Глава 17. Годвик-Холлоу, снег и одно слишком позднее «прости»

Рождество они встречали в заброшенном доме на окраине деревни, название которой забыли через час после того, как ушли. На ужин были консервированные бобы и хлеб, который Рон раздобыл у фермера (честно купил, без магии, чем очень гордился). — Счастливого Рождества, — сказал Гарри, поднимая кружку с водой. — Счастливого Рождества, — ответили Гермиона и Рон. Они чокнулись. Кружки издали жалобный звон. — Помните прошлое Рождество? — спросил Рон. — В Норе. Мама зажарила индейку, близнецы взорвали ёлку, а Гарри подарил Гермионе кольцо. — Я помню, — тихо сказала Гермиона, касаясь сапфира на пальце. — Я помню, как Джинни смотрела на меня с таким выражением, будто я последний идиот, — добавил Гарри. — Ты и был последним идиотом, — усмехнулся Рон. — Но она всё равно тебя любила. По-своему. Гарри промолчал. Джинни осталась в Хогвартсе, под присмотром Пожирателей и Снейпа-директора. Он не писал ей — не потому, что не хотел, а потому, что каждое письмо могло стоить ей жизни. — А в этом году мы здесь, — подвёл итог Рон. — Бобы, хлеб и никаких подарков. — У меня есть подарок, — сказала Гермиона. Она достала из сумки два свёртка. Протянула один Гарри, второй — Рону. — Ты спятила, — сказал Рон. — Мы же договаривались никаких подарков. — Я не договаривалась, — ответила Гермиона. — Я просто кивала. Гарри развернул свой свёрток. Внутри оказался маленький блокнот с надписью «Люмос» на обложке. — Он самопишущий, — сказала Гермиона. — Я зачаровала его прошлой зимой. Если ты напишешь в нём что-то, это появится и у меня. На случай, если мы потеряемся. Или поссоримся. Или… — Или ты уйдёшь в пещеру с Дамблдором, а я останусь ждать и сходить с ума, — закончил Гарри. — Да, — выдохнула она. Рон развернул свой подарок: пару тёплых носков, связанных вручную (криво, но с любовью). — Я знаю, что ты ненавидишь, когда у тебя мёрзнут ноги, — сказала Гермиона. Рон смотрел на носки так, будто они были сделаны из чистого золота. — Спасибо, — сказал он хрипло. — Я… я ничего тебе не купил. — Ты вернулся, — ответила Гермиона. — Это лучший подарок. Гарри поцеловал её в висок. Рон отвернулся, но не потому, что ему было противно, а потому, что у него защипало в глазах. После ужина они сидели у камина (Гермиона нашла дрова и разожгла огонь заклинанием), и Гарри смотрел на пламя. — Завтра я иду в Годвик-Холлоу, — сказал он. Тишина стала такой густой, что можно было резать ножом. — Это самоубийство, — сказал Рон. — Там похоронены мои родители, — ответил Гарри. — И там, возможно, есть крестраж. Дамблдор говорил, что Волан-де-Морт мог спрятать что-то в доме, где рос. — Ты не знаешь этого наверняка, — возразила Гермиона. — Я знаю, что должен попрощаться с ними. — Гарри повернулся к ней. — Я никогда не был на их могиле. Никогда. А если я умру в этой войне… я хочу знать, что сказал им «прости». — За что? — спросила Гермиона. — За то, что не смог их спасти. За то, что не стал тем, кем они хотели меня видеть. За то, что влюбился в девушку, которая слишком умна для меня, и дружу с парнем, который ест слишком много. — Эй! — возмутился Рон. — За всё, — закончил Гарри. Гермиона молчала долго. Потом встала, подошла к нему и села на пол, положив голову ему на колени. — Тогда мы идём с тобой, — сказала она. — Не ради крестража. Ради тебя. — Я не хочу, чтобы вы рисковали… — А мы не спрашиваем, — перебил Рон. — Ты наш друг, Гарри. Мы были с тобой в Министерстве, в пещере, в лесу. И в Годвик-Холлоу тоже пойдём. Хочешь ты этого или нет. Гарри посмотрел на них — на Рона, который сжимал в руке палочку, и на Гермиону, которая гладила его по колену. — Вы ненормальные, — сказал он. — Это ты нас такими сделал, — ответил Рон. Годвик-Холлоу встретил их снегом. Белым, чистым, падающим с неба большими хлопьями. Гарри шёл по главной улице и чувствовал, как сердце колотится где-то в горле. Здесь его родители гуляли, смеялись, покупали хлеб в местной пекарне. Здесь они умерли. — Церковь там, — сказала Гермиона, показывая на шпиль, виднеющийся за деревьями. Кладбище было старым, занесённым снегом. Гарри шёл между могилами, читая имена, и не мог найти их. А потом увидел — два белых мраморных камня, стоящих рядом. «Джеймс Поттер, 1960–1981». «Лили Поттер, 1960–1981». «Последний враг, который будет уничтожен — смерть». Гарри опустился на колени. Снег промочил штаны, но он не чувствовал холода. Он смотрел на надписи и не мог вымолвить ни слова. — Привет, — сказал он наконец. — Это я. Гарри. Ваш сын. Гермиона стояла в отдалении, держа Рона за руку. Она плакала — тихо, без звуков. — Я не знаю, слышите ли вы меня, — продолжал Гарри. — Наверное, нет. Но я хочу, чтобы вы знали: я в порядке. Не совсем, но почти. У меня есть друзья. И девушка. Она умная, красивая и слишком много читает. Вы бы её полюбили. Он замолчал, собираясь с мыслями. — Я сражаюсь с ним, — сказал он. — С тем, кто вас убил. Я не знаю, победит ли он. Но я обещаю, что попытаюсь. Ради вас. Ради всех, кого он убил. Ради неё. Гарри повернулся и посмотрел на Гермиону. — Я люблю её, — сказал он. — Я хочу, чтобы вы это знали. Если я умру… позаботьтесь о ней, хорошо? Она заслуживает счастья. Даже если не со мной. Гермиона подошла, опустилась рядом на колени и взяла его за руку. — Не говори так, — прошептала она. — Пожалуйста. — Это правда, — ответил Гарри. — Тогда я не приму её. Она повернулась к могилам. — Миссис Поттер, мистер Поттер, — сказала она дрожащим голосом. — Я обещаю, что ваш сын выживет. Даже если мне придётся отдать за это свою жизнь. — Гермиона, нет… — Клянусь, — перебила она. — Клянусь вам. И ему. И себе. Она поцеловала его — прямо там, на снегу, среди могил. Холодные губы, горячие слёзы, солёный вкус поцелуя. Рон отвернулся, давая им минуту. — Нам пора, — сказал он через некоторое время. — Скоро стемнеет, а Пожиратели могут патрулировать деревню. Гарри встал, отряхнул колени и посмотрел на могилы в последний раз. — Я вернусь, — сказал он. — Когда всё закончится. Я обещаю. Они пошли к выходу с кладбища. Но у ворот их встретила старуха — согбенная, в чёрном платке, с лицом, скрытым тенью. — Гарри Поттер, — сказала она голосом, который Гарри узнал бы из тысячи. — Ты пришёл попрощаться с мамочкой? Батильда Бэгшот. Или то, что было внутри неё. Гермиона схватила Гарри за руку. — Нам нужно уходить, — прошептала она. — Сейчас. — Слишком поздно, — прошипела старуха, и её тело начало трансформироваться. Из платья выскользнула змея — огромная, тёмно-зелёная, с чешуёй, блестящей в свете луны. Нагайна. — РОН! — заорал Гарри. Рон уже держал палочку наготове. Он выкрикнул заклинание, но змея была быстрее. Она метнулась к Гермионе, и Гарри успел только толкнуть её в сторону, подставив плечо под удар. Клыки впились в его руку. Боль была такой, что Гарри закричал. — Авада Кедавра! — крикнул кто-то — кажется, Гермиона. Нагайна дёрнулась, но зелёная вспышка пролетела мимо. Она уползла в темноту, оставив Гарри корчиться на снегу. — Гарри, Гарри, смотри на меня, — Гермиона опустилась рядом, разрывая его рукав. — Яд. Это яд. Нам нужно противоядие. — У нас нет противоядия, — сказал Рон, бледный как смерть. — Мы не взяли с собой ничего. — Тогда мы аппарируем в Нору. — Слишком далеко. Он умрёт по пути. Гарри слышал их голоса будто издалека. Боль поднималась выше, к плечу, к шее. Он чувствовал, как яд растекается по венам, как холод сковывает тело. — Гермиона, — прошептал он. — Если я… — Нет! — Она зажала ему рот ладонью. — Ты не умрёшь. Ты не смеешь умирать. Ты обещал. Ты обещал мне. Помнишь? Клятва на крови. Она достала нож — тот самый, которым они резали пальцы в Выручай-комнате — и полоснула себя по запястью. Кровь хлынула ручьём. — Что ты делаешь? — закричал Рон. — Древняя магия, — сказала Гермиона, прижимая своё запястье к ране Гарри. — Кровь за кровь. Жизнь за жизнь. Я отдаю ему свою силу. Пусть яд уйдёт. Её кровь смешивалась с его. Гарри почувствовал, как что-то горячее вливается в него, выталкивая холод. Боль начала отступать. Рана на плече затягивалась. — Гермиона… — прошептал он. Она улыбнулась — бледно, почти невидяще — и потеряла сознание. Гарри сел, схватил её на руки. Она была лёгкой, как перышко, и холодной, как снег. — Рон, аппарируй нас в Нору. Немедленно. — Но ты сказал… — Я сказал — ДЕЛАЙ! Рон схватил их обоих. Треск аппарации — и они упали на лужайку перед домом Уизли. Гарри бежал к двери, крича, стуча, ломая замки. — ПОМОГИТЕ! КТО-НИБУДЬ! Миссис Уизли выбежала в ночной рубашке, увидела Гарри с безжизненной Гермионой на руках и закричала. В больничной палате, которую мадам Помфри развернула в гостиной Уизли, Гермиона пролежала три дня. Она не приходила в себя. Гарри не спал, не ел, не пил — сидел у её кровати и сжимал её холодную руку. — Ты не умрёшь, — повторял он как заклинание. — Ты не смеешь умирать. Ты обещала. Ты клялась моим родителям. На третий день она открыла глаза. — Гарри? — прошептала она. — Гермиона. — Он прижался губами к её ладони, целуя каждый палец. — Ты жива. — Глупый вопрос, — улыбнулась она. — Конечно, жива. Я же обещала. Он поцеловал её — в губы, в щёки, в лоб, в закрытые веки. Она слабо засмеялась. — Ты меня задушишь. — Никогда. — Он отстранился, посмотрел ей в глаза. — Никогда больше так не делай. Поняла? Никогда не отдавай свою жизнь за мою. — Тогда не подставляй плечо под змеиные клыки, — ответила она. — Договорились, — сказал Гарри. — Договорились, — ответила Гермиона. Она сжала его руку и снова закрыла глаза — но на этот раз не в обмороке, а чтобы поспать. Здоровым, восстанавливающим сном. Гарри сидел рядом и смотрел на неё. На её бледное лицо, на тени под глазами, на кольцо с сапфиром, которое всё ещё было на её пальце. — Я люблю тебя, — сказал он. — Больше жизни. Она не ответила — спала. Но её губы изогнулись в лёгкой улыбке, словно она слышала. Или, может быть, просто чувствовала. Так же, как он.