Глава 12. Пустота, которую нельзя заполнить

Похороны Сириуса состоялись на маленьком кладбище в деревне, название которой Гарри не запомнил. Был дождь — тот самый, лондонский, мелкий и противный, который пробирается под одежду и оставляет на коже липкую сырость. Гарри стоял у края могилы, сжимая в руке горсть земли, и не мог заставить себя разжать пальцы. — Сын Джеймса и Лили, — сказал старый волшебник в серой мантии. — Крёстный отец Гарри Поттера. Умер, защищая свою семью. «Семью, — подумал Гарри. — А у меня теперь нет семьи. Опять». Гермиона стояла рядом, под зонтом, который держал Люпин. Она не плакала — она смотрела на Гарри. Только на него. Словно боялась, что если отведёт взгляд, он тоже шагнёт за арку. Рон шмыгал носом и что-то шептал — наверное, просил прощения у Сириуса за все те разы, когда называл его сумасшедшим. — Гарри, — тихо сказала Гермиона. — Ты должен отпустить землю. Он разжал пальцы. Земля упала на гроб — глухой, необратимый звук. Гарри показалось, что вместе с землёй упала и какая-то часть его самого. Та, что ещё умела надеяться. После похорон они вернулись на площадь Гриммо, 12. Дом казался пустым — даже портреты притихли. Кикимер сидел в углу кухни и раскачивался взад-вперёд, бормоча что-то о «хозяине, который ушёл, как и все благородные Блэки». — Я не могу здесь оставаться, — сказал Гарри, глядя на кресло Сириуса. На спинке всё ещё висела его старая мантия. — Здесь всё напоминает о нём. — Тогда поедем к нам, — предложил Рон. — Мама будет рада. Она уже послала сову, сказала, что спекла твой любимый пирог. — Я не голоден. — Гарри, — Рон положил руку ему на плечо. — Ты не ел ничего двое суток. Гермиона сказала, что ты даже воду не пьёшь. — Я не хочу. — Тебе придётся, — твёрдо сказала Гермиона. Она стояла в дверях с чемоданом в руке. — Мы едем в Нору. Все вместе. На месяц. Или на два. Или на всё лето. А дом Сириуса запечатаем до лучших времён. — Каких лучших? — Гарри горько усмехнулся. — Волан-де-Морт вернулся. Орден потерял одного из лучших бойцов. А я потерял единственного родственника, который меня любил. — Не единственного, — сказала Гермиона. Она подошла, взяла его за руку и прижала его ладонь к своей груди — туда, где билось сердце. — Я люблю тебя. Рон любит тебя. Миссис Уизли любит тебя. И даже Дамблдор, который ведёт себя как загадочный старый чудак, — он тоже любит тебя. Ты не один, Гарри. Пожалуйста, перестань вести себя так, будто ты один. Он посмотрел на неё. На её растрёпанные волосы, на тени под глазами, на упрямо сжатые губы. — Ты не устала от меня? — спросил он. — От всего этого? — Я устала от войны, — ответила она. — Но не от тебя. Никогда. В Норе было шумно и тесно. Миссис Уизли суетилась с пирогами, мистер Уизли пытался починить радио, близнецы подкладывали кому-то в тарелку шипучки, а Джинни косилась на Гарри с выражением «я понимаю, что ты чувствуешь, потому что тоже теряла близких, но сейчас не время для сантиментов». Гарри сидел за столом и ковырял вилкой пирог. Гермиона сидела рядом и следила, чтобы он хотя бы пил чай. — Ты должен поесть, — сказала она в десятый раз. — Ты должна перестать повторяться, — ответил он беззлобно. — Когда ты поешь, я перестану. Он съел три куска пирога. Гермиона улыбнулась — впервые за неделю. Ночью, когда все легли спать, Гарри пробрался в комнату Гермионы. Она не спала — сидела на кровати с книгой, но страницы не перелистывала. — Я знала, что ты придёшь, — сказала она, откладывая книгу. — Я не могу спать один, — признался Гарри. — Когда я закрываю глаза, я вижу арку. И его лицо в тот момент, когда он падает. — Иди сюда. Она подвинулась, и Гарри лёг рядом. Они не целовались — просто лежали, обнявшись, и смотрели в потолок. В комнате пахло лавандой и старыми книгами. — Расскажи мне что-нибудь, — попросил Гарри. — Что угодно. Просто чтобы я не думал. — О чём? — О будущем. О том, что будет, когда всё это кончится. Гермиона помолчала. — Когда всё это кончится, — сказала она медленно, — мы купим дом. Маленький. С садом. Чтобы ты мог летать на метле, не боясь, что соседи вызовут авроров. — И где он будет? — Где-нибудь у моря. Чтобы я могла читать на пляже, а ты — учить наших детей летать. Гарри замер. — Наших детей? — Я же сказала — будущее, — она улыбнулась. — Ты спросил, я ответила. — Ты правда думаешь, что у нас будет будущее? — Я в этом уверена, — сказала Гермиона. — Потому что я не позволю ему не наступить. Гарри повернулся к ней и поцеловал. Впервые за много дней — не как умирающий, хватающийся за последнюю соломинку, а как человек, который начинает верить в то, что завтрашний день наступит. — Спасибо, — прошептал он. — За что? — За то, что ты есть. За то, что не ушла, когда я был невыносим. За то, что держишь меня, даже когда я разваливаюсь на куски. — Это моя работа, — ответила она. — Как говорят в Магловском мире, «в горе и в радости». Мы пока не поженились, но практика не помешает. Гарри усмехнулся — первый раз после смерти Сириуса. Гермиона посмотрела на него с таким облегчением, будто он воскрес. — Ты улыбнулся, — сказала она. — Ты заставила. — Я буду заставлять тебя улыбаться каждый день, — пообещала она. — Даже если мне придётся ради этого прочитать все книги по юмору из библиотеки Хогвартса. — Там таких книг нет. — Я напишу сама. Он обнял её и уткнулся лицом в её волосы. За окном шумел сад, где-то ухал филин, а в соседней комнате храпел Рон. И в этой обыденности, в этом запахе лаванды и чая, Гарри вдруг почувствовал, что жизнь продолжается. Что боль не уходит, но учишься жить с ней рядом. — Гермиона? — Мм? — Я тоже хочу будущее. С тобой. У моря. С метлой и книгами. — Тогда договорились, — она прижалась к нему крепче. — А теперь спи. Завтра мы начинаем планировать, как победить Волан-де-Морта. — Прямо завтра? — Прямо завтра. У нас нет времени на траур, Гарри. У нас есть время только на действие. Он закрыл глаза и почувствовал, как сон накрывает его тёплой волной. Впервые за долгое время ему не снилась арка. Ему снился дом у моря, Гермиона в белом платье и маленький ребёнок с её волосами и его глазами. Сон был глупым, сентиментальным и совершенно невозможным. Но Гарри улыбался во сне.