Часть 2

Трамвай раскачивался на стыках рельс, и Женя то и дело тыкалась носом в Сашино плечо. Она делала вид, что это происходит из-за духоты и неустойчивости транспорта, а не потому, что её рука намертво вросла в его ладонь. Саша молчал, только иногда сжимал её пальцы, и от этого внутри всё сжималось в тугой комок, который Женя мысленно называла «весеннее обострение идиотизма». — Выходим, — буркнула она, когда трамвай подкатил к их остановке. Саша выпустил её руку, и Женя тут же пожалела об этом. Но виду, конечно, не подала. Она выпрыгнула на трот9уар, поправила рюкзак и зашагала к общежитию, стараясь не смотреть на его отражение в витринах магазинов. — Жень, — окликнул он. — Что? — Ты обещала кота. Она замерла. Точно. Кот. Она сама это сказала. Наверное, у неё случился тепловой удар от кофеина и весеннего солнца. Или временное помутнение рассудка. Или — что было страшнее всего — она действительно хотела показать ему свой единственный островок безопасности в этом мире, где даже она, Женя, позволяла себе быть мягкой. — Он тебя поцарапает, — предупредила она. — Он не любит посторонних. — Я готов рискнуть. — Он шипит на всех. — Я тоже умею шипеть. Женя фыркнула и двинулась дальше. У дверей общежития она замешкалась с ключом, и Саша, как всегда, оказался слишком близко — его рука накрыла её ладонь, помогая провернуть замок. — Я сама, — выдохнула она, чувствуя, как его дыхание касается её макушки. — Я вижу, — спокойно ответил он, но руку не убрал, пока дверь не открылась. Внутри пахло борщом, хлоркой и чьей-то стиркой. Женя повела его по длинному коридору мимо комнат, откуда доносилась музыка и голоса. На третьем этаже она остановилась у своей двери, обвешанной наклейками с единорогами и котами. — Предупреждаю, — сказала она, поворачивая ключ. — Если ты хоть слово скажешь про единорогов, я выгоню тебя, даже не дав посмотреть на Плюшку. — Плюшка? — Саша приподнял бровь. — Кота зовут Плюшка. И если ты сейчас засмеёшься… — Я не смеюсь, — серьёзно сказал он, но уголки его губ подрагивали. Женя распахнула дверь. Комната была маленькой, но уютной — на подоконнике стояли фиалки, на стене висело вязаное панно, а на кровати, свернувшись рыжим клубком, спал кот. При звуке шагов он приоткрыл один глаз, увидел незнакомца и мгновенно превратился в пушистую фурию. — Ш-ш-ш, — зашипел Плюшка, выгибая спину дугой. — Это он здоровается, — пояснила Женя, скидывая рюкзак. — Плюш, это Саша. Саша, это Плюшка. Можете теперь ненавидеть друг друга вместе. Кот, не оценив юмора, спрыгнул с кровати и забился под стул, откуда продолжал сверлить Сашу полным презрения взглядом. — Он похож на тебя, — заметил Саша, присаживаясь на край стула. — Такой же рыжий. И такой же сердитый. — Я не сердитая, — Женя принялась греметь чайником, чтобы скрыть смущение. — Я принципиальная. Это разные вещи. — И колючая. Тоже как он. — Саша, — она повернулась, сжимая в руке кружку, — если ты сейчас сравнишь меня с котом в третий раз, я налью чай не тебе, а фикусу. — У тебя фикус? — он огляделся. — Нет, но я могла бы его завести, специально чтобы обижать. Саша рассмеялся — тихо, грудью, и Женя вдруг поняла, что этот звук ей нравится. Нравится до боли, до желания записать на диктофон и слушать по ночам, когда никто не видит. Она отвернулась к окну, делая вид, что проверяет, заварился ли чай, хотя чайник только что вскипел. — Жень, — раздалось у самого уха. Она вздрогнула. Саша стоял вплотную, протягивая ей заварной пакетик, который она умудрилась выронить из рук. — Ты сегодня сама не своя, — заметил он. — Это ты на меня так действуешь, — выпалила Женя и тут же прикусила язык. — Как? — его голос стал тише. — Как вирус. Или грибок. Какая-то весенняя зараза, — она попятилась к столу, упёрлась в него спиной и поняла, что отступать некуда. — Саша, отойди. — Не хочу. — Я сказала… — Я слышал. Он не двигался. Смотрел на неё сверху вниз, и в его глазах не было привычной насмешки. Только что-то серьёзное, глубокое, от чего у Жени подкашивались колени. Плюшка под стулом зашипел громче, но ни ей, ни Саше уже не было до него дела. — Ты меня бесишь, — прошептала Женя. — Знаю. — Я тебя ненавижу. — Тоже знаю. — Ты… — она запнулась, потому что его рука легла на стол рядом с её бедром, и она почувствовала жар его тела сквозь джинсы. — Я, — согласился он. — Что ещё? Женя подняла голову. В её глазах стояли слёзы — злые, обиженные, непрошеные. Она не плакала. Она никогда не плакала. Но сейчас что-то ломалось внутри, и она не могла это контролировать. — Зачем ты это делаешь? — спросила она, и голос дрогнул. — Зачем ты подходишь так близко, зачем смотришь, зачем приносишь этот чёртов кофе, который я и так пью, потому что… потому что… — Потому что? — подтолкнул Саша, и его пальцы коснулись её щеки, стирая непрошеную слезу. — Потому что я не могу без него, — выдохнула Женя. — И без тебя не могу. Уже не могу. И это ужасно, потому что я не должна, я же тебя ненавижу, у меня целый блокнот, там… Он поцеловал её. Не задавая вопросов, не дожидаясь разрешения. Просто наклонился и прижался губами к её губам, и Женя забыла, как дышать. Её руки взлетели к его плечам, сжали ткань толстовки, и вместо того чтобы оттолкнуть, потянули ближе. Она стояла на носочках, он сгибался, и это было неудобно, но так правильно, что весь мир сузился до точки касания. Когда они оторвались друг от друга, Женя тяжело дышала. Её щёки горели, губы были мокрыми, а в голове шумело, будто она выпила три литра того самого кофе. — Это… — начала она, сглотнула. — Это был тест-драйв. — Тест-драйв? — Саша улыбнулся, всё ещё не отстраняясь. — Да. Чтобы понять, насколько ты… выносим. — И как результат? — Неудовлетворительный, — выдохнула Женя, глядя ему в глаза. — Придётся повторить. Он рассмеялся и поцеловал её снова, и Плюшка наконец вылез из-под стула, поняв, что его хозяйка окончательно и бесповоротно попала в беду. Кот подошёл к ним, смерил Сашу долгим презрительным взглядом и, не найдя ничего опасного, запрыгнул на кровать, демонстративно повернувшись хвостом. — Кажется, он меня принял, — прошептал Саша, когда они наконец отлипли друг от друга. — Он просто ждёт, когда ты уйдёшь, чтобы сказать мне, какой я дурак. — А ты дурак? Женя посмотрела на него, на его взлохмаченные волосы, на счастливую улыбку, на веснушки, которые вдруг проявились и у него — на переносице, светлые, едва заметные. — Дурак, — признала она. — Но теперь твой. — Я запомню, — он коснулся её носа кончиком пальца. — И у меня есть свидетель. — Плюшка — нейтральная сторона, он не в счёт. — А блокнот? Женя замерла. — Что — блокнот? — Ты его больше не ведёшь? Она скрестила руки на груди, пытаясь вернуть свой обычный защитный панцирь, но панцирь куда-то исчез, оставив её беззащитной перед его светлыми глазами. — Веду, — призналась она. — Но теперь там другой список. — Какой? — Не скажу. — Жень… — Не скажу, — она вывернулась из его рук, схватила остывший чайник и принялась наливать воду в кружки, чтобы чем-то занять руки. — Там список твоих достоинств. Всего один пункт. — И что за пункт? Она поставила перед ним кружку, посмотрела на кота, на фиалки, на свои руки, всё ещё дрожащие. — Ты. Весь. Без исключений. Саша взял её ладонь, поднёс к губам и поцеловал костяшки. Очень нежно, очень бережно, словно она была не колючей Женей с блокнотом ненависти, а чем-то хрупким и драгоценным. — Я тоже тебя, — сказал он. — Всю. Со всеми шипами. — У меня нет шипов, — проворчала Женя, но пальцы не убрала. — Есть. И они мне нравятся. — Тогда ты ненормальный. — Я знаю. Они пили чай, сидя на её узкой кровати, и Плюшка, сдавшийся под натиском обстоятельств, улёгся между ними, положив рыжую морду на Сашину руку. Женя смотрела на это предательство с притворным возмущением, но в душе у неё цвело что-то большое, тёплое и совершенно невозможное. — Саша, — сказала она, когда за окном начало темнеть. — М? — Ты правда рисуешь меня? Он кивнул, достал из рюкзака скетчбук и протянул ей. Женя открыла его на первой странице и замерла. Там была она. Спящая на лекции, с рыжими волосами, разметавшимися по конспекту. Потом — она в столовой, жующая печенье с таким видом, будто это самое важное дело в жизни. Потом — она на практике, с поднятой рукой и взъерошенная, и подпись: «Женя объясняет, почему дети должны рисовать мелками, а не фломастерами. Я не слушаю, я смотрю на её веснушки». Она перелистывала страницы, и на каждой была она — разная, живая, смешная. А на последней — сегодняшняя: она держит стаканчик кофе и пытается не улыбнуться, и у неё это плохо получается. — Ты… — голос сел. — Это… красиво. — Ты красивая, — просто сказал Саша. Женя захлопнула скетчбук, сунула ему в руки и, чтобы не разреветься, ткнулась носом в его плечо. — Если ты покажешь это кому-нибудь, — сказала она глухо, — я отрежу тебе руки. И зарисую ими стены. — Договорились, — он обнял её свободной рукой, прижимая ближе. — Это только для нас. Они сидели так до тех пор, пока за окном не зажглись фонари, а Плюшка не засопел, окончательно приняв нового человека в их маленький мир. — Саша, — прошептала Женя, когда он уже собрался уходить. — М? — Завтра в столовой будут давать эти дурацкие пирожки с повидлом. Я ненавижу пирожки с повидлом. — Я понял, — серьёзно кивнул он. — Принести два? — Принеси три. Один я, может быть, отдам тебе. Если будешь хорошо себя вести. Он поцеловал её в макушку и вышел в коридор, а Женя осталась стоять в дверях, глядя ему вслед. — Плюшка, — сказала она, когда кот подошёл к её ногам. — Кажется, я влюбилась. Это очень некстати. Плюшка мурлыкнул, потёрся о её лодыжку и, кажется, одобрил. --- На следующее утро на её столе стоял не один стаканчик кофе, а два — и пакетик с тёплыми пирожками, перевязанный ленточкой. — Я не просила ленточку, — сказала Женя, садясь на место. — Это Плюшка попросил, — серьёзно ответил Саша. — Сказал, что ты достойна королевского обращения. — Мой кот не разговаривает с незнакомцами. — Я уже не незнакомец. Я теперь свой. Женя взяла пирожок, откусила и, чувствуя, как тепло разливается по всему телу, буркнула: — Будешь таким же наглым — вышлю обратно в незнакомцы. Но её уши покраснели, и Саша, как всегда, это заметил. Он улыбнулся, достал скетчбук и начал рисовать её — злую, счастливую, с повидлом на губах. А в её блокноте на последней странице появилась новая запись, выведенная самым аккуратным почерком: Пункт последний. Плюсы: весь. Минусы: заставляет меня улыбаться, когда я пытаюсь быть серьёзной. Наказание: терпеть его вечность. Приговор: безоговорочная капитуляция. Рядом снова было сердечко, но на этот раз оно даже не было зачёркнуто.