Season 1. Chapter Thirteen: The Sweet Hereafter

Знаете, как это бывает? Вчера ты пил кленовый сироп за завтраком и думал: «Ммм, Блоссомы, короли Ривердейла, как у них всё сладко». А сегодня выясняется, что сладким был только привкус смерти. Империя Блоссомов рухнула. Не потому, что кто-то украл у них землю или переманил рабочих. А потому, что под золотыми этикетками и столетними традициями прятался самый обычный героин. Да-да, тот самый, который убивает людей в подворотнях Монреаля и Нью-Йорка. Грузовики с сиропом ходили не только в магазины — они ходили в ад. А Ривердейл был просто перевалочным пунктом. И вот вопрос: когда Джейсон узнал правду, он испугался? Или, наоборот, обрадовался, что наконец-то может разрушить эту семейную грязь? Мы никогда не узнаем. Потому что папаша Клиффорд выбрал не поговорить с сыном, а нанять Мустанга, чтобы тот выбил дурь из головы. Буквально. Похищение, подвал «Уайт Вайпер», связанный парень на стуле — это вам не семейный ужин с обсуждением наследства. А когда Джейсон отказался молчать? Бац — выстрел. И готово. Сын больше не проблема. Но осталась проблема свидетеля — Мустанга, который всё видел и мог рассказать. Клиффорд решил и его убрать. Передозировка? Ха. В Ривердейле все знают, что настоящие передозировки выглядят иначе. Это была чистая подстава, инсценировка, чтобы списать всё на Хайрама Лоджа — нового врага, который посмел покушаться на святая святых, землю Блоссомов. А теперь самая мерзкая часть. ФП Джонс. Человек, который всю жизнь ошибался, пил, воровал, но не убивал. Клиффорд прижал его к стенке: «Или ты берёшь вину на себя, или твой сын Джагхед следующий». И ФП согласился. Сломался. Сознался в том, чего не делал. Потому что какой бы плохой ни была жизнь, сына он любил больше, чем свою никчёмную свободу. Весь город узнал правду. Но легче никому не стало. Шерил осталась без брата и без отца, с матерью, которая, кажется, всегда всё знала. Полли носит близнецов, чей дедушка — убийца. Джагхед смотрит на отца в тюремной камере и не знает, то ли обнять его, то ли проклясть. Бетти узнала, что она тоже Блоссом по крови — как вам поворот? И главный вопрос: сколько ещё таких империй прячется за красивыми фасадами? Сколько семей пьют свой утренний кофе с кленовым сиропом, не подозревая, что он политый кровью? Мрачные истины — они такие. Сначала бьют по голове, а потом заставляют жить с этим дальше. Но Ривердейл выстоит. Уже выстоял. Потому что в этом городе, сколько бы дерьма ни вскрылось, люди всё равно будут искать правду. Даже когда правда — это пуля в голову собственного сына.

***

Полицейский участок Ривердейла никогда не выглядел уютным, даже в самые солнечные дни. А сегодня, когда за окнами кружил снег, а в коридорах гуляли сквозняки, он казался просто огромной бетонной коробкой, где заживо хоронили надежды. Джагхед стоял за углом, вжавшись спиной в холодную стену, и смотрел на отца через мутное стекло. ФП сидел на железном стуле с небритой щекой и глазами, которые смотрели куда-то в пол. В лицо он не поднимался — будто боялся увидеть сына, который прятался там, в полутьме коридора. Кэсс стояла рядом. Не вплотную, но достаточно близко, чтобы чувствовать тепло его плеча. Она не держала его за руку — знала, что сейчас любые прикосновения будут фальшивыми. Но её присутствие было как якорь: ты можешь не замечать его, пока не начнёт штормить. — Ваш дружок Клиффорд Блоссом, — начал шериф Келлер, расхаживая перед камерой. Его голос был ровным, почти скучающим, но в глазах горел тот самый огонь, который появляется, когда охотник чует добычу. — Оказался крупным воротилой. Контрабанда наркотиков, отгрузки по всему побережью, а наш Ривердейл — перевалочная база. Красиво жили, ничего не скажешь. ФП молчал. Только пальцы, лежащие на столе, чуть дрогнули. — Но мэра и меня, — Келлер наклонился ближе, понижая голос до доверительного шёпота, — больше всего волнует местная составляющая. Кто толкает этот товар по нашим улицам, мистер Джонс? Кто продаёт дурь нашим детям? Нашим школьникам? Нашим… — он сделал паузу, многозначительно глядя на ФП, — вашим детям? ФП поднял голову. В его взгляде не было страха — только усталость. Такая глубокая, будто он нёс этот мир на плечах целую вечность, а теперь ему предложили скинуть груз, и он не знал, как это сделать. — Всё указывает на ваших «Змей», — продолжал Келлер, начиная новый круг по комнате. — И если вы дадите нам имена, мэр Маккой готова поговорить с окружным прокурором. Смягчить приговор. Срок — не двадцать лет, а, скажем, десять. А то и меньше, если информация будет горячей. ФП усмехнулся. Беззвучно, одними уголками губ. — «Змеи» торгуют только дешёвой травкой, — сказал он, и голос его был глухим, как из-под земли. — Героин — это не наш уровень. Это даже не уровень Блоссомов, это уровень картелей. А я… я не сдаю своих. Даже если меня посадят до скончания веков. Келлер остановился. Посмотрел на ФП долгим, тяжёлым взглядом. — В последний раз, Джонс, — сказал он, и в его голосе прорезались нотки металла. — Суд будет безжалостен. Сокрытие убийства первой степени, пособничество — двадцать лет федеральной тюрьмы. Вы хотите, чтобы ваш сын вырос без отца? ФП поднял глаза на стекло. На то место, где за углом стоял Джагхед. Он не мог его видеть, но чувствовал — так чувствуют своего ребёнка сквозь стены и километры. — Он и так вырос, — сказал ФП, и в его голосе что-то надломилось. — Я его уже потерял. И не важно, сколько лет я буду сидеть — он не станет ждать. Джагхед сжал кулаки так, что костяшки побелели. Кэсс почувствовала это кожей — напряжение, которое исходило от него волнами. Она не сказала ни слова. Только подалась чуть ближе, позволяя ему почувствовать, что он не один. В комнате для допросов повисла тишина. Келлер молчал, переваривая услышанное. ФП смотрел в стол. Только часы на стене тикали — мерно, неумолимо, отсчитывая секунды до того момента, когда кто-то из них сломается. А потом Келлер вдруг резко обернулся. Он посмотрел прямо в сторону коридора. Туда, где за углом стояли Джагхед и Кэсс. Его взгляд был острым, как лезвие, и в нём читалось нечто, от чего Кэсс внутренне напряглась. — Мисс Фицджеральд, — голос шерифа стал вкрадчивым, почти сладким. Он подошёл к двери и открыл её, жестом приглашая войти. — Не стойте в коридоре. Заходите. У нас есть разговор. Кэсс не двинулась с места. Она смотрела на Келлера своими зелёными глазами, в которых не было ни страха, ни уважения. Только холодное спокойствие. — Я здесь и так всё слышу, шериф, — сказала она. — Говорите, что хотели. Келлер усмехнулся — не обиделся, а скорее оценил. Он подошёл ближе к двери, но остался на пороге, чтобы видеть и ФП, и Кэсс одновременно. — Вы часто бываете в южной части города, — сказал он, и это было не вопросом, а утверждением. — У вас там... знакомые. Много знакомых. Вы общаетесь с «Змеями», мисс Фицджеральд. Я это знаю. Кевин рассказывал. Кэсс едва заметно дёрнула уголком губ. — Кевин — ваш сын и мой друг, — ответила она. — Но он не доносчик. И если он что-то рассказывал, то только о моей учёбе или о том, как я помогла ему с домашним заданием по литературе. — Не надо юлить, — Келлер поднял руку. — Я не собираюсь вас пугать. Но вы умная девушка. Понимаете, что сейчас на кону. Мы ищем тех, кто распространяет наркотики в нашем городе. В вашей школе. Среди ваших друзей. И если вы знаете что-то, что может помочь остановить это… вы обязаны сказать. — Обязана? — Кэсс переспросила, и в её голосе появились нотки стали. — По закону? Или по совести? — И по закону, и по совести, — твёрдо ответил Келлер. — Тогда по закону: я не свидетель по этому делу. Меня не вызывали. Мои показания не нужны. А по совести… — она сделала паузу, и в коридоре стало так тихо, что слышно было, как за окном падает снег. — По совести, шериф, я не могу сдать тех, кто помогал мне, когда я была в дерьме. Тех, кто не задавал лишних вопросов, когда мне нужно было спрятаться. Тех, кто… — она запнулась, но быстро взяла себя в руки, — кто просто были людьми, а не ярлыками. Келлер смотрел на неё долгим взглядом. В его глазах смешались уважение и раздражение. — Вы понимаете, что если ФП не даст показаний, он сядет на двадцать лет? — спросил он тихо. — Двадцать лет, мисс Фицджеральд. За то, что помогал убрать тело. А настоящие убийцы — Клиффорд, Мустанг — мертвы. Но те, кто продавал наркотики, остались. И они продолжают своё дело. — Тогда найдите их сами, — Кэсс пожала плечами. — У вас есть ресурсы, связи, полиция. А у меня — только слово, которое я не нарушу. Келлер хотел что-то сказать, но ФП опередил его. — Шериф, — голос ФП был тихим, но в нём чувствовалась такая усталость, что даже Келлер на секунду замер. — Оставьте девчонку в покое. Она здесь ни при чём. И она права — она не обязана вам ничего рассказывать. — Вы бы лучше о себе подумали, Джонс, — бросил Келлер, разворачиваясь обратно к камере. — О себе я уже подумал, — ответил ФП. — И решил. Я ничего не скажу. Келлер вздохнул, провёл рукой по лицу. Он выглядел уставшим — не меньше, чем ФП. Только усталость его была другой: от бесконечных допросов, от бумажной волокиты, от того, что он уже двадцать лет ловит преступников, а они всё равно плодятся, как тараканы. — Ладно, — сказал он. — Тогда идите. Оба. Он кивнул в сторону двери, и Джагхед, который всё это время стоял как вкопанный, наконец двинулся с места. Кэсс пошла следом. В коридоре было холодно. Джагхед шёл быстро, почти бежал, и Кэсс едва поспевала за ним. — Джаг, — окликнула она, когда они вышли на крыльцо участка. — Стой. Он остановился. Не оборачиваясь. — Он не сдаст их, — сказал Джагхед, и голос его был глухим. — Даже если ему дадут пожизненное. Он будет молчать. — Потому что он «змей», — тихо сказала Кэсс. — Потому что он дал клятву. И потому что он знает: если он сдаст кого-то, они не тронут его — они тронут тебя. Джагхед медленно повернулся к ней. В его глазах было столько боли, что Кэсс на секунду забыла, как дышать. — Ты поэтому не сдала их? — спросил он. — Поэтому сказала Келлеру, что не скажешь имён? Потому что боялась за меня? — Нет, — Кэсс покачала головой. — Потому что «Змеи» помогали мне. Не раз. Не два. И я не предаю тех, кто помогает. Она помолчала, собираясь с мыслями. — Знаешь, когда я сбежала из дома в тринадцать лет, потому что отец сказал, что я никому не нужна, кто приютил меня? «Змеи». Кто дал мне поесть и не спросил, почему я в драных джинсах и без денег? «Змеи». Кто научил меня не бояться темноты? Они. Джагхед смотрел на неё, и его лицо медленно менялось — от боли к удивлению, от удивления к чему-то, что можно было назвать пониманием. — Ты никогда не рассказывала, — сказал он. — Не рассказывала, — согласилась Кэсс. — Потому что это не то, чем можно хвастаться. Но это правда. И я не сдам их. Никогда. Они стояли на крыльце полицейского участка, и снег падал на их плечи, и тишина вокруг была такой густой, что можно было резать ножом. — Я не знаю, что делать, — наконец сказал Джагхед. — Если отец сядет... если он проведёт в тюрьме двадцать лет... — Он не сядет, — перебила Кэсс. — Мы что-нибудь придумаем. — Откуда ты знаешь? — Не знаю, — она посмотрела на него, и в её глазах был тот самый огонь, который появлялся, когда она отказывалась сдаваться. — Но я не сдамся. И ты не смей. Джагхед хотел что-то ответить, но в этот момент дверь участка открылась, и на крыльцо вышел Келлер. Он посмотрел на них, потом на снег, потом снова на них. — Мисс Фицджеральд, — сказал он, и в его голосе уже не было той вкрадчивости. Только усталость. — Вы уверены, что не можете помочь? — Абсолютно, — ответила Кэсс. Келлер кивнул, будто ожидал этого ответа. — Тогда я не смею вас больше задерживать. Он развернулся и ушёл. Дверь за ним захлопнулась. Джагхед и Кэсс остались стоять на крыльце, под снегом, и смотреть на заснеженную улицу. Где-то вдалеке завыла сирена — скорая, или полиция, или просто чья-то жизнь разбивалась вдребезги. — Пойдём, — сказала Кэсс, беря Джагхеда за руку. — Замёрзнешь. Он не ответил. Но руку не отнял. И они пошли по пустой улице, двое подростков, которые знали слишком много для своего возраста, и снег падал на их плечи, и казалось, что весь мир замер в ожидании — когда же они наконец найдут правду, которая всё это время лежала у них под ногами. Но правда не любит спешки. Она приходит тогда, когда к ней готовы. Или когда уже некуда бежать.

***

Обеденный стол в школьной столовой никогда не был рассчитан на такие разговоры. Эти пластиковые стулья, которые вечно скрипят, эти подносы с едой, которую нельзя назвать съедобной, эти запахи — дешёвого кофе, пригоревших котлет и подросткового пота. Но именно здесь, в этом царстве безвкусия, и решались судьбы Ривердейла. По крайней мере, последние несколько недель. Компания заняла свой обычный столик у окна. Тот самый, откуда видно всю столовую и куда редко заглядывают учителя — слишком далеко от раздатки, слишком близко к запасному выходу. Кевин уже успел принести подносы с едой (кто-то взял салат, кто-то — сэндвичи, а кто-то, как Кэсс, просто налил себе кофе и сделал вид, что этого достаточно для выживания). Джагхед сидел на краю, положив ногу на ногу, и крутил в руках вилку, которой, кажется, не собирался пользоваться. Его лицо было спокойным, но все, кто его знал, видели эту усталость — глубокую, как трещина в скале, которая медленно, но верно расширяется. Арчи и Бетти появились в дверях столовой, когда гул голосов уже достиг привычного пика. Они шли рядом, но не касаясь друг друга — Бетти что-то быстро говорила, жестикулируя, Арчи кивал, его лицо было сосредоточенным. — Ну наконец-то, — Вероника отложила салфетку, которую до этого нервно теребила. — Мы уж думали, вы передумали и всё-таки вышли на сцену. — Да ну, — Арчи плюхнулся на свободный стул — тот самый, который скрипел громче всех, но он уже привык, — это было бы лицемерием. Мэр Маккой устраивает праздник, а в городе такое творится. — Праведное негодование, — усмехнулся Джагхед, но в его усмешке не было злости. Только усталое понимание. — Но я бы не обиделся. Честно. Если бы вы выступали — я бы пришёл посмотреть. Поддерживать. — Джаг, — Бетти посмотрела на него, и в её глазах мелькнула та самая смесь жалости и уважения, которая появляется, когда смотришь на человека, который держится из последних сил, — мы знаем. Но сейчас не до песен. — А до чего сейчас до? — спросил Арчи, разливая газировку по пластиковым стаканчикам. — Мэр с шерифом разыскивают «Змеев»? Или уже нашли? — Разыскивают, — Кэсс, сидевшая на своём обычном месте — с краю, чтобы можно было в любой момент вскочить и уйти, — сделала глоток кофе и поморщилась. — И не просто разыскивают. Они уверены, что именно «Змеи» распространяли наркоту Клиффорда. Типа, кто же ещё? У них же есть нашивки, они живут в южной части, у них нет денег на хороших адвокатов — идеальные козлы отпущения. — Но вы же говорили, что «Змеи» не торгуют героином, — Арчи нахмурился. — ФП сказал, только травка. Дёшево и сердито. — ФП много чего сказал, — Джагхед отложил вилку, так и не притронувшись к салату. — Но кто его слушает? Он же сидит в тюрьме за то, что помогал убирать труп. Для мэра и шерифа он уже преступник. А раз преступник, то и словам его верить не обязательно. — Это несправедливо, — Бетти сжала кулаки. — Клиффорд убил собственного сына, подставил ФП, а теперь все шишки валятся на «Змеев». И мэр даже не прокомментировала тот факт, что организатором убийства был именно он. Для неё это просто неудобная деталь. — Для неё это репутационный ущерб, — Вероника поправила волосы, и в её голосе прозвучала та самая горечь, которая появлялась, когда она говорила о родителях. — Если она признает, что в Ривердейле творится чёрт знает что, ей придётся что-то делать. А делать ничего не хочется. Проще сделать вид, что всё под контролем. — И поэтому «Змеи» незаслуженно подвергаются нападкам со стороны северян, — добавил Кевин, и в его голосе впервые за день прозвучала серьёзность. — Я вчера слышал, как один парень из северной части говорил, что «всех этих змеюк нужно вышвырнуть из города». И ему аплодировали. — Ну, знаешь, — Кэсс отставила стакан и посмотрела на Кевина своим фирменным взглядом — холодным, как снег за окном, — это ещё цветочки. Некоторые предлагают их просто сдать полиции. Даже без доказательств. Просто потому, что они «Змеи». — И поэтому я напишу статью, — Бетти сказала это так, будто подводила черту под долгим спором. — Для всего города. Сколько бы юбилеев ни устраивала мэр, Ривердейл изменился. И это нужно принять как факт. — Думаешь, кто-то захочет это читать? — спросил Джагхед, и в его голосе не было сомнения — скорее, горькая насмешка над самим собой. — Люди любят сладкое. А правда — она горькая. — Тем более нужно писать, — Бетти покачала головой, и её лицо стало твёрдым, почти как у Элис, когда та бралась за журналистское расследование. — Меня пугает, что люди не хотят видеть правду. Они закрывают глаза, затыкают уши и делают вид, что ничего не случилось. Но мы-то знаем, что случилось. И мы обязаны это рассказать. — И поэтому мы здесь, — Вероника взяла Арчи за руку. Её пальцы были холодными, но он не отдёрнул. — Потому что кто-то должен говорить правду, даже когда её никто не хочет слышать. Она помолчала секунду, потом посмотрела на Бетти — прямо, открыто, без привычной светской улыбки. — Кстати, — сказала она, и её голос стал чуть тише, будто она боялась, что их услышат за соседними столиками, — мы с Арчи теперь вместе. Ты не против? Бетти улыбнулась — искренне, без тени фальши. В этой улыбке было что-то от той Бетти, которая была до всего этого кошмара: до Полли, до убийства, до осознания, что её семья — тоже Блоссомы. — Всё хорошо, Рони, — сказала она. — Вам не о чем волноваться. Арчи выдохнул. Не шумно, не театрально — просто плечи опустились, и напряжение, которое он держал в них последние несколько минут, наконец ушло. — Спасибо, — тихо сказал он. — Не за что, — ответила Бетти. Кэсс смотрела на эту сцену со своей обычной полуулыбкой — той, которая могла означать что угодно: от одобрения до лёгкого презрения. Но Джагхед, сидевший рядом, заметил, как её пальцы, сжимающие стакан с кофе, чуть расслабились. «Она рада за них», — подумал он. — «Даже если никогда не признается». В этот момент к столику подошёл Лиам. Он был в своей обычной манере — бодрый, улыбчивый, будто не замечал той тяжести, которая висела в воздухе. Джинсы, свитер, волосы чуть взлохмачены — видимо, только что с физкультуры. Он выглядел так, словно только что вернулся с пробежки, а не с уроков, и это несоответствие с общей атмосферой было почти оскорбительным. — Кэсс, — он кивнул сестре, — можно тебя на минуту? Она поднялась, не задавая лишних вопросов, и они отошли к окну в дальнем конце столовой. Там было тише — только редкие ученики проходили мимо, уткнувшись в телефоны, и за стеклом падал снег. Лиам повернулся к ней, и его лицо стало серьёзным. Не тем серьёзным, когда он спорил об оценках с учителями, а по-настоящему, по-взрослому — таким, каким Кэсс видела его только в редкие моменты откровенности. — Ты как? — спросил он, и в его голосе не было привычной лёгкости. — Мы тебя уже несколько дней почти не видим дома. Мама волнуется. — Передай маме, что всё в порядке, — Кэсс скрестила руки на груди — защитный жест, который Лиам знал с детства. — Я просто много времени провожу с Джагхедом. У него сейчас непростой период. — Я знаю, — Лиам кивнул. Он не стал спрашивать, почему она не приходит домой, почему не звонит, почему избегает семейных ужинов. Он знал ответы — или, по крайней мере, думал, что знает. — Но это не значит, что ты должна забывать о себе. И о нас. — Не забываю, — она вздохнула, и её плечи чуть опустились. Броня дала трещину — всего на секунду, но Лиам заметил. — Просто... сам знаешь, как бывает. — Знаю, — Лиам шагнул ближе и обнял её. Крепко, по-братски, так, как умеют только те, кто вырос в одном доме и делил одну ванную на двоих. Он был выше неё, и Кэсс уткнулась носом ему в плечо, чувствуя знакомый запах — его геля для душа, стирального порошка и чего-то ещё, что всегда ассоциировалось у неё с домом. — Я тоже за тебя волнуюсь, дурёха, — сказал Лиам в её макушку. — И скучаю. Кэсс замерла на секунду. А потом обняла его в ответ — не так крепко, как он, но достаточно, чтобы он понял: она тоже скучает. Она тоже волнуется. Она тоже хочет домой, но не может переступить через себя. — Я тоже скучаю, — сказала она в его плечо. Они стояли так несколько секунд, а потом отстранились. Кэсс поправила волосы — вишнёвые пряди выбились из пучка, и она заправила их за уши. Лиам улыбнулся — уже по-настоящему, без той взрослой серьёзности, которая появилась было на его лице. — Пойдём, — сказал он. — А то они там без нас сожрут все бутерброды. Или, что ещё хуже, начнут обсуждать нас за нашей спиной. — Они всегда это делают, — Кэсс усмехнулась. — Но ты прав. Пойдём. Они вернулись к столику, и Кевин, который как раз открывал новую банку колы (третью за обед, если кто-то считал), поднял голову. — Лиам, ты сегодня вечером свободен? — спросил он. — Да, а что? — Лиам сел на место, которое освободила Кэсс, и потянулся за сэндвичем. — Хочешь сходить в «Бижу»? — Кевин улыбнулся той своей улыбкой, которая делала его похожим на щенка золотистого ретривера — доброй и немного глуповатой. — Там двойной сеанс. Классика. — Карпентер? — оживился Лиам. — А кто же ещё, — усмехнулся Кевин. — «Нечто» и «Побег из Нью-Йорка». Я уже билеты посмотрел, осталось всего несколько мест в середине. — Тогда я с огромным удовольствием, — Лиам кивнул, и его лицо расплылось в улыбке — той самой, которая появлялась, когда он получал то, что хотел. — Во сколько? — В семь. Встречаемся у входа. — Договорились. Кэсс посмотрела на брата, потом на Кевина, и на её губах заиграла лёгкая улыбка. Не та, которой она улыбалась, когда хотела казаться сильной, а настоящая — тёплая, почти домашняя. Та, которую видели только самые близкие. — Только без глупостей, — сказала она, глядя на Кевина. — Я знаю, как вы любите спорить о фильмах до хрипоты. — Какие глупости? — притворно возмутился тот. — Мы культурные люди. Будем обсуждать операторскую работу и саундтрек. — Ну-ну, — Кэсс покачала головой. — Я-то знаю, что после кино вы пойдёте в «Попс» и будете спорить о том, кто из режиссёров лучше. — А что в этом плохого? — Лиам поднял бровь. — Это же классический киновечер. — Ничего плохого, — Кэсс пожала плечами. — Просто не говори потом, что я тебя не предупреждала. — О чём? — О том, что Кевин спорит как адвокат. У него отец — шериф, а он сам мог бы работать в суде. — Я учту, — Лиам усмехнулся. За столом снова заговорили о статье, о мэре, о «Змеях». Бетти достала телефон и начала набрасывать тезисы — короткие, ёмкие, как заголовки в газетах. Вероника советовала ей не использовать слишком резкие формулировки, чтобы не отпугнуть читателей. Джагхед слушал молча, иногда вставляя комментарии о том, как относятся к северянам в южной части. Арчи поддерживал Бетти, говоря, что правда важнее комфорта. Кэсс сидела на своём месте, пила остывший кофе и слушала. Она не вмешивалась — не потому, что ей было всё равно, а потому, что знала: иногда лучшее, что можно сделать, это просто быть рядом. Не советовать, не указывать, не спорить. А просто сидеть и слушать. А за окном всё падал и падал снег. Белый, чистый, обманчивый. Он укутывал Ривердейл, как одеяло, скрывая грязь, которая копилась годами. Но Кэсс знала: рано или поздно снег растает. И тогда все увидят то, что пряталось под ним. Вопрос только в том, будут ли они готовы к этой правде. — Ладно, — Бетти убрала телефон и поднялась. — Мне нужно в редакцию. Писать статью. — Я с тобой, — Джагхед встал следом. — Помогу с фактурой. — Мы придём попозже, — Арчи посмотрел на Веронику. — У нас ещё репетиция. — Репетиция? — Кевин поднял бровь. — Вы же отказались выступать. — Репетиция для души, — усмехнулся Арчи. — Не для мэра. Все засмеялись — даже Джагхед, который последние дни вообще забыл, что такое смеяться. — Тогда до вечера, — Кевин поднялся и похлопал Лиама по плечу. — Жду у «Бижу». — Буду, — кивнул Лиам. Компания начала расходиться. Кто-то пошёл в редакцию, кто-то — в музыкалку, кто-то — просто бродить по коридорам, чтобы убить время до следующего урока. Кэсс осталась сидеть за столом одна. Она допила кофе — холодный, горький, как её настроение — и посмотрела в окно. Снег всё падал. Белый, чистый, обманчивый. — Ты идёшь? — Лиам появился у неё за спиной. — Иду, — она поднялась и взяла свою сумку. — Просто задумалась. — О чём? — О том, что снег когда-нибудь растает. Лиам посмотрел на неё, потом на окно, потом снова на неё. — Ты права, — сказал он. — Растает. И тогда мы увидим, что под ним. — Увидим, — Кэсс кивнула. — Вопрос в том, готовы ли мы к этому. — Мы готовы, — Лиам обнял её за плечи — по-братски, по-дружески, просто потому, что мог. — Мы Фицджеральды. Мы готовы ко всему. Кэсс усмехнулась. — Иногда мне кажется, что это проклятие, а не гордость. — Может быть, — Лиам пожал плечами. — Но мы с тобой. И это главное. Они вышли из столовой, и дверь за ними закрылась. Внутри остались пустые стулья, недопитые стаканы и чувство, что этот разговор — не последний. Что они ещё вернутся сюда, сядут за этот стол и будут обсуждать новые проблемы, новые тайны, новые убийства. Потому что Ривердейл никогда не спит. Он только делает вид.

***

Вечер в доме Эндрюсов начинался как обычно. Фред возился на кухне, разогревая ужин, Арчи сидел в гостиной с гитарой, перебирая струны и мурлыча что-то под нос. Джагхед пришёл с ним вместе — последние дни они вообще почти не расставались. Вместе завтракали, вместе шли в школу, вместе возвращались. Вместе молчали о том, что обоим было больно. В дверь позвонили, когда Арчи как раз взял аккорд посложнее. Джагхед, сидевший на диване с книгой, поднял голову. — Я открою, — сказал Фред, вытирая руки о полотенце. На пороге стояла женщина в строгом костюме, с папкой в руках и лицом, которое привыкло сообщать плохие новости. Фред узнал её сразу — мисс Вайс, социальный работник из службы опеки. Та самая, которая звонила ему на прошлой неделе. — Мистер Эндрюс, — она улыбнулась той профессиональной улыбкой, которая должна была внушать доверие, но внушала только тревогу. — Я к вам по поводу Джагхеда Джонса. Фред отступил, пропуская её в дом. — Проходите. Мы как раз собирались ужинать. Мисс Вайс вошла в гостиную, и Арчи, увидев её, отложил гитару. Джагхед замер с книгой в руках, и его лицо, только что расслабленное, вдруг стало напряжённым — будто он знал, зачем она пришла, ещё до того, как она открыла рот. — Джагхед, — мисс Вайс присела на край кресла, положив папку на колени. — Я хочу поговорить с тобой и с мистером Эндрюсом о твоём будущем. — О моём будущем? — Джагхед закрыл книгу и положил её на диван. — И что с ним не так? Мисс Вайс вздохнула. Она смотрела на него с той смесью сочувствия и профессиональной отстранённости, которая появляется у людей, работающих с чужими трагедиями каждый день. — Твой отец, скорее всего, получит длительный тюремный срок. Твоя мать уехала из штата. Мы должны быть уверены, что о тебе позаботятся. — Обо мне уже заботятся, — Джагхед кивнул в сторону Фреда. — Я живу здесь. У меня есть комната, еда, крыша над головой. Чего ещё? — Это временное решение, — мягко сказала мисс Вайс. — Нам нужно что-то более постоянное. Пока не прояснится ситуация с твоей матерью. — А что с ней не так? — голос Джагхеда стал жёстче. — Она уехала, но она не отказывалась от меня. Она просто... она не может сейчас вернуться. — Я знаю, — мисс Вайс кивнула. — Но юридически ты остаёшься без опекуна. И мы не можем оставить тебя у мистера Эндрюса без официального разрешения. — Так дайте разрешение, — Арчи подался вперёд, и его голос звучал почти умоляюще. — Мой отец согласен. Я согласен. Джаг — мой лучший друг. Мы хотим, чтобы он остался. — Я знаю, что вы хотите, — мисс Вайс посмотрела на Арчи, потом на Фреда. — Но есть несколько проблем. — Каких? — Фред скрестил руки на груди. Он стоял у двери в гостиную, и его лицо было серьёзным. — Во-первых, обвинения в вождении в нетрезвом виде, которые были выдвинуты против вас после того, как миссис Эндрюс уехала из города, — мисс Вайс говорила спокойно, будто перечисляла пункты из списка. — Это не значит, что я вам не доверяю, мистер Эндрюс. Но служба опеки должна учитывать все факторы. Фред сжал челюсть. Он ничего не сказал — потому что нечего было сказать. Всё было правдой. — Во-вторых, — продолжала мисс Вайс, — ваше финансовое положение. Я знаю, что строительство СоулДейла требует больших вложений, и что вы недавно потеряли часть рабочих. Служба опеки должна быть уверена, что у вас есть средства не только на себя и Арчи, но и на Джагхеда. — У меня есть средства, — Фред шагнул вперёд, и его голос стал твёрже. — Я не богат, но я могу прокормить ещё одного подростка. — Я не сомневаюсь, — мисс Вайс подняла руку. — Но это не мои правила. Это правила штата. В гостиной повисла тишина. Джагхед смотрел в пол, и его пальцы, лежащие на коленях, слегка дрожали. Арчи переводил взгляд с отца на мисс Вайс и обратно, и в его глазах горело то самое отчаяние, которое появляется, когда понимаешь, что не можешь ничего изменить. — Есть другой вариант, — сказала мисс Вайс, и её голос стал мягче. — Я поговорила с одной приёмной семьёй на южной стороне. Хорошие люди. Они уже работали со службой опеки раньше, и у нас нет к ним претензий. Они готовы взять тебя к себе. — На южную сторону? — переспросил Джагхед, и его голос был пустым. — В Саутсайд? — Да, — мисс Вайс кивнула. — Тебе придётся перевестись в старшую школу Саутсайда. Но это ненадолго. Пока не прояснится ситуация с твоей матерью. — Ненадолго — это на сколько? — спросил Арчи, и в его голосе прозвучала та самая нотка, которая появлялась, когда он был на грани. — Недели. Месяцы, — мисс Вайс пожала плечами. — Я не могу сказать точно. Это зависит от многих факторов. — И когда это должно случиться? — спросил Джагхед, и его голос был таким спокойным, что Арчи стало страшно. — К концу недели, — мисс Вайс открыла папку и достала несколько бумаг. — Как только документы будут оформлены, ты переедешь. — К концу недели, — повторил Джагхед, будто пробуя слова на вкус. — Пять дней. — Четыре, — поправила мисс Вайс. — Если считать с завтрашнего дня. Джагхед кивнул. Он не спорил, не кричал, не доказывал, что это несправедливо. Он просто кивнул, и Арчи увидел, как в его глазах что-то угасло. — Мы можем остаться наедине? — спросил Джагхед. — С мистером Эндрюсом. — Конечно, — мисс Вайс поднялась. — Я подожду на улице. Она вышла, и дверь за ней закрылась. Фред подошёл к дивану и сел напротив Джагхеда, положив руки на колени. — Я не хочу, чтобы ты уезжал, — сказал он, и его голос был твёрдым, но в глазах стояла такая боль, что Джагхед невольно опустил взгляд. — Я сделаю всё, что в моих силах, чтобы ты остался. — Вы и так сделали достаточно, — ответил Джагхед, и его голос был тихим, почти беззвучным. — Вы дали мне крышу над головой, когда у меня ничего не было. Вы кормили меня, вы позволяли мне жить с вами, хотя не были обязаны. Я никогда этого не забуду. — Джаг... — Нет, — Джагхед поднял голову, и в его глазах блеснули слёзы, которые он отказывался выпускать. — Я не хочу, чтобы вы из-за меня влезали в долги или спорили с опекой. Если им нужно, чтобы я уехал — я уеду. — Это нечестно, — Арчи шагнул к нему, и его голос дрожал. — Ты не сделал ничего плохого. Почему ты должен страдать из-за того, что натворил твой отец? — Потому что так устроен мир, — Джагхед усмехнулся — горько, без капли веселья. — Ты это знаешь лучше других. — Я не хочу, чтобы ты уезжал, — повторил Арчи, и его голос сорвался. — Ты мой лучший друг. Мы всегда были вместе. Со школы. С детства. — Я тоже не хочу уезжать, — сказал Джагхед, и в его голосе впервые прозвучало что-то, кроме спокойствия. Боль. Настоящая, живая, невыносимая. — Но у меня нет выбора. У меня никогда не было выбора. Они стояли друг напротив друга — двое подростков, которые прошли через столько дерьма, что хватило бы на десять жизней, и не могли ничего изменить. Фред смотрел на них, и его сердце разрывалось на части. Он хотел что-то сказать, но знал: слова не помогут. — К концу недели, — сказал Джагхед, будто подводя черту. — Четыре дня. Я успею собрать вещи. — Ты можешь оставить их здесь, — Фред встал и положил руку ему на плечо. — Комната будет ждать тебя. Когда бы ты ни вернулся. — Спасибо, — Джагхед посмотрел на него, и в его глазах была такая благодарность, что Фред невольно сжал плечо сильнее. — За всё. — Не за что, сынок, — Фред ответил, и в его голосе дрогнула та самая нотка, которую он обычно прятал за мужской суровостью. — Ты всегда можешь на меня рассчитывать. Джагхед кивнул и отвернулся, чтобы никто не увидел его лица. Арчи подошёл и встал рядом, не касаясь, но достаточно близко, чтобы Джагхед чувствовал его присутствие. — Мы что-нибудь придумаем, — сказал Арчи. — Мы всегда что-нибудь придумывали. — В этот раз не получится, — ответил Джагхед. — И ты это знаешь. Арчи хотел возразить, но не нашёл слов. Потому что Джагхед был прав. В этот раз не получится. В этот раз они проиграли. За окном падал снег. Белый, чистый, обманчивый. Он укутывал Ривердейл в свою тишину, пряча грязь, которая копилась годами. И никто из тех, кто стоял сейчас в гостиной, не знал, что будет дальше. Как жить без друга. Как идти в школу и не видеть его за соседней партой. Как засыпать, зная, что он не за стенкой. Но Джагхед знал одно: он справится. Он всегда справлялся. Потому что у него не было выбора. И никогда не было. — Ладно, — он поднял голову и вытер глаза тыльной стороной ладони. — Пойду скажу мисс Вайс, что я согласен. — Не надо спешить, — Фред остановил его. — У нас есть время до конца недели. Может, что-то изменится. — Не изменится, — Джагхед покачал головой. — Но вы правы. Успеется. Он вышел в прихожую, где его ждала мисс Вайс, и сказал ей, что подумает над её предложением. Она кивнула, улыбнулась своей профессиональной улыбкой и ушла, оставляя дверь открытой — впуская холодный воздух и запах снега. Фред остался стоять в гостиной. Арчи сел на диван и уставился в одну точку. Джагхед подошёл к окну и прижался лбом к холодному стеклу. За окном всё падал снег. Белый, чистый, обманчивый. И никто из них не знал, что будет дальше. Но они знали одно: что бы ни случилось, они останутся друзьями. Даже если их разделят километры. Даже если школа будет другой. Даже если жизнь разбросает их по разным сторонам. Потому что дружба — это не расстояние. Это выбор. И они сделали этот выбор давно. Ещё до того, как всё пошло прахом.

***

На следующий день школа Ривердейла гудела, как потревоженный улей. Новости распространялись быстрее, чем сплетни о том, кто с кем встречается, и в каждом коридоре, в каждом классе, в каждой шумной компании обсуждали одно и то же: нападение на Бетти Купер. Но Бетти было плевать на сплетни. Она влетела в комнату, где обычно собиралась их компания, на третьей перемене. Арчи сидел на подоконнике с гитарой, которую так и не настроил, Вероника листала какой-то журнал, а Кэсс, как всегда, стояла у стены, прислонившись плечом к холодному бетону. Кофе в её руках давно остыл, но она всё равно делала вид, что пьёт. — У меня есть новость, — выпалила Бетти, и её голос был таким взволнованным, что Арчи отложил гитару, а Вероника подняла голову. — Огромная новость. — Ты нашла того, кто подкинул куклу? — спросил Арчи, напрягаясь. — Нет, — Бетти покачала головой и прижала руки к груди, будто боялась, что сердце выпрыгнет наружу. — Хуже. Или лучше. Я не знаю. Оказывается, у меня есть старший брат. В комнате повисла тишина. Вероника выронила журнал, Арчи замер с открытым ртом, и даже Кэсс, которая обычно реагировала на всё с лёгкой усмешкой, отставила стакан с кофе. — Старший брат? — переспросил Арчи. — Как это? — Моя мама родила его у Сестер тихого милосердия, — Бетти говорила быстро, захлёбываясь словами, будто боялась, что если остановится, то не сможет продолжить. — До того, как родилась я. И до того, как они поженились. Мама только что мне рассказала. Он живёт где-то в штате, ему сейчас около двадцати пяти, и... я не знаю, что делать. — Прямо как у Диккенса, — Вероника наконец нашла дар речи. — История о давно потерянных братьях. Мне всегда нравились такие сюжеты. — Без сомнения, это светловолосый Адонис, — добавила она, и в её голосе послышались привычные нотки кокетства. — Все потерянные братья в таких историях — светловолосые Адонисы. — Вероника, сейчас не до шуток, — Бетти посмотрела на неё с укоризной, но в глазах уже блестели слёзы. — Я не знаю, что мне делать. Я даже не знаю, хочу ли я его искать. — Ты должна его найти, — сказал Арчи, и его голос был твёрдым. — Он твоя семья. Даже если вы не знаете друг друга. — Я не уверена, что готова, — Бетти покачала головой. В этот момент зазвонил телефон Кэсс. Она посмотрела на экран, и её лицо, только что спокойное, вдруг напряглось. — Джаг, — сказала она, поднося трубку к уху. — Ты где? Все замолчали, глядя на неё. Кэсс слушала, и её лицо медленно бледнело. Пальцы, сжимающие телефон, побелели, а губы сжались в тонкую линию. — Что значит «перевёлся»? — спросила она, и её голос дрогнул. — Джаг, ты не мог просто взять и перевестись. Это же не просто смена класса. Она слушала ещё несколько секунд, потом закрыла глаза и выдохнула — длинно, шумно, будто держала воздух в лёгких целую вечность. — Ладно, — сказала она. — Я поняла. Нет, не приеду. Если ты так решил... это твой выбор. Она нажала отбой и убрала телефон в карман. Арчи смотрел на неё, и в его глазах был тот самый страх, который появляется, когда понимаешь, что самое страшное уже случилось, а ты ничего не можешь с этим поделать. — Он перевёлся в Саутсайдскую старшую школу, — сказала Кэсс, и её голос был пустым, безжизненным. — Добровольно. Раньше, чем планировалось. — Что? — Арчи вскочил с подоконника. — Зачем? Мы же договорились, что он останется у нас до конца недели. — Он считает, что находится там, где ему самое место, — Кэсс пожала плечами, и в этом жесте было столько горечи, что Бетти невольно шагнула к ней. — И что нам — особенно тебе, — она посмотрела на Бетти, — не стоит о нём беспокоиться. — Это он так сказал? — Бетти побледнела. — Слово в слово, — Кэсс кивнула. — Он сказал, что мы не должны о нём беспокоиться. — Его отец предупреждал, — Арчи провёл рукой по лицу, и его голос стал глухим. — Он говорил, что Джагхед пытается замкнуться в себе и уйти в тень. Что он не умеет принимать помощь. — И что теперь? — спросила Вероника, поднимаясь. — Мы так и оставим его там? — Нет, — Бетти покачала головой, и её лицо, только что бледное, вдруг стало решительным. — Мы едем за ним. — Бетти, — начал Арчи, но она перебила. — Я сказала, мы едем за ним, — повторила она. — Прямо сейчас. Кэсс, ты с нами? Кэсс посмотрела на неё долгим взглядом. В её глазах смешались благодарность, боль и что-то ещё — то, что Бетти не смогла прочитать. — С вами, — сказала Кэсс. — Всегда.

***

Старшая школа Саутсайда встретила их запахом дешёвого моющего средства и старой краски. Стены здесь были серыми, окна — грязными, и в воздухе висело то самое напряжение, которое бывает в местах, где слишком много людей, у которых отобрали надежду. Арчи, Бетти, Вероника и Кэсс вошли в здание, и несколько голов повернулись в их сторону. Здесь не привыкли к чужакам — особенно к тем, кто выглядел так, будто сошёл с обложки модного журнала. — В столовой, — сказал Арчи, оглядываясь. — Если он где-то и будет, то там. — Откуда ты знаешь? — спросила Вероника. — Потому что я знаю Джагхеда, — ответил Арчи. — Он не из тех, кто прячется в туалете или бродит по коридорам. Если ему нужно быть одному, он идёт туда, где есть еда и можно не притворяться. Они нашли его в столовой. Джагхед сидел за длинным столом, окружённый группой учеников. По крайней мере, один из них был в кожаной жилетке «Змея» — потрёпанной, с нашивками, которые говорили о том, что этот парень прошёл через многое. Джагхед что-то рассказывал — жестикулировал, улыбался, и его лицо было таким расслабленным, каким Арчи не видел его уже несколько недель. — ...и тогда этот чувак говорит: «Это не собака, это моя жена!» — Джагхед закончил шутку, и весь стол взорвался смехом. Даже «Змей» усмехнулся, качая головой. Джагхед обернулся, когда тени упали на его стол. Увидел Арчи, Бетти, Веронику и Кэсс, и его лицо на секунду застыло в удивлении — таком искреннем, что Бетти стало больно. — Вы что здесь делаете? — спросил он, и в его голосе не было злости. Только удивление. — Приехали за тобой, — сказал Арчи. — Как будто ты не знал. — Я не просил, — Джагхед поднялся, и его лицо стало напряжённым. — А мы и не спрашивали, — ответила Бетти. Прямо у входа в школу Кэсс остановилась и повернулась к Джагхеду. Арчи, Бетти и Вероника отошли чуть вперёд, давая им пространство, но оставаясь достаточно близко, чтобы слышать. — Почему ты не сказал мне? — спросила Кэсс, и её голос дрожал. — Почему ты просто взял и ушёл? — Потому что ты попыталась бы меня остановить, — Джагхед смотрел на неё, и в его глазах была такая усталость, что Кэсс на секунду забыла, как дышать. — Ты всегда пытаешься меня остановить. И спасти. И защитить. А я не хочу, чтобы ты тратила на меня свою жизнь. — Это не тебе решать, — Кэсс шагнула к нему. — Это мой выбор. — Твой выбор — быть рядом с тем, кто тонет? — Джагхед покачал головой. — В южной части меня ждут влиятельные люди. Не те, кто будут меня жалеть, а те, кто примут меня таким, какой я есть. Здесь, в Ривердейле, я всегда буду сыном преступника. А там... там я могу затеряться. Стать никем. И это именно то, что мне нужно. — Ты не никто, — Кэсс сжала кулаки. — Ты Джагхед Джонс. Ты мой лучший друг. И ты нужен мне. — Я нужен тебе здесь? — он коснулся её плеча, и его пальцы были холодными. — Или там, где ты можешь меня контролировать? — Я не пытаюсь тебя контролировать, — Кэсс повысила голос. — Я пытаюсь быть рядом. — А я пытаюсь тебя защитить, — сказал Джагхед, и его голос стал тише. — Если я останусь в Ривердейле, рано или поздно это дерьмо накроет и тебя. А я не хочу, чтобы ты страдала из-за меня. — Ты не можешь меня защитить, уходя, — Кэсс покачала головой. — Ты можешь меня защитить, оставаясь рядом. Они стояли друг напротив друга, и между ними было всего несколько сантиметров. Арчи, Бетти и Вероника смотрели на них со стороны, и никто не решался вмешаться. — Саутсайд мне как дом, — сказала Кэсс, и её голос стал мягче. — Я не боюсь этого места. Я не боюсь «Змеев». Я не боюсь того, что обо мне подумают. Я боюсь только одного — потерять тебя. Джагхед молчал. Он смотрел на неё, и в его глазах боролись желание остаться и страх сделать неправильно. — Гражданская война в Ривердейле не разлучит нас, — сказала Кэсс. — Если ты этого не хочешь. Она шагнула к нему и обняла. Крепко, по-настоящему, так, как обнимают того, кого боятся потерять. Джагхед замер на секунду, а потом обнял её в ответ — прижал к себе, уткнулся лицом в её волосы, и его плечи дрогнули. Арчи отвернулся, давая им приватность. Бетти смотрела на них, и в её глазах блестели слёзы — не от ревности, а от того, что она видела, как два человека, которые так много значили друг для друга, наконец перестали притворяться. — Они родственные души, — тихо сказала Вероника, глядя на Арчи. — Ты это видишь? — Вижу, — ответил Арчи, и его голос был напряжённым. — Но я не знаю, хорошо это или плохо. — Это хорошо, — Вероника взяла его за руку. — Потому что такие люди, как они, не должны быть одни. В этот момент телефон Вероники завибрировал. Она посмотрела на экран, и её лицо побледнело. — Это Шерил, — сказала она. — Она пишет... она благодарит меня за попытку помочь. Но на самом деле она просто хочет воссоединиться с Джейсоном. — Что? — Бетти повернулась к ней. — Что это значит? — Это значит, — Вероника подняла глаза, и в них был страх, — что она хочет умереть. Они нашли её на Свитвотер-Ривер. Пятеро — Арчи, Бетти, Вероника, Джагхед и Кэсс — брели по ледяной пустыне, которая когда-то была рекой. Снег скрипел под ногами, ветер выл в ушах, и холод пробирал до костей. Но никто не жаловался. Никто не просил вернуться. — Шерил! — крикнула Бетти, и голос её разнёсся над белой равниной. — Шерил, отзовись! Тишина. Только ветер и треск льда под ногами. — Шерил! — позвал Арчи. — Пожалуйста! Они продолжали идти, и Кэсс чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. Она знала Шерил. Знала, что та способна на отчаянные поступки. Знала, что если они не успеют, то будет поздно. Они нашли её в центре реки. Шерил стояла на коленях посреди замёрзшей Свитвотер и била кулаками по льду. Толстому, крепкому, неподатливому. Она била и била, и её руки были в крови, и её лицо было мокрым от слёз. — Шерил, стой! — закричала Кэсс, бросаясь вперёд. Джагхед схватил её за руку, пытаясь остановить. — Не подходи, лёд тонкий! — крикнул он. Но Кэсс вырвалась. Она бежала по льду, скользя и падая, поднимаясь и снова бежала. За ней — Арчи, Бетти, Вероника, Джагхед. — Шерил, прекрати! — кричала Бетти. — Пожалуйста! Шерил подняла голову. Её глаза были красными, лицо разбитым, и в них не было ни капли надежды. — Оставьте меня, — прошептала она. — Я просто хочу быть с ним. — Он не здесь, — сказала Кэсс, подходя ближе. — Его здесь нет. И ты это знаешь. Шерил замерла. Её кулаки, сжатые, разжались. Она смотрела на Кэсс, и в её глазах появилось что-то, похожее на узнавание. — Я не могу больше, — сказала она. — Я не могу. — Можешь, — Кэсс протянула руку. — Ты сильная. Ты всегда была сильной. Шерил сделала шаг к ней. И в этот момент лёд треснул. Треснул прямо под ногами Шерил, разошёлся чёрной трещиной, и она провалилась в воду. Холодную, тёмную, бездонную. Её крик разнёсся над рекой, и Кэсс, не думая, бросилась следом. Она споткнулась о свою же ногу и упала. Лёд под ней треснул, и она оказалась под водой. Холод ударил как молния — в лёгкие, в сердце, в каждую клеточку тела. Но Кэсс не растерялась. Она открыла глаза, увидела Шерил — та билась в панике, пытаясь выплыть, но течение утягивало её вниз. Кэсс рванула вперёд. Плыла быстро, как учил её когда-то Лиам на летних каникулах. Она обогнала Шерил, выхватила из кармана складной нож и начала бить по льду. Рукояткой, лезвием, руками — неважно. Она била и била, пока лёд не начал трескаться. Её руки онемели. Дыхание перехватило. Но она не останавливалась. — Кэсс! — услышала она приглушённый крик Джагхеда. — Кэсс, мы здесь! Она пробила лёд. Высунула голову, вдохнула — жадно, глубоко, как в первый раз. — Здесь! — крикнула она. — Тащите! Арчи подхватил Шерил, когда Кэсс вытолкнула её наверх. Вероника и Бетти помогли вытащить её на лёд, а Джагхед схватил Кэсс за руку и выдернул из воды. Они упали на снег — оба мокрые, замерзшие, дрожащие. Джагхед прижал Кэсс к себе, не обращая внимания на холод, и она почувствовала, как его руки дрожат. — Дура, — прошептал он. — Конченая дура. — Знаю, — ответила Кэсс, и её зубы стучали. — Но живая. Шерил лежала на снегу, и Бетти склонилась над ней, проверяя пульс. Она дышала. Слабо, но дышала. — Нужно отвезти их куда-то, где тепло, — сказал Арчи, оглядываясь. — Ближайший дом... — К нам домой — перебила Кэсс, поднимаясь на дрожащих ногах. — Он недалеко. Позвоните Лиаму. Спросите, есть ли кто дома. Джагхед достал телефон и набрал номер. Через несколько секунд он кивнул. — Лиам и ваша мать дома. Они ждут. Поместье Фицджеральдов встретило их теплом и светом. Дженнифер уже приготовила полотенца и горячий шоколад — будто знала, что они придут. Лиам помог донести Шерил до гостиной и усадил её у камина, закутывая в плед. Кэсс и Шерил сидели на ковре перед огнём, и пламя отражалось в их глазах. Руки Кэсс всё ещё дрожали, но она уже не чувствовала холода. — Ты как? — спросила Дженнифер, присаживаясь рядом. — Жива, — ответила Кэсс, и в её голосе не было иронии. — И Шерил жива. — Это главное, — Дженнифер погладила её по голове, и этот жест — такой материнский, такой тёплый — заставил Кэсс закрыть глаза. Ребята ушли через час. Арчи, Бетти и Веронике нужно было готовиться к мероприятию по случаю юбилея города — мэр Маккой всё-таки уговорила их выступить. — Мы вернёмся, как только сможем, — сказал Арчи, надевая куртку. — Не спешите, — ответила Дженнифер. — Мы присмотрим за ними. Джагхед остался. Он сидел на полу рядом с Кэсс, и его плечо касалось её плеча. Шерил уже спала, убаюканная теплом камина и горячим шоколадом. Дженнифер ушла на кухню, чтобы приготовить ужин. Лиам поднялся к себе, чтобы дать им пространство. — Ты могла умереть, — сказал Джагхед, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Но не умерла, — ответила Кэсс. — Из-за тебя, — он повернулся к ней. — Если бы не ты, Шерил бы утонула. — Или я, — Кэсс усмехнулась. — Но мы обе здесь. И это главное. Джагхед смотрел на неё, и в его глазах было что-то, что Кэсс не могла описать. Не любовь — она боялась даже думать об этом слове. Скорее, благодарность. И обещание. — Не делай так больше, — сказал он. — Пожалуйста. — Не могу обещать, — ответила Кэсс. — Если кто-то из моих близких в опасности, я буду действовать. Даже если это глупо. — Я знаю, — Джагхед вздохнул. — Поэтому ты и Кэсс Фицджеральд. Они сидели у камина, и огонь согревал их, и тишина была не тяжёлой, а какой-то... целительной. За окном падал снег, белый, чистый, обманчивый. Но здесь, в этом доме, среди пледов и горячего шоколада, было тепло. И было спокойно. — Ты останешься? — спросила Кэсс. — На ночь? — Джагхед поднял бровь. — Навсегда, — она посмотрела на него, и в её глазах была такая серьёзность, что Джагхед невольно улыбнулся. — Навсегда — это слишком долго, — сказал он. — Но на ночь — останусь. Кэсс кивнула и придвинулась ближе, кладя голову ему на плечо. Джагхед не отодвинулся. Он смотрел на огонь и думал о том, что, возможно, именно здесь, именно сейчас, начинается что-то новое. То, что он не искал, но что, возможно, искало его. А за окном всё падал снег. Белый, чистый, обманчивый. И никто из них не знал, что принесёт завтрашний день. Но сегодня — сегодня они были живы. И этого было достаточно.

***

Ратуша Ривердейла сияла огнями. Хрустальные люстры отражались в начищенных до блеска полах, и воздух был пропитан ароматами дорогих духов, шампанского и чего-то ещё — тем неуловимым ощущением праздника, которое бывает, когда все нарядились и улыбаются, даже если внутри у каждого своя боль. Мэр Маккой стояла на сцене в своём идеальном костюме и улыбалась своей идеальной улыбкой — той, которая должна была внушать уверенность и спокойствие. Но за этой улыбкой скрывалась тревога. Слишком многое пошло не так в последние недели. Слишком много секретов выплыло наружу. Слишком много людей перестали верить в сказку под названием «Ривердейл». — Добрый вечер, дамы и господа! — голос мэра разнёсся над залом, и шум стих. — Я рада приветствовать вас на юбилейном мероприятии, посвящённом семидесятипятилетию нашего любимого города! Аплодисменты. Вежливые, сдержанные, но достаточно громкие, чтобы создать иллюзию всеобщего энтузиазма. — Сегодня у нас особенный вечер, — продолжала мэр Маккой, жестикулируя с той профессиональной грацией, которую оттачивают годами политической карьеры. — Мы не только вспоминаем нашу богатую историю, но и смотрим в будущее. А какое будущее без музыки? Она сделала паузу, давая словам осесть. — Я с гордостью представляю вам наших талантливых молодых исполнителей! Джози и Кошечки! И наш местный герой — Арчи Эндрюс! Зал взорвался аплодисментами. Джози вышла на сцену с таким видом, будто эта сцена принадлежала ей по праву — и, в общем-то, так оно и было. Её девушки — Мелоди и Валери — заняли свои места за инструментами, и всё было готово к выступлению. Но в последний момент Джози посмотрела на мать, стоявшую в первом ряду, и в её глазах мелькнуло что-то, чего никто не ожидал увидеть. Вызов. — Мы планировали исполнить «Astronaut», — сказала Джози в микрофон, и её голос был спокойным, но твёрдым. — Но вместо этого мы сыграем оригинальную песню Арчи Эндрюса. Потому что иногда нужно говорить то, что у тебя на сердце, даже если это не входит в программу. Сиерра Маккой побледнела. Она хотела что-то сказать, но сцена уже не принадлежала ей. Заиграла музыка. Арчи взял первые аккорды на гитаре, и его голос — чистый, немного хриплый — разнёсся над залом. Он пел о Ривердейле. О том, каким этот город был когда-то и каким он стал. О секретах, которые мы храним, и о правде, которая всегда выходит наружу. О друзьях, которые остаются рядом, даже когда весь мир против тебя. В зале было тихо. Даже те, кто пришёл просто посмотреть на праздник, замерли, вслушиваясь в слова. Потому что это была не просто песня. Это был манифест.

***

Полицейский участок в этот час был почти пуст. Только дежурный за стойкой пил кофе и листал газету, да в камерах сидели те, кому не повезло оказаться не в том месте не в то время. Джагхед стоял у двери, пропуская свет из коридора, и смотрел на отца через стекло. ФП сидел на железном стуле в своём оранжевом комбинезоне, и его лицо было таким же серым, как стены вокруг. — Ты по-прежнему молчишь? — спросил Джагхед, и его голос был ровным, почти безжизненным. — Молчу, — ответил ФП. — И буду молчать. Шериф Келлер стоял рядом, скрестив руки на груди. Он надеялся, что Джагхед сможет переубедить отца. Надеялся, что сын скажет те слова, которые не смог сказать никто другой. — Если ты не назовёшь имена, тебе грозит пожизненное, — сказал Джагхед. — Ты это понимаешь? — Понимаю, — ФП кивнул. — И ты всё равно молчишь? — Всё равно. Джагхед смотрел на отца, и в его глазах не было злости. Только усталость и, может быть, что-то похожее на прощение. — Я справлюсь, — сказал он. — Без тебя. Семья, которая меня приютила — хорошие люди. Я приспособлюсь к социальной иерархии в Саутсайдской старшей школе. Буду ходить на уроки, есть их еду, спать на их диване. ФП молчал. Его пальцы, лежащие на столе, слегка дрожали. — Что бы ни случилось, — продолжал Джагхед, и его голос стал тише, — тебе придётся ответить за свои проступки. Ты это знаешь. — Знаю, — ФП кивнул. — Значит, мне придётся позаботиться о Джеллибин. И о маме, если она вернётся. — Ты справишься, — сказал ФП, и в его голосе впервые за долгое время появилось что-то, похожее на веру. — Ты всегда справлялся. Джагхед хотел сказать что-то ещё. Спросить, почему отец не борется. Почему не пытается доказать свою невиновность. Но не спросил. Потому что знал ответ. Иногда лучшее, что ты можешь сделать для тех, кого любишь — это исчезнуть. И ФП исчезал. Навсегда. — Прощай, пап, — сказал Джагхед и вышел, не оглядываясь. ФП остался сидеть в камере, и его плечи опустились. Он смотрел на дверь, за которой исчез сын, и чувствовал, как внутри что-то умирает. Но он не плакал. Он разучился плакать много лет назад.

***

После выступления, когда аплодисменты стихли, и толпа начала расходиться по залу, Бетти поднялась на сцену. Она не планировала этого. Не готовилась. Не писала речь. Но когда она увидела Джагхеда, который появился в дверях ратуши, а следом за ним — Кэсс, которая успела оправиться после случившегося на реке, что-то щёлкнуло внутри. Она взяла микрофон, и зал затих. — Семьдесят пять лет Ривердейлу, — начала Бетти, и её голос был тихим, но в этом тихом звучала такая сила, что даже мэр Маккой, стоявшая в стороне, не решилась её прервать. — Но что такое Ривердейл? Это люди, верно? Вы, я, наши друзья, наши соседи. Она сделала паузу, обводя взглядом зал. — Ривердейл — это Арчи Эндрюс. Человек, который никогда не боится сделать первый шаг, даже если этот шаг может привести к пропасти. Ривердейл — это Кевин Келлер, который верит в справедливость, даже когда весь мир говорит ему, что справедливости не существует. Ривердейл — это Вероника Лодж, которая учится быть собой, несмотря на тени прошлого, которые преследуют её семью. Бетти перевела взгляд на Кэсс, стоявшую у колонны с каменным лицом и влажными после недавнего происшествия волосами. — Ривердейл — это Кассандра Фицджеральд, — сказала Бетти, и Кэсс подняла голову, удивлённая тем, что её имя прозвучало в этой речи. — Человек, который спас жизнь подруге, рискуя своей собственной. Который не побоялся встать на сторону тех, кого все отвергли. Который показал нам, что сила — это не всегда кулаки. Иногда сила — это просто оставаться рядом, когда все остальные уходят. В зале стало ещё тише. Кэсс отвела взгляд, и её лицо дрогнуло — но только на секунду. Джагхед, стоявший рядом, положил руку ей на плечо, и она не отстранилась. — Но знаете, кто ещё — Ривердейл? — продолжала Бетти, и её голос стал твёрже. — Ф. П. Джонс. Тот, кого мы так поспешно обвинили в убийстве Джейсона. Тот, кто взял на себя вину, чтобы защитить других. Тот, кто молчит до сих пор, потому что верит в кодекс чести, который для многих из нас давно утратил смысл. По залу пронёсся шёпот. Люди переглядывались, и на их лицах читалось удивление — и, может быть, стыд. — Джагхед Джонс — это Ривердейл, — Бетти посмотрела на друга, и в её глазах блеснули слёзы. — Сама душа Ривердейла. Без него мы, возможно, так и не узнали бы, что случилось с Джейсоном. И всё же как мы его отблагодарим? Изгнав его. Джагхед замер. Кэсс почувствовала, как напряглись его плечи, и сжала его руку в своей. — Именно так мы поступаем, когда правда в Ривердейле становится слишком неприглядной, — Бетти повысила голос. — Правда в том, что Клиффорд Блоссом тоже был из Ривердейла. Он был одним из нас. Он сидел в этих залах, ходил по этим улицам, улыбался нашим улыбками. И никто не знал, что скрывается за его маской. Она сделала паузу, давая словам осесть. — Ривердейл на перепутье, — сказала она. — Если мы не посмотрим правде в глаза и не осознаем, кто мы и что мы из себя представляем, если мы будем продолжать лгать самим себе и хранить секреты друг от друга, то то, что случилось с Джейсоном, может повториться. Или, не дай бог, случится что-то ещё хуже. Бетти замолчала. В зале было так тихо, что слышно было, как за окном падает снег. — Ривердейл должен стать лучше, — сказала она, и её голос дрогнул. — Мы должны стать лучше. Аплодисменты взорвали тишину. Люди вставали с мест, хлопали, кричали «браво». Кто-то вытирал слёзы, кто-то обнимал соседа. Мэр Маккой стояла у стены, и её лицо было бледным. Она знала, что этот вечер изменит Ривердейл. И не была уверена, что это изменение — к лучшему. Но Бетти было всё равно. Она смотрела на своих друзей — на Арчи, который улыбался ей со сцены, на Веронику, которая плакала и смеялась одновременно, на Джагхеда, который стоял с каменным лицом, но его глаза блестели, на Кэсс, которая выглядела так, будто только что вернулась с того света, но всё равно была здесь, с ними. Она смотрела на них и знала: что бы ни случилось, они справятся. Вместе.

***

«Попс» встретил их привычным запахом кофе и пирожных. Они сидели в дальней кабинке — Арчи, Бетти, Джагхед, Вероника и Кэсс — и пили молочные коктейли. Шоколадные, клубничные, ванильные. С взбитыми сливками и разноцветными трубочками. Такие, как в детстве, когда мир казался проще, а проблемы решались объятиями мамы и честным разговором. — Арчи Эндрюсу, — подняла свой стакан Вероника, — который спас чирлидершу и весь город. — Я не спасал город, — Арчи покачал головой. — Я просто играл музыку. — Ты вдохновил людей, — возразила Бетти. — Это больше, чем просто музыка. — А я считаю, — Арчи посмотрел на неё, — что именно ты дала жителям Ривердейла столь необходимый шанс проснуться и начать бороться. Твоя речь... она была чем-то невероятным. — Бетти — наша героиня, — согласилась Вероника, чокаясь с ней. — Я просто сказала правду, — Бетти пожала плечами, но в её глазах блестели слёзы. — Иногда это самое сложное. Джагхед молчал. Он крутил в руках стакан, и его лицо было задумчивым. Кэсс сидела рядом, и их плечи касались. После того, что случилось на реке, она не могла находиться далеко от него. И он — от неё. — Ты как? — тихо спросила она. — Жив, — ответил Джагхед. — Как и ты. — Это уже победа, — Кэсс усмехнулась. — Это только начало, — он покачал головой. — Но сегодня... сегодня можно просто выдохнуть. Они чокнулись стаканами, и Кэсс сделала глоток. Клубничный коктейль был сладким, почти приторным, но сейчас это было именно то, что нужно. Немного сладости в мире, который вдруг стал слишком горьким. — Знаете, — сказала Вероника, оглядывая их компанию, — я чувствую, что, каким бы опасным ни был мир вокруг, здесь, в этой закусочной, мы в безопасности. — Потому что мы вместе, — добавил Арчи. — Потому что мы семья, — поправила Бетти. Кэсс посмотрела на них — на этих людей, которые стали ей ближе, чем кровные родственники. На Арчи, который всегда готов прийти на помощь. На Бетти, которая не боится говорить правду, даже когда это больно. На Веронику, которая учится быть собой, несмотря ни на что. На Джагхеда, который стал для ней кем-то большим, чем просто другом. — За нас, — сказала она, поднимая стакан. — За нас, — ответили все хором. Они пили молочные коктейли, и смеялись, и спорили о том, чья очередь платить, и никто не хотел уходить. Потому что этот вечер был особенным. Вечером, когда Ривердейл сделал первый шаг к тому, чтобы стать лучше. Вечером, когда правда победила ложь. Вечером, когда они поняли: что бы ни случилось, они справятся. Вместе. За окном падал снег. Белый, чистый, обманчивый. Но внутри, за столиком в «Попсе», было тепло. И было спокойно. Потому что дом — это не стены. Это люди, которые готовы рисковать своей жизнью ради тебя. Которые не предадут. Которые останутся, даже когда весь мир отвернётся. А в Ривердейле, как всегда, зажглись фонари. И где-то вдалеке завыла сирена. Но это уже была не сирена полиции, разыскивающей преступника. Это была сирена скорой помощи, которая везла кого-то в больницу. Или сирена пожарной машины, которая спешила тушить очередной пожар. Или просто чья-то жизнь, которая продолжалась, несмотря ни на что. Потому что Ривердейл — это не только тёмные тайны и грязные секреты. Ривердейл — это ещё и надежда. И она, надежда, всегда умирает последней.

***

Ночь опустилась на Ривердейл, как чёрное одеяло, расшитое серебряными нитями звёзд. Снег перестал, и воздух стал таким прозрачным, что казалось — можно дотянуться рукой до луны и смахнуть её с неба, как пылинку с книжной полки. Джагхед и Кэсс шли по пустынной улице в сторону трейлера — того самого, где когда-то жила семья Джонсов, того самого, который стал местом преступления, того самого, который Джагхед привёл в порядок своими руками. Он не знал, зачем это сделал. Может быть, из глупой надежды, что отец когда-нибудь вернётся. Может быть, потому что не мог смотреть на разруху, которая осталась после обыска. А может быть, потому что в этом трейлере — среди старых фотографий на стенах и потрёпанного дивана, помнившего лучшие времена — он чувствовал себя дома. Не в доме Эндрюсов, где пахло корицей и уютом, а именно здесь — в тесноте, в холоде, в запахе старого дерева и табака. Кэсс шла рядом, и её плечо касалось его плеча. После того, что случилось на реке, она не могла находиться далеко от него. И он — от неё. Каждый раз, когда он закрывал глаза, он видел, как она проваливается под лёд. Как её вишнёвые волосы исчезают в чёрной воде. Как её руки — такие сильные, такие живые — бьют по льду, пробивая ему дорогу к спасению. Он не говорил ей об этом. Но она знала. Она всегда знала. — Ты привёл его в порядок, — сказала Кэсс, когда они вошли внутрь. Она огляделась — стены вымыты, вещи сложены в стопки, пол подметён. Даже старый плед на диване был аккуратно расправлен. — Когда ты успел? — Вчера, — Джагхед закрыл дверь и прислонился к ней спиной. — Не спалось. Решил, что если уж отец сидит в тюрьме, то хотя бы здесь не должно быть свинарника. — Ты веришь, что он выйдет? — Кэсс повернулась к нему, и в её глазах был тот самый огонь, который Джагхед видел в ней с первого дня знакомства. Тот, который говорил: «Я не сдамся. Никогда». — Не знаю, — он честно покачал головой. — Но если есть хотя бы один процент шанса, я должен быть готов. — Он выйдет, — Кэсс шагнула к нему, и её голос стал твёрже. — Я не сдамся, пока это не случится. — Ты не сдашься? — Джагхед усмехнулся, но в усмешке не было насмешки. Только усталая благодарность. — Это ты должна сидеть в тюрьме, Фицджеральд. За чрезмерный оптимизм. — Это не оптимизм, — она остановилась в шаге от него и подняла голову, глядя прямо в глаза. — Это вера. В тебя. В него. В то, что справедливость существует. Даже в таком городе, как Ривердейл. Джагхед смотрел на неё, и в его груди что-то росло. Тёплое, большое, почти невыносимое. Он чувствовал это уже несколько дней — с тех пор, как они сидели в разгромленном трейлере, и она держала его за руку, и он плакал, а она не говорила ни слова. С тех пор, как она прыгнула в ледяную воду, чтобы спасти Шерил — а потом и себя заодно. С тех пор, как она стояла у входа в Саутсайдскую школу и говорила: «Гражданская война в Ривердейле не разлучит нас». Он не знал, когда это началось. Может быть, в тот день, когда она впервые назвала его лучшим другом. Может быть, раньше — когда она смотрела на него через стол в «Попсе», и её глаза говорили то, что она не решалась произнести вслух. А может быть, это было всегда. Просто он не замечал. Слишком занят был Бетти, своей болью, своей никчёмной жизнью. — Кэсс, — сказал он, и его голос дрогнул. — М? — она моргнула, и в этом моргании было столько невинности, что Джагхед не выдержал. Они стояли друг напротив друга. Кэсс — в своей куртке, которую так и не сняла, с вишнёвыми волосами, рассыпавшимися по плечам. Джагхед — в футболке, которая была на нём ещё утром, с тёмными кругами под глазами и взглядом, в котором смешались усталость и что-то новое — то, что он не решался назвать даже про себя. — Я люблю тебя, — сказал он. Слова вырвались сами собой — негромко, почти шёпотом, но в тишине трейлера они прозвучали как выстрел. Кэсс замерла. Её глаза расширились, и на секунду Джагхеду показалось, что она сейчас отшатнётся, засмеётся, скажет, что он сошёл с ума. Но она не отшатнулась. Она стояла, глядя на него, и её губы дрожали. — Ты правда это сказал? — прошептала она. — Или мне показалось? — Показалось, — уголок его губ дрогнул в попытке улыбнуться. — Я сказал, что ненавижу твою стрижку. — Врёшь, — Кэсс шагнула к нему. Она подошла так близко, что он чувствовал тепло её дыхания на своей щеке. Её рука легла ему на грудь — туда, где сердце колотилось как бешеное. Джагхед замер, боясь спугнуть этот момент, боясь, что если пошевелится, то всё исчезнет — как сон, который тает на рассвете. — Я люблю тебя, Кэсс Фицджеральд, — повторил он, и в этот раз его голос был твёрже. — И, кажется, любил всегда. Она не ответила. Вместо этого она приподнялась на цыпочки и прижалась губами к его губам. Поцелуй был мягким, почти невесомым — как первый снег, который тает на ладони. Джагхед чувствовал вкус её губ — сладкий, с лёгкой горчинкой кофе, который она пила в «Попсе» несколько часов назад. Её пальцы скользнули с его груди на шею, запутались в волосах на затылке, скинув эту дурацкую, но любимую, шапку на пол. Он выдохнул — шумно, прерывисто — и притянул её ближе, обхватив за талию. Кэсс ахнула — тихо, почти беззвучно — и прижалась к нему всем телом. Через тонкую ткань футболки он чувствовал, как бьётся её сердце — так же быстро, как его собственное. Они целовались долго. Не торопясь. Будто у них была вечность — и они не хотели тратить её впустую. Джагхед гладил её спину, её плечи, её волосы. Кэсс водила пальцами по его щеке, по подбородку, по губам — изучала, запоминала, боялась забыть. — Я тоже тебя люблю, — прошептала она, когда они отстранились на секунду, чтобы перевести дыхание. — Я люблю тебя, Джагхед Джонс. Он улыбнулся — впервые за долгое время по-настоящему, без горечи, без тени той боли, которая преследовала его последние недели. Его руки скользнули ниже, под её куртку, и Кэсс вздрогнула — не от холода, а от его прикосновений. Пальцы у него были шершавые, с мозолями — от работы на стройке, от всего того, что делало его Джагхедом. И ей нравилось это. Нравилось чувствовать его таким — настоящим, живым, не идеальным. Он помог ей снять куртку, и та упала на пол — чёрная, кожаная, с металлическими заклёпками. Кэсс потянулась к его футболке, но он перехватил её руки и прижал их к своим губам — сначала одну ладонь, потом другую. Его поцелуи были лёгкими, почти целомудренными — и от этого у неё подкашивались колени. — Ты дрожишь, — заметил он, поднимая голову. — Это не от холода, — ответила Кэсс, и её голос сел. Джагхед прижался лбом к её лбу. Их дыхание смешалось — тёплое, прерывистое. Он закрыл глаза, и Кэсс чувствовала, как его ресницы щекочут её кожу. — Я боюсь, — прошептал он. — Боюсь, что это сон. Что я проснусь, а тебя рядом не будет. — Это не сон, — Кэсс провела рукой по его щеке, по губам, по подбородку. — Я здесь. И я никуда не уйду. Он открыл глаза и посмотрел на неё — долго, внимательно, будто видел впервые. В его взгляде было что-то, от чего Кэсс забыла, как дышать. Не страсть — нет, пока не страсть. Скорее, благоговение. И удивление — что она, Кэсс Фицджеральд, с её вишнёвыми волосами и острым языком, с её болью и её драконом на руке, могла быть здесь, с ним, сейчас. Он поцеловал её снова — медленнее, глубже, не торопясь. Его руки скользнули под её свитер, и Кэсс выгнулась навстречу, чувствуя, как его пальцы касаются её спины — обжигающе горячие, несмотря на прохладу в трейлере. Они опустились на старый диван, который помнил лучшие времена. Пружины скрипнули, но никто из них не обратил на это внимания. Джагхед навис над ней, опираясь на локти, и смотрел — в её глаза, в её губы, в её волосы, рассыпавшиеся по потрёпанной обивке. — Ты красивая, — сказал он, и в его голосе было столько восхищения, что Кэсс почувствовала, как к горлу подступает ком. — Ты всегда была красивой. Я просто не замечал. — Замечал, — она провела пальцами по его щеке, по едва заметному шраму, который остался после драки с Чаком. — Ты просто боялся. — Боялся, — согласился он. — И до сих пор боюсь. — Чего? — Что ты пожалеешь. Что я не тот, кто тебе нужен. Что я сломаю тебя — как сломал всё, до чего дотрагивался. Кэсс приподнялась и поцеловала его — не в губы, а в уголок рта, в щёку, в шрам. Везде, где могла достать. — Ты не сломаешь меня, — сказала она. — Потому что я уже сломана. И только ты можешь собрать меня заново. Джагхед замер. А потом его руки начали двигаться — медленно, осторожно, будто он боялся причинить боль. Он стянул с неё свитер — через голову, стараясь не запутаться в волосах. Кэсс помогла ему, и ткань упала на пол, рядом с курткой. Она лежала перед ним в майке — тонкой, почти прозрачной — и чувствовала, как его взгляд скользит по её телу. Не как по вещи — нет, как по чуду. Как по тому, что он не смел и мечтать иметь. — Можно? — спросил он, касаясь края майки. — Можно, — ответила Кэсс, и её голос был твёрдым, хотя внутри всё дрожало. Он снял майку, и она осталась в одном нижнем белье — чёрном, кружевном, том самом, которое она купила на распродаже в прошлом месяце, сама не зная зачем. Теперь она знала. Джагхед выдохнул — шумно, прерывисто — и прижался губами к её плечу, к ключице, к ямочке на шее, где бился пульс. Кэсс зажмурилась, чувствуя, как его поцелуи обжигают кожу, как его руки гладят её бока, её живот, её бёдра. — Джаг, — прошептала она, и её голос сорвался. — М? — он поднял голову, и его глаза были тёмными, а зрачки — расширенными. В дверь постучали. Кэсс замерла. Джагхед замер. На секунду им показалось, что сердце остановилось — и у обоих. — Чёрт, — выдохнул Джагхед, утыкаясь лбом в её плечо. — Чёрт, чёрт, чёрт. — Это кто-то из взрослых? — прошептала Кэсс, и её голос дрожал — не от страха, а от напряжения, которое нельзя было сбросить. — Не знаю, — он поднял голову, и его глаза были тёмными, а зрачки расширенными. — Может быть, мисс Вайс решила проверить, не сбежал ли я обратно. Стук повторился — настойчивый, но не агрессивный. — Джагхед, ты здесь? — раздался голос снаружи. Грубый, низкий, но не враждебный. Джагхед выругался сквозь зубы. Он отстранился, и Кэсс почувствовала, как холодный воздух коснулся её разгорячённой кожи. — Нам нужно открыть, — сказал он, и его голос был хриплым. — Я знаю, — она кивнула, пытаясь унять дыхание. Они начали одеваться. Точнее, Кэсс схватила свитер и надела его, даже не застегнув пуговицы. Её лицо было раскрасневшимся, губы припухшими, и она выглядела так, будто только что делала что-то запретное. Впрочем, так оно и было. — Идёшь? — спросил Джагхед, уже стоя у двери. — Иду, — она подошла к нему и взяла за руку. Он открыл дверь. На пороге стояли несколько человек. Трое мужчин и женщина — все в кожаных жилетках «Саутсайдских змеев». У ног одного из них сидела собака — крупная, лохматая, с умными глазами и высунутым языком. — Привет, парень, — сказал тот, что стоял впереди. Джагхед узнал его — это был Высокий Парень, один из старых друзей отца. — Мы тут это... решили зайти. Проведать. Собака тявкнула, и Высокий погладил её по голове. — Хот Дог, успокойся. Это свой. — Свой? — переспросил Джагхед, и его голос сел. — Свой, — кивнул Высокий. — Мы слышали, что твой отец не сдал никого из наших. Мог бы назвать имена, получить сделку. Но не стал. — Он никогда не сдаёт своих, — сказал Джагхед, и в его голосе прозвучала гордость, смешанная с болью. — Знаем, — женщина шагнула вперёд, и её лицо — обветренное, с глубокими морщинами — было серьёзным. — Поэтому мы здесь. «Змеи» заботятся о своих. Что бы ни случилось с твоим отцом, мы прикроем тебя. — Я не «змей», — Джагхед покачал головой. — Будешь, — Высокий Парень достал из-за пазухи свёрток и развернул его. Кожаная куртка — тёмная, потёртая, с нашивкой «Саутсайдских змеев» на спине. — Если, конечно, согласишься. Джагхед смотрел на куртку. Внутри него боролись два желания: взять её и отказаться. Взять — потому что это означало принадлежать к чему-то большему, чем он сам. К семье, которая не предаст. К братству, которое не сдаёт своих. Отказаться — потому что эта куртка была символом всего, от чего он пытался сбежать. Бедности, предрассудков, ярлыков. Кэсс выскользнула из-за его плеча и встала рядом. Змеи посмотрели на неё, и на их лицах появились улыбки. — А, Фицджеральд, — Высокий кивнул. — Тоже здесь. Ну, здравствуй. — Здравствуйте, — Кэсс кивнула в ответ, и в её голосе не было страха. Только спокойствие человека, который знает, что его не тронут. — Мы и тебя искали, — женщина шагнула к ней. — Ты всегда была своей. Для нас. Для «Змеев». Если хочешь — получишь куртку. Такая же, как у него. Кэсс посмотрела на Джагхеда. В её глазах был вопрос — не «что делать?», а «что ты решишь?». — Я не знаю, — сказал Джагхед, и его голос был тихим. — Это всё... слишком быстро. — Ничего, — Тони хлопнул его по плечу. — Подумай. Куртка никуда не денется. А мы — всегда рядом. Он протянул Джагхеду куртку, и тот взял её. Кожа была прохладной, но мягкой. Она пахла дымом и чем-то ещё — тем неуловимым запахом свободы, которую обещают банды и братства. — Надевай, — сказала женщина. — Не бойся. Джагхед надел. Куртка села идеально — будто шили на него. Он поднял голову и посмотрел на Кэсс. Она улыбнулась — той самой улыбкой, которая говорила: «Я здесь. Я рядом. Я с тобой». — Теперь ты «змей», — сказал Высокий Парень. — Добро пожаловать в семью. Хот Дог тявкнул, будто соглашаясь. Джагхед присел на корточки и погладил собаку. Та лизнула его в щёку, и он усмехнулся — впервые за долгое время по-настоящему, без горечи. — А ты? — он повернулся к Кэсс. — Тоже наденешь? Кэсс посмотрела на куртку, которую держала женщина. Потом на Джагхеда. Потом снова на куртку. — Я подумаю, — сказала она. — Как и ты. — Думайте, — женщина пожала плечами. — Время у вас есть. Змеи попрощались и ушли, растворяясь в ночной темноте. Хот Дог ещё раз тявкнул на прощание и скрылся за поворотом. Джагхед и Кэсс остались стоять на крыльце трейлера. Луна светила так ярко, что было видно каждую снежинку, каждую травинку, каждый шрам на его руках. — Ты правда хочешь этого? — спросила Кэсс, кивнув на куртку. — Не знаю, — честно ответил он. — Но я хочу чего-то. Чего-то настоящего. И мне кажется, что это — настоящее. — Тогда я с тобой, — Кэсс взяла его за руку. — Куда бы ты ни пошёл. Они стояли под луной, и снег больше не падал, и тишина была такой глубокой, что можно было услышать, как бьются их сердца. В унисон. — Я люблю тебя, — сказал Джагхед. — Я знаю, — ответила Кэсс. — Я тоже. Они поцеловались — долго, сладко, не торопясь. Внутри трейлера горел свет, и старый диван ждал их возвращения. Но они не торопились. Потому что этот момент был важнее любого секса. Момент, когда два сломленных человека поняли, что вместе они — одно целое. Которое никто не сможет разбить. Даже Ривердейл. Даже «Змеи». Даже сама судьба. А за окном снова пошёл снег. Белый, чистый, обманчивый. Но внутри было тепло. И было спокойно. Потому что они были вместе. И этого было достаточно.