли когда-нибудь видеть. Но знала одно: она больше не может притворяться.       Потому что она влюбилась.       И это было страшнее, чем любой спор. Страшнее, чем двести галеонов. Страшнее, чем правда.       Она влюбилась.       В НЕГО.       Джинни подошла, села рядом, обняла её за плечи. — Ты справишься, — сказала она. — Ты всегда справляешься. — Не всегда. — Почти всегда. А в этот раз я с тобой. Вместе мы покорим любые вершины и любых Слизеринцев.       Гермиона улыбнулась сквозь слёзы. — Спасибо. — Не за что. Я рядом. Всегда.       Они сидели у окна, смотрели на снег и молчали. Каждая думала о своём. Гермиона думала о НЁМ. О том, как ОН смотрит на неё. О том, как ОН смеётся. О том, как ОН говорит её имя. О том, как ей тепло рядом с НИМ.       Потому что она влюбилась. — Так чья ставка сыграла? Блондина или брюнета? — заговорщически улыбнулась рыжая.