Эпилог для тех, кому нравятся блондины

Год спустя. Лондон.

      Гермиона проснулась от того, что солнце светило прямо в глаза. Она не открывала их — просто лежала, чувствуя, как рядом, на подушке, пахнет его одеколоном и чем-то ещё — тем, чем пахло от него. Зельями? Травами? Она не знала. Но знала, что без этого запаха уже не могла спать.       Рядом тихо дышал Драко. Где-то внизу шумел Лондон — далёкий, равнодушный, чужой. Но здесь, в этой маленькой квартире, было только тепло его тела, только мягкость простыни, только свет, который пробивался сквозь неплотно задёрнутые шторы.       Он стал для неё кем-то по-настоящему особенным за этот год. Не тем надменным мальчишкой из школы, который прятал боль за усмешкой. А человеком, который боится, сомневается, иногда злится, но всегда остаётся рядом. Который смотрит на неё так, будто она — чудо. Не с вызовом, не с насмешкой, не как на приз. А как на что-то настоящее.       С Драко было… тихо. Спокойно. Надёжно. С ним она могла молчать — и это молчание не было тяжёлым. С ним она могла быть собой — не Гермионой Грейнджер, героиней войны, лучшей ученицей века, а просто женщиной, которая устала и хочет, чтобы её обняли. — Ты не спишь? — спросил он, не открывая глаз. — Нет. — О чём думаешь? — О том, что люблю тебя.       Он открыл глаза. В них была улыбка. — Ты снова с ума сошла? — Это ты меня заразил.       Драко потянулся, поцеловал её в лоб и встал. Пошёл на кухню. Она смотрела на его спину, на то, как он двигается, как закатывает рукава, как включает чайник. Он был красивым. Не той кричащей, вызывающей красотой, которая бросается в глаза и требует немедленной реакции. А тихой, спокойной, аристократичной, той, которую замечаешь не сразу, но потом не можешь забыть.       Она встала, накинула его рубашку — слишком большую, до середины бедра — и пошла за ним. — Я сделаю чай, — сказала она. — Я уже сделал. — Ты сделал неправильно. — Я сделал так, как ты любишь.       Она заглянула в чашку. Мятный. С лимоном. Как она любила. — Ладно, — сказала она. — Ты сделал правильно.       Они сели за стол. За окном падал снег. — Знаешь, — сказала она, — я иногда думаю, что было бы, если бы я выбрала Тео. — И что? — Ничего. Я выбрала тебя. — Повезло тебе. — Повезло тебе.       Он посмотрел на неё долгим взглядом. — Я до сих пор злюсь на тебя за этот спор, кстати, — сказала она. — Я знаю. — И за то, что вы поспорили на меня. — Знаю. — И за то, что я знала с самого начала и ничего не сказала.       Он замер. — Что? — Я слышала вас ещё в сентябре. Как вы обсуждали, кому из вас я улыбнусь первой. — И ты… ты всё это время… — Играла с вами, — закончила она. — Как вы играли со мной.       Он молчал. Долго. Так долго, что она уже начала волноваться. Потом усмехнулся. — Ты ужасна. — Я знаю.       Он встал, подошёл к ней, поцеловал. — Ты будешь есть овсянку? — спросил он. — Если ты не пересолил. — Я не солил. — Ты врёшь. — Вру, — признал он. — Но ты всё равно будешь есть.       Гермиона засмеялась. Драко засмеялся в ответ.       Они завтракали, смотрели на снег и молчали. Им было хорошо. И это было главное.       Где-то на полке в прихожей лежала лопата, которую Тео подарил им на новоселье. С тех пор они ни разу ею не пользовались. Но не выбрасывали. Как память. Как напоминание о том, что всё могло быть иначе.       Вдруг в окно постучала сова. Не какая-то простая сова — длинноногая, важная, с перстнем Малфоев на лапке. Драко узнал её сразу. Это был филин его отца. — Что там? — спросила Гермиона, откладывая тост. — Не знаю. Но если отец пишет в субботу утром, значит, случилось что-то серьёзное. Или мать снова заказала мигающую гирлянду.       Он снял письмо, развернул пергамент. Почерк Люциуса был торопливым, неровным — верный признак того, что он писал в состоянии крайнего раздражения. Драко читал, и его бровь поднималась всё выше. — Ну? — Гермиона попыталась заглянуть ему через плечо. — Мать подала на развод, — сказал он, пробегая глазами строчки. — В который раз? — В пятый, — Драко усмехнулся. — Покажи.       Он протянул ей письмо. Гермиона прочитала вслух, не сдерживая улыбки: «Сын, Твоя мать подала на развод. Не мог бы ты заехать в Мэнор и объяснить ей, что это не смешно? Она слушает только тебя. Меня она не слушает уже двадцать шесть лет. P.S. Она забрала все мигающие гирлянды. Я требую, чтобы ты мне их вернул. Это принципиально. P.P.S. Я скучаю по ней. Но не говори ей. P.P.P.S. Она всё равно знает. Она всё всегда знает. P.P.P.P.S. Твоя мать — козёл. P.P.P.P.P.S. Не говори ей, что я так сказал. P.P.P.P.P.P.S. Я серьёзно.» — «Твоя мать — козёл», — процитировала она. — Это прекрасно. — Это катастрофа.       Она встала, подошла к нему, обняла за талию. — И что ты будешь делать? — Поеду в Мэнор. Помирю их. Как обычно. — Возьми меня, — сказала она. — Я давно не видела, как твоя мать кидается в Люциуса мигающими гирляндами.       Драко покачал головой, но улыбнулся. — Собирайся. У нас есть полчаса, пока отец не начал звонить. — Он умеет звонить? — Он научился. Мать заставила. Сказала, что совы — это прошлый век. — Я её понимаю. — Ты на её стороне? — Всегда.       Она улыбнулась. Он вздохнул. — Поехали.

***

      Они аппарировали в Мэнор. В гостиной их уже ждали. Нарцисса стояла у камина, сложив руки на груди, и смотрела на мужа с выражением, которое можно было прочитать только как «я победила». В углу работал магловский телевизор — огромный, плоский, очень дорогой.       Люциус метался по комнате, размахивая палочкой. — Только через мой труп! — рявкнул он. — Твой труп будет висеть вон на той стене, — спокойно ответила Нарцисса. — Драко, дорогой, — сказала она, заметив сына. — Скажи своему отцу, что телевизор — это весело. — Это безвкусно! — рявкнул Люциус. — Это современно. — Это позор для фамилии. — Это моя фамилия. — И моя тоже. — Тогда разводись. — Я подам первым. — Я уже подала.       Драко вздохнул. Гермиона сжала его руку. — Привыкай, — шепнул он, — это теперь и твоя жизнь. — Я уже привыкла. — Тогда помогай мирить.       Он пошёл к родителям. Гермиона осталась стоять в дверях, улыбаясь.       Нарцисса перевела взгляд на неё. — Гермиона, дорогая, — сказала она. — Ты же согласна со мной? — Конечно, миссис Малфой — ответила Гермиона. — Видишь, Люциус? — Нарцисса подняла подбородок. — Даже она понимает, что телевизор — это прогресс.       Люциус посмотрел на жену, потом на телевизор, потом на сына и невестку. — Ладно, — сказал он. — Пусть висит. Но я не буду его смотреть. — Будешь, — сказала Нарцисса. — Не буду. — Будешь. — Не буду. — Спорим? — На что? — На двести галеонов.       Драко закрыл лицо рукой. Гермиона тихо засмеялась.       За окном падал снег. В гостиной горел камин. Люциус и Нарцисса снова спорили о чём-то, но их голоса уже не раздражали — они просто были фоном, частью этого дома, частью этой странной, шумной, любящей семьи.       Гермиона смотрела на Драко и думала о том, что, наверное, это и есть счастье. Не громкое, не идеальное. А такое — с чаем, с овсянкой, с лопатой на полке и с родителями, которые никак не разведутся.       Она выбрала его. И ни разу не пожалела.