Глава 17: Лихорадка запертых чувств

      20 января 1999 года       — И всё это время ты знала?       Вопрос Блейза раздался в тишине гостиной Слизерина. Его голос мог заморозить кого угодно, а магия буквально исходила волнами, и Драко практически ощущал её вкус на языке.       — Тебе придётся уточнить, дорогой, — фыркнула Дафна с тем спокойствием, которым могла бы гордиться любая высокомерная чистокровная леди. Но голос и облик выдавали её: пальцы подрагивали, а взгляд остекленел от окклюменции.       — О нашей помолвке, — выплюнул Блейз.       — Блейз, мне кажется, этот разговор не для общей гостиной. Поднимитесь наверх, хорошо? — попытался вмешаться Драко, прекрасно осознавая заинтересованные взгляды младшекурсников.       — Нет. Пока она не ответит. Дафна, ты знала, что нас собираются обручить?       Драко уже открыл рот в попытке отвлечь Блейза от расспросов, но Дафна едва заметно покачала головой. Она поднялась с кресла, провела рукой по складкам школьной юбки и спокойно произнесла:       — Конечно знала, Блейз. Ты же понимаешь, мой отец никогда не умел обращаться с цифрами. Я веду переговоры с твоей матерью о размере моего приданого.       Все его друзья, за исключением Грейнджер, умели мастерски держать свои карты при себе. Но за столько лет Драко уже знал, как распознать их. Он заметил, как что-то померкло во взгляде Блейза, на это место пришли разочарование и тоска. То же самое отражалось на лице Дафны, но они словно были слепы к этим чувствам.       — То есть для тебя это просто ещё одна деловая сделка? — спросил Блейз.       Дафна снова фыркнула:       — Разумеется. Я думала, тебя устроит такой расклад, Блейз. Разве не ты говорил мне, что все, чего ты хочешь, — это вечно скитаться по миру, ведя холостяцкий образ жизни?       — Дафна, — попытался остановить её Драко, но осёкся под её гневным взглядом.       — И ты хочешь этого? — тихо спросил Блейз.       Дафна пожала плечами:       — Это выгодное соглашение для наших семей. Я дорожу нашей дружбой и надеюсь, что мы сможем сохранить её и в браке. Всё, о чём попрошу — это о твоей осторожности. Если ты будешь вести свои… дела с достоинством, проблем не возникнет. Возможно, я не та партия, которую ты себе представлял, но я уверена, что мы найдём способ сохранить супружеское счастье, оставаясь друзьями…       — Дафна, — умоляюще повторил Блейз.       Дафна шумно выдохнула, будто собираясь выдержать удар:       — Что, Блейз?       — Я… Чёрт. Пожалуйста, дай мне сказать это один раз, и я клянусь, больше никогда не заговорю об этом, но ты должна выслушать.       Драко меньше всего хотел оказаться в центре подобного разговора, но путь к отступлению перекрывали Блейз и громоздкая мебель. Вообще, присутствовать при признаниях в любви своих друзей — удовольствие сомнительное. Но Блейз был настроен решительно, и Драко никак не мог просто взять и аппарировать прочь.       — Я был трусом большую часть своей жизни, особенно когда дело касалось тебя, — сказал Блейз. — Ты слишком хороша для этого мира… и уж тем более для меня. Я понимаю, что ты не ждёшь от этого брака ничего, кроме дружбы, и я приму всё, что ты захочешь мне дать, и буду рад этому. Но ты должна знать: я люблю тебя с той самой минуты, как мы познакомились. Ты — мой самый лучший друг на свете. Жениться на тебе — честь, которой я не заслуживаю, и я безмерно благодарен тебе.       — Ты меня… любишь? — повторила Дафна едва слышно.       Шаг за шагом их тянуло друг к другу, словно какой-то невидимый поток сводил их вместе. Для Драко это было прекрасным шансом исчезнуть. Он поднялся из своего кресла и почти бегом направился к лестнице. На полпути он оглянулся: Дафна обвила руками шею Блейза и целовала его так, будто у них украли целую вечность.       «Чёрт возьми, наконец-то…» — только и успел подумать Драко.

***

      Драко сидел во влажной теплице и отмахивался от назойливой мошки у уха. Было душно, но поприятнее ледяного холода снаружи. Слизнорт вчера, внезапно, объявил новую работу по зельям. Их собственный авторский проект снова отодвигался на неопределённый срок, но Драко это ничуть не расстраивало. Это означало лишь одно — он проведёт больше времени с Грейнджер.       Она сейчас собирала серебряные цветы арфадж и складывала их в банку. Её волосы были убраны назад и закручены в какой-то замысловатый пучок, скрепленный палочкой. Драко захотел вытащить палочку и распустить её волосы. От этой мысли он нахмурился — они преследовали его весь день. Это Блейз во всём виноват: кому вообще в здравом уме вздумается устраивать романтические признания в среду утром?       Иногда их взгляды встречались, и Драко охватывало возбуждение. Он хотел прижать её к книжной полке и опуститься на колени между её ног. Но ему также хотелось побыть в тишине, потому что ему казалось, что она знает, о чём он думает. Он знал, что в нём нет ни одной черты, которая давала бы ему право на то, чтобы Гермиона Грейнджер так на него смотрела, но он всё равно хотел этого. Хотел собрать все кусочки себя, которые она ему дарила, как дракон собирает сокровища, и не отпускать. Хотел проклясть любого, кто задержит на ней взгляд слишком долго, и хотел, чтобы её вздорный нрав обрушился на него, когда он станет вести себя слишком по-собственнически.       С некоторым сожалением Драко вновь поднял ментальные стены. Все свои чувства к ней он аккуратно уложил обратно в коробку и захлопнул крышку. Так было лучше. Он уничтожил бы её. Слишком многое в своей жизни он делал эгоистично — но вот её он не имел права брать себе.       Грейнджер повернулась к нему, одарив мягкой улыбкой, — и его стены рассыпались в прах.       — Как продвигаются дела с оленьим рогом, Малфой?       — Лучше, чем твой арфадж. Ты хоть один лепесток оставила целым? — он видел, что её цветы были идеальны.       — На работу зелья не должно влиять, измельчили заранее лепестки или нет.       Он тяжело вздохнул:       — Надеялся привить тебе хоть крупицу практических навыков за это время, но, видимо, потерпел сокрушительное поражение.       Грейнджер лишь плечами пожала: её ничуть не смутило собственное легкомысленное отношение к той ювелирной точности, которой требовал сбор ингредиентов.       — Уверена, в Сорбонне в будущем году по достоинству оценят твою занудную внимательность к мелочам. Французы оценят по достоинству.       Она произнесла это так, будто в этом было что-то постыдное и будто она не знала о его французских корнях.       — Кстати, о будущем годе: ты уже отправила ответ? Бедной сове предстоит долгий перелёт через океан, особенно в разгар зимы, — поддел он её.       Грейнджер закатила глаза:       — Совам не нужно лететь через океан! Существует межконтинентальная каминная сеть, а письма доставляют уже местные совы…       Он начал посмеиваться над её тирадой с первой же секунды, наслаждаясь тем, как успешно её задел. Она была прелестна, когда выходила из себя.       — Рад слышать, что ты заранее изучила, как будешь слать мне письма из Гарварда. Если бы я не знал лучше, подумал бы, что ты будешь по мне скучать.       Грейнджер наклонила голову набок:       — Я буду скучать по тебе.       Сердце Драко пропустило удар.       — Тогда я непременно пришлю сову через Атлантику — специально для тебя.       Трудно было не поцеловать её, когда она говорила подобные вещи таким тоном. Он поспешно принялся собирать их припасы, прекрасно понимая, что пылающее лицо выдает его с головой — он покраснел до корней волос. Стоило ему открыть дверь теплицы, как порыв ледяного ветра прорвал все согревающие чары, которые он так тщательно накладывал. На этой неделе стояли такие холода, что ему даже пришлось на время оставить свои прогулки. Мерзость, да и только.       Над ними негромко ухнула великолепная полярная сова. Она зависла над Грейнджер и и выронила письмо прямо ей в ладони. Та взглянула на конверт, нахмурилась и немедленно разорвала его. От ветра её нос порозовел, поэтому Драко поспешил увлечь её в замок, изо всех сил стараясь — как истинный джентльмен — не заглядывать через плечо. Они оказались в небольшом коридоре, неподалеку от садов.       Она так и не подняла взгляда от пергамента. Губы сжались в тонкую линию, а лицо побледнело.       — Всё в порядке, Грейнджер?       Она судорожно вдохнула и кивнула:       — Просто не ожидала получить это письмо сегодня, — пробормотала она.       Драко изо всех сил старался унять встревоженные мысли.       — Хочешь поговорить об этом?       Гермиона обхватила себя руками, всё ещё сжимая письмо в пальцах. Она выглядела такой маленькой.       — Это… касается войны, в некотором смысле, — предупредила она.       — Ты можешь рассказать мне.       — После второго курса я перестала рассказывать родителям всё, что творится в мире волшебников. Тем летом я подслушала их разговор. Они хотели забрать меня из Хогвартса после всей этой истории с василиском. Я этого не хотела, поэтому просто перестала говорить им о том, что происходит в школе — по крайней мере, о самом опасном. А после шестого курса… — она виновато поморщилась, но продолжила, — мы все знали, что война неизбежна. Каждый раз, когда я пыталась объяснить родителям, какая нависла угроза, у меня не получалось. Наверное, это моя вина. Трудно растолковать, какую опасность представлял Волан-де-Морт, если они даже о первой войне ничего не знали.       Драко попытался представить себе мир, в котором возвращение Тёмного Лорда ничего бы для него не значило. Вся его жизнь была так тесно переплетена с этим событием, что любые «а что, если» пугали куда сильнее, чем сама реальность.       — Мне нужно было защитить их, — продолжила она. — Понимаешь? Защитные чары ослабевают со временем, и я не могла возвращаться домой каждую неделю, чтобы обновлять их.       Гермиона отвела взгляд, сфокусировавшись на точке у него за плечом.       — Мне нужно было… убрать из их жизни волшебный мир.       В памяти всплыл их разговор в самом начале семестра. На каникулах она была у родителей, не так ли? Поэтому Драко совершенно не удивился, какими были её следующие слова:       — Я стёрла своим родителям память, когда вернулась домой после шестого курса.       — Твои родители больше не знают, что ты ведьма?       — Они не знают, что у них есть дочь.       — Ты должна была забрать все воспоминания, — тихо произнёс он, наконец всё осознав. Разум — штука сложная, а магия порой творит причудливые вещи. Если бы она оставила хотя бы кусочек воспоминаний, заклинание могло бы и не сработать.       Грейнджер кивнула. В её глазах заблестели слёзы. Ему отчаянно хотелось защитить её — и от этого признания, и от того, что было написано в письме, всколыхнувшем в ней всю боль и горечь.       — Ты поступила правильно, — сказал Драко. — На твоём месте я бы сделал то же самое.       Словно прорвало плотину. Рыдания сотрясли её тело, плечи поникли. Он поймал её, прежде чем её колени ударились о каменный пол. Драко держал Гермиону в объятиях, пока та плакала.       — Всё хорошо, всё хорошо, — шептал он, проводя пальцами вверх и вниз по её спине.       — Прости, Боже, мне так стыдно… — пробормотала она, отстраняясь. Он протянул ей носовой платок, и она (наконец) взяла его без возражений. Протерла лицо.       — Всё нормально, честно. Я в порядке. Просто это письмо… Оно вернуло все воспоминания о них.       Она пошевелилась, и он остро ощутил, что она практически сидит у него на коленях. Чего бы он только не отдал, чтобы оказаться в таком положении в любой другой обстановке. Эта развратная мысль, мелькнувшая в его взбаламученном гормонами мозгу, заставила его снова сосредоточиться на Грейнджер.       — Что было в письме?       — Я написала специалисту по разуму в Австралии. Он согласился заняться случаем моих родителей и попытаться восстановить их память, но мне нужно быть с ними в Австралии, когда начнётся лечение.       — Это же чудесные новости, Грейнджер, — тихо проговорил он и большим пальцем осторожно смахнул одинокую слезинку, прежде чем та успела скатиться по её щеке.       — Спасибо, — выдохнула она. Её пальцы накрыли его ладонь, на мгновение удерживая её у своего лица. Затем она поднялась, и Драко тут же стало не хватать тепла её тела. Он взмахнул палочкой, очищая брюки от пыли и грязи. Гермиона нахмурилась, и её пальцы скользнули по его груди. Сердце Драко испуганно екнуло от этого прикосновения.       — Я испортила твою рубашку.       На ткани осталось немного туши.       — Если тебе от этого станет легче, я пришлю тебе счёт из химчистки, — протянул он, сдержанно улыбаясь.       Она с хихиканьем выдохнула.       — Уверена, что заклинание Эскуро тебе вполне по силам, Драко.       — Ах, это же итальянский шёлк, Грейнджер, его нужно чистить вручную.       — Это просто непрактично.       — Роскошь почти всегда такова.       21 января 1999 года       — Рон ведёт Ромильду к нам в Нору на ужин, — сказала Джинни.       — Это… мило, — пробормотала Гермиона, не поднимая глаз от учебника по Древним Рунам. У неё завтра был тест, и она проверяла себя, как быстро сможет перевести последовательности рун сначала на латынь, а затем на английский. Для теста это было не обязательно, но ей казалось, что двойной перевод помогает глубже вникнуть в суть.       — «Мило»? — переспросила Джинни с недоверием. Учебник Гермионы волшебным образом захлопнулся, и она, наконец, подняла раздражённый взгляд.       — Я, вообще-то, занималась! — огрызнулась она. Честно говоря, Драко был её любимым напарником по учёбе, потому что имел достаточно здравого смысла, чтобы не отвлекать её каждые десять минут.       — Ладно, — сказала Джинни, — но я столкнулась с вероятностью того, что Ромильда Вейн станет моей невесткой, и я хочу это обсудить.       — Неужели всё настолько серьёзно? — спросила Гермиона.       Джинни фыркнула       — Ну, нет. Но ты как-то подозрительно спокойно к этому относишься.       Гермиона моргнула.       — А я не должна быть спокойна? Мы расстались в ноябре, он имеет право встречаться с другими.       — Но ты-то ни с кем не встречаешься.       — Честно говоря, мне даже в голову это не приходило. Учеба отнимает кучу времени, — ровным голосом ответила Гермиона, хотя перед мысленным взором мелькнули платиновые волосы и серые глаза.       — Понятно… — протянула Джинни. — А где сегодня Малфой?       Гермиона коротко выдохнула. Неужели её мысли были так прозрачны?        — У него запланирован разговор по каминной сети с семейным адвокатом.       Джинни что-то неопределённо промычала и снова уткнулась в свои книги. Как только пальцы Гермионы потянулись к учебнику, чтобы, наконец, его открыть, подруга снова заговорила:       — И всё-таки, ты на самом деле не против, что у Рона кто-то появился?       — Я, конечно, не в восторге от того, как он мне об этом сообщил, но — да. Он заслуживает быть счастливым, — Гермиона замялась. — Просто… с ним трудно говорить. Иногда кажется, что я смотрю на чужого человека. Боюсь, что мы никогда не вернём прежние отношения.       — Ему было нелегко, Гермиона. Он старается. Ты же знаешь, что я первая, кто высказывает Рону всё о том, что он натворил. Но мне кажется, ему потребуется время, чтобы вы снова стали друзьями. Если ты этого хочешь, придётся набраться терпения. Всё требует времени.       Сразу после разрыва Гермиону едва не раздавило чувство вины. Часть её души была настолько безнадёжно сломлена от того, как сильно любил её парень, а она не могла ответить ему тем же. Со временем это чувство вины притупилось. После расставания они виделись всего несколько раз, но после Рождества и того матча по квиддичу у неё остался неприятный осадок. Гарри и Джинни без конца твердили, что всё наладится, но Гермиона начала уставать от его мрачных взглядов и колких реплик.       Она услышала надежду в голосе Джинни и кивнула, отгоняя свои мысли.       — Всё наладится, — согласилась она.       25 января 1999 года       Белоснежная коробка с платьем, перевязанная золотой лентой, ждала Гермиону на кровати, когда она вернулась с занятий в понедельник утром. К ней была прикреплена записка:

Первый комплект из пяти. См. приложенное расписание.

— Пэнси.

      Гермионе нравились строгие графики Пэнси куда больше, чем она готова была признаться этой слизеринке. Расписание было аккуратно раскрашено по цветам, снабжено заметками обо всех местах, которые им предстояло посетить, а так же указаниями по стилизации каждого наряда, Пэнси, судя по всему, подготовила сама. Зачем кому-то пять раз переодеваться за два дня, оставалось для Гермионы загадкой, но она всё же оценила приложенные усилия.       В течение дня остальные четыре комплекта находили её сами где бы она не находилась. Гермиона нахмурилась, когда одна из коробок зависла у неё над головой прямо на уроке по Чарам, пока она не уменьшила её и не убрала в сумку.       — Похоже, у тебя грандиозные планы на выходные, Гермиона, — заметил Кормак Маклагген после занятия.       — А, да. Пэнси очень ждёт свой день рождения, — ответила Гермиона, собирая вещи.       Кормак увязался за ней прямо из кабинета. Это был последний урок на сегодня, а значит, её привычная отговорка, позволявшая улизнуть от нежелательных бесед, не сработает. Он, скорее всего, протащится за ней до самой башни Гриффиндора, разглагольствуя обо всем и ни о чем. Когда-то он казался ей милым — на какое-то краткое мгновение, когда они были моложе. Теперь же одно его лицо вызывало у неё бесконечное раздражение.       — Ну, раз в эти выходные ты занята, не хочешь ли пропустить по стаканчику в следующие?       Голос Кормака эхом разнёсся по каменному коридору, заставив едва ли не половину присутствующих студентов обернуться. Гермиона вскипела. Она слишком хорошо знала, какие голодные взгляды он на нее бросал — даже когда она встречалась с Роном. А когда он был её кавалером на вечеринке Клуба Слизней, ей пришлось применить Жалящее заклятие, чтобы его шаловливая рука перестала ползти по её бедру. Он тщательно продумал свой вопрос — если она сорвётся, выставив его идиотом, то сама же окажется в дурном свете.       Гермиона вздохнула, пытаясь представить, что говорит с кем угодно, только не с ним.       — Прости, Кормак. Я… пока не готова снова к свиданиям. Слишком рано. Надеюсь, ты поймёшь.       Она заметила Драко и Тео, которые наблюдали за их разговором. Судя по тому, как нахмурился Драко и как глаза Тео бегали между ней и Маклаггеном, акустика коридора донесла до них все подробности беседы.       Кормак проследил за её взглядом. Он и не подумал понизить голос:       — Всегда так — тихони потом оказываются самыми большими потаскухами.       У Гермионы потемнело в глазах.       — Как ты смеешь, — прошипела она.       По другую сторону коридора Драко рванулся к ним, ярость исказила его лицо. Но прежде, чем он успел до них долететь, перед ним вырос Тео и силой оттолкнул назад. Гермиона резко шагнула, преграждая Драко путь, — только бы он не совершил какую-нибудь непоправимую глупость в неуместной попытке защитить её честь, и не нарушил условия своего досрочного освобождения.       Кормак, видя реакцию, заговорил громче:       — Бьюсь об заклад, Уизли бросил тебя, потому что пронюхал, как ты трёшься о члены сразу двух Пожирателей Смерти, и не захотел доедать за ними объедки!       — Ах ты, чёртов ублюдок! — взревел Драко, вырываясь из хватки Тео.       Гермиона сработала молниеносно. Вскинув палочку, она влепила Кормаку проклятие фурункулов прямо в физиономию — на лбу у него тут же высыпало слово «СВИНЬЯ», а от силы её заклинания он даже пошатнулся.       Она остановила Драко одним коротким, решительным движением головы. Он замер у неё за плечом, буквально дрожа от бешенства. Это вмиг сменилось нежным прикосновением его пальцев к её запястью с немым вопросом: «В порядке ли она?»       Она кивнула.       Кормак скорчился от боли, вцепившись себе в лоб. Гермиона цокнула языком с фальшивой заботой:       — Тебе бы лучше заглянуть в больничное крыло, шрамы могут и остаться.       Она развернулась и ушла, таща за собой Драко и Тео, пока последствия её поступка не настигли их. Руки у неё мелко дрожали от адреналина и злости. Даже если Макгонагалл ей симпатизировала, Гермиона только что сглазила сокурсника на глазах у тридцати свидетелей. Впрочем, ей было глубоко плевать. Она искренне надеялась, что фурункулы на лбу Кормака не сойдут еще очень долго.       — Гермиона, ты как? — спросил Тео.       — Всё нормально. Со мной всё хорошо, — выдохнула она.       — Я его убью, — рявкнул Драко, когда они остались одни. Магия вокруг него потрескивала, как статическое электричество. Гермиона коснулась его руки, проверяя, чувствует ли она это. Его магия обвилась вокруг её пальцев, откликнувшись знакомым гулом.       — По-моему, он получил по заслугам, — фыркнула она.       В его глазах всё ещё светился хищный, опасный огонь. Но чем дольше она держала его за руку, тем мягче становилось выражение его лица. Магия вокруг него тоже успокаивалась.       — Рад, что ты успела проклясть его первой, — сказал он наконец. Его взгляд стал отрешённым, пустым — он уходил в окклюменцию. Гнев стекал с него, исчезал. Затем он моргнул, и его глаза снова стали ясными и серыми.       Гермиона улыбнулась.