Шаг 2: Будьте благодарны и замечайте усилия

2. Будьте благодарны и замечайте усилия Мы часто забываем благодарить за мелочи, которые партнёр делает каждый день, и со временем начинаем воспринимать их как должное. Говорите спасибо за помощь, за приготовленный ужин, за внимание и поддержку. Признание ценности партнёра — один из самых простых и действенных способов сохранить близость и предотвратить отчуждение.

***

      Фадиме поднимается с корточек, чувствуя, как свитер неприятно липнет к лопаткам. Она замирает, пережидая приступ внезапного головокружения, и с силой растирает ладони, пытаясь избавиться от налипшей шерсти и остатков антисептической присыпки. Маленький ягнёнок, чью переднюю ногу она только что закончила перебинтовывать, коротко бодает её в колено и тут же принимается жевать край штанины, пробуя плотный деним на вкус. У него всего лишь лёгкий ушиб, ничего серьёзного, о чём бы стоило беспокоиться, и он явно недоволен тем, что его покой нарушили медицинскими манипуляциями. — Эй, это не съедобно, приятель, — Фадиме слабо улыбается, пытаясь отстранить настырную мордочку. — Хватит приставать к моей жене, — раздаётся за спиной голос Исо. — Иди сюда, мини-травма.       Он подходит ближе и легко, хотя и предельно бережно, стараясь не задеть повреждённую конечность, подхватывает животное. Ягнёнок, к её удивлению, доверчиво приваливается к нему, уютно устраиваясь в его руках, и быстро переключает внимание на воротник его куртки. Исо со смешком уклоняется, и Фадиме невольно засматривается на то, как солнечные лучи дрожат в его светлых волосах при каждом движении головы. — Знаешь, — она кивает в их сторону, пытаясь игнорировать нежность, разливающуюся в груди, — вы отлично смотритесь. Может быть, оставим его себе?       Исо закатывает глаза. — Нет, спасибо, — фыркает он. — Думаю, нам в доме достаточно и одной упёртой козы.       Фадиме опасно щурится, хотя уголки её губ всё равно предательски дёргаются вверх. — Учитывая твой опыт общения с этими прелестными животными, — тянет она, шагнув ближе и легко почесав ягнёнка за ухом, — я приму это за комплимент, Фуртунчик.       Исо открывает рот, явно собираясь выдать очередную шпильку, но его ответ прерывается громким — и очень фальшивым — кашлем. Остановившись в нескольких шагах, её брат окидывает их медленным, оценивающим взглядом, задерживаясь на её руке, всё ещё запутавшейся в кудрявой шерсти. Возле него, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу, стоит Элени. — Если вы закончили… чем бы это ни было, — быстро говорит она, растирая ладони друг о друга в попытке согреться, — поехали уже отсюда. Я не чувствую рук. — Это называется флирт, девочка, — смеётся Гезеп, подталкивая её локтём в бок. Элени хихикает, выпуская крошечные облачка пара, и тут же снова утыкается подбородком в высокий воротник, спасаясь от сырого воздуха.       Её брат тяжело, страдальчески вздыхает и потирает переносицу, словно у него внезапно разболелась голова. — Хватит болтать, — бросает он, и в его тоне сквозит скорее смирение, чем что-либо ещё. — Давайте сворачиваться. Мы и так здесь задержались.       Фадиме, внезапно ощутив себя слишком вымотанной, просто отходит в сторону и прислоняется плечом к холодному борту машины. Она молча наблюдает за тем, как все четверо собирают сумки с медикаментами, укладывают вещи и устраивают животное в задней части пикапа. Они продолжают о чём-то шутливо препираться, перебрасываясь колкостями и обмениваясь короткими смешками, но их оживлённые голоса доносятся до неё словно сквозь слой ваты. Не говоря уже о том, что соприкосновение спины с твёрдым металлом вдруг отзывается во всём теле странной, болезненной ломотой. Она невольно морщится, зябко кутаясь в куртку.       Ей плохо спалось последние дни, и, похоже, накопленная усталость наконец даёт о себе знать, превращая кости в тяжёлый свинец.       Она прикрывает глаза — как ей кажется, всего на секунду, — пытаясь унять нарастающую пульсацию в висках, однако когда снова открывает их, Исо уже стоит рядом. Он вглядывается в её лицо, и она понимает, что он мгновенно замечает проступивший на нём дискомфорт. — Всё в порядке?       Фадиме делает глубокий вдох, заставляя себя выпрямиться и оторваться от пикапа, хотя тело протестует каждой клеточкой. — Конечно, — она небрежно отмахивается, уже направляясь в сторону их машины. — Просто замёрзла. Давай, поехали.       Исо выглядит совершенно неубеждённым. Он не двигается с места ещё несколько долгих секунд, и Фадиме почти физически ощущает его внимание, тяжестью оседающее где-то между лопаток. Тем не менее вскоре она слышит его шумный, тяжёлый вздох, и он догоняет её в пару широких шагов.       Открыв пассажирскую дверь, он дожидается, пока она устроится на своём сиденье, и только после этого обходит машину. Когда двигатель заводится и салон начинает медленно наполняться теплом, Фадиме наконец откидывается на подголовник, чувствуя, как реальность начинает немного расплываться по краям.

***

      Она не в порядке.       Прошло уже около получаса с тех пор, как они приехали в Кочари, а может, и гораздо больше, Фадиме не уверена; время для неё словно утратило чёткие контуры. Минуты ускользают мимо, путаясь и теряя привычную последовательность, и она больше не может сказать, сколько их было на самом деле.       В доме шумно, в гостиной вовсю кипит жизнь, и в любой другой день она была бы счастлива побыть в окружении родных. Даже присутствие Эсме, которая, похоже, теперь чувствует себя здесь очень комфортно, больше не вызывает у неё протеста. Однако сейчас у неё едва хватает сил даже на то, чтобы просто следить за нитью разговора. Жёлтый свет ламп режет глаза, звуки наслаиваются друг на друга в неразборчивый гул, а голос брата Гезепа, громко рассуждающего о подонке Джилале, эхом бьёт в виски, разливаясь тупой, пульсирующей болью.       Это жалко, но ей до смерти хочется свернуться клубком и не двигаться как минимум до завтрашнего утра.       Она приваливается к спинке дивана, пытаясь дышать ровно и размеренно, но когда на смену ознобу приходит душная волна жара, а воздух в гостиной становится совсем невыносимым, всё же поднимается и идёт на кухню. Здесь она сразу же тянется к окну. Старая ручка не поддаётся с первого раза, и Фадиме с раздражением дёргает её на себя, едва не теряя равновесие. Створка наконец распахивается, впуская поток уличной прохлады, и она на несколько мгновений замирает у подоконника, просто дыша.       Обратно к дивану она не возвращается. Вместо этого останавливается в дверном проёме, прислонившись плечом к косяку. — Почему здесь так холодно? — вдруг спрашивает Элени, поёжившись. Она обхватывает себя руками и подходит ближе, осматриваясь в поисках источника сквозняка. Остановившись рядом с Фадиме, слегка склоняет голову набок, сосредоточенно рассматривая её и напоминая в этот момент маленькую, но очень внимательную птичку. — Неважно выглядишь, — замечает она.       Скажите ей что-нибудь, чего она не знает.       Фадиме выдавливает из себя подобие улыбки, но получается плохо и совершенно неубедительно. — Немного устала, — бормочет она, прижимая висок к прохладному дереву. Мир кружится, даже с закрытыми глазами.       Похоже, сон ей нужен гораздо сильнее, чем она предполагала.       Фадиме пытается сглотнуть, но во рту так сухо и липко, что язык неприятно прилипает к нёбу. Она морщится, с трудом размыкая пересохшие губы, и рвано втягивает воздух. Исо, не сводивший с неё глаз с того момента, как они переступили порог, поднимается со своего места. Она не уверенна, что именно он видит, однако он выглядит по-настоящему обеспокоенно.       В гостиной вдруг становится оглушительно тихо. — Фадиме? — Элени делает осторожный шаг к ней, инстинктивно протягивая руку. — Со мной всё в порядке, — настаивает она, цепляясь за стену, чтобы не упасть. Комната внезапно кружится сильнее, чем прежде, а лицо кажется слишком горячим. Ей определённо нужно сесть, но прежде чем она успевает это сделать, к горлу подкатывает резкая, непреодолимая волна тошноты.       Проклятье.       Она срывается с места и, спотыкаясь, спешит в ванную. — Что происходит? Почему ей плохо, Элени?! — громкое восклицание её брата — последнее, что она слышит перед тем, как дверь за её спиной с грохотом захлопывается.       Фадиме едва успевает включить свет. Ноги подкашиваются, и колени с болезненным стуком ударяются о холодную плитку пола. Желудок, пустой со вчерашнего дня, сжимается в тугой, мучительный узел, и первый же спазм заставляет её согнуться пополам. Глаза слезятся, она жмурится до белых пятен под веками, чувствуя, как желчь обжигает заднюю стенку горла, и ждёт, когда тело перестанет содрогаться в бессмысленных позывах.       Когда приступ наконец отступает, она ещё какое-то время просто сидит на полу, давая бешено колотящемуся сердцу хоть немного успокоиться.       Подниматься приходится медленно, на дрожащих ногах, которые едва её держат. Фадиме опирается на край раковины, до онемения в пальцах впиваясь в холодный фаянс, и заставляет себя выпрямиться. Она несколько раз тщательно прополаскивает рот, пытаясь избавиться от противной горечи, а затем принимается плескать в лицо ледяной водой, ужасаясь тому, насколько пылающими ощущаются её щёки.       Когда она наконец находит силы выйти, Исо топчется за дверью, бледный и напряжённый. Её брат в это время расхаживает из стороны в сторону с такой скоростью, что Фадиме кажется ещё один круг, и её снова стошнит только от этого мельтешения. — Успокойся, Бурый Медведь, — Эсме мягко кладёт руку ему на предплечье, останавливая. На мгновение Фадиме чувствует молчаливую благодарность; возможно, эта женщина действительно не так уж плоха. — Хватит вести себя так, будто девушка не замужем.       Ладно. Она забирает свои слова обратно. — На что ты намекаешь?! — голос брата взлетает на октаву выше, заставляя её невольно зажмуриться от новой вспышки боли в висках. — Я ни на что не намекаю, просто говорю, что… — Замолчите хоть на секунду! — громко требует Элени, заставляя всех вздрогнуть от неожиданности. В наступившей тишине она замирает, обводя присутствующих тяжёлым взглядом, и только потом — просто потому, что она комок солнечного света в обличии человека, — уже спокойнее добавляет: — Спасибо.       Будь ей не так плохо, Фадиме бы рассмеялась. — Пойдём, — Элени мягко берёт её под руку, направляя в сторону дивана. На кофейном столике перед ним уже раскрыта аптечка. Она помогает ей опуститься на подушки, и у Фадиме нет ни сил, ни желания протестовать. Она просто закрывает глаза, позволяя делать с собой всё, что та сочтёт нужным.       Вскоре она чувствует, как прохладный пластик на мгновение касается её лба, и последовавший за этим продолжительный резкий писк бесконтактного термометра кажется почти оглушительным. — Тридцать восемь и восемь, — Элени хмурится, глядя на дисплей. — Неудивительно, что ты практически горишь.       Она не теряет времени.       Фадиме ощущает её пальцы на своём запястье, а несколькими секундами позже — их же холод на своей шее, слева и справа под челюстью. — Живот болит?       Она лишь слабо качает головой. Не считая дискомфорта из-за недавней тошноты, это, пожалуй, то немногое, что её сейчас не беспокоит. — Открой, пожалуйста, рот, — негромко просит Элени. Она достаёт из аптечки маленький фонарик. Его тонкий луч ненадолго ослепляет даже сквозь сомкнутые веки. — Горло сильно воспалено, — вздыхает она, выключая свет. Убирает фонарик обратно и оборачивается к остальным: — Похоже на обычный вирус.       Серьёзно? После всего, через что она прошла за последнее время? Похищения. Автомобильная авария. Гипотермия и потеря крови. А теперь её сбивает с ног чёртова простуда.       Фадиме фыркает, коротко и хрипло, моментально собирая на себе сразу несколько косых взглядов. — Пойдём, тебе нужно прилечь, — её брат делает шаг вперёд, осторожно опуская ладонь ей на плечо. Его голос звучит предельно мягко. А если Адиль Кочари переходит в свой «мягкий режим», значит, выглядит она и впрямь паршиво. — Мы постелем тебе в твоей комнате.       К собственному удивлению, отказ вырывается у неё прежде, чем она успевает его обдумать. — Спасибо, брат, — она качает головой, однако тут же жалеет об этом, когда движение отзывается новой вспышкой тошноты. — Но мы поедем домой.       Называть «домом» жильё Оруча кажется странным, неправильным. Это слово ощущается на языке чем-то чужеродным, почти предательским по отношению к собственной семье. Но следующая мысль поражает её своей простотой и прямолинейностью, пробиваясь сквозь лихорадочный туман усталости: любое место, где рядом с ней Исо, теперь ощущается именно так.       Застигнутая врасплох этим осознанием, она медленно моргает, глядя на брата. Ей сложно дать определение эмоции, проступившей на его лице. Возможно, виной всему жар, но Фадиме готова поспорить, что в его глазах мелькает одобрение.       Затем, почти инстинктивно, ведомая каким-то внутренним компасом, она ищет Исо и… Ух ты. Между строк его взгляда в этот момент написано так много, что Фадиме не уверена, хватит ли ей года, чтобы всё разобрать. Ей кажется, что в самом верху есть небольшая искра надежды, может, даже радости. Но прежде чем она успевает зацепиться за неё и удержать, она снова угасает, стоит ему осознать собственную открытость.       Если у неё и покалывает в носу, а глаза опасно щиплет, она готова до последнего винить в этом простуду.       К счастью, Гезеп прерывает этот неловкий момент раньше, чем Фадиме успевает сделать или сказать какую-нибудь глупость. — Удачи тебе, парень. Она невыносима в обычный день. Но больная Фадиме? — он демонстративно вздрагивает, с напускным сочувствием похлопывая его по плечу. — Это совершенно другая история.       Фадиме фыркает. — Ты думаешь, что ты очень смешной, не так ли? — угрюмо бормочет она, пытаясь оторвать себя от дивана.       Исо коротко усмехается, глядя на это героическое, но тщетное усилие. — Спасибо за предупреждение, — отзывается он, и в его голосе слышится тень улыбки. — Но я всё же рискну.       Он протягивает ей руку. Его ладонь — большая и надёжная — замирает перед ней, предлагая опору, в которой Фадиме сейчас отчаянно нуждается. Стоит ей вложить свои пальцы в его, как Исо уверенно тянет её вверх, помогая подняться, и придерживает за локоть, когда её предсказуемо ведёт в сторону. — Вот, возьми, — Элени передаёт ему листок, исписанный аккуратным, чётким почерком. — Здесь рекомендации и список лекарств. Следи, чтобы она пила достаточно воды и соблюдала постельный режим. А ты, — она наставительно направляет на неё указательный палец, — даже не думай возражать.       Фадиме с трудом подавляет желание по-детски показать ей язык просто из вредности. — Слушаюсь, госпожа доктор, — Исо кивает, быстро пробегая глазами по ровным строчкам, прежде чем сложить бумагу и убрать её в карман. — Сделаю всё, что в моих силах.       Он поднимает голову как раз в тот момент, когда её брат подходит к ним и осторожно приобнимает её за плечи, на мгновение чуть притягивая к себе. Фадиме, чьё упрямство окончательно капитулировало перед усталостью, лишь слабо прислоняется к его груди, прикрыв глаза. Брат оставляет короткий, ворчливо-нежный поцелуй где-то у неё в волосах, прежде чем серьёзно посмотреть на Исо: — Доверяю её тебе. — Всегда, брат, — просто отвечает он.       Он сжимает её ладонь чуть крепче, и, попрощавшись с остальными, они идут к выходу.

***

      Фадиме плохо помнит обратную дорогу. Кажется, они останавливались у аптеки. По крайней мере, в какой-то момент Исо протянул ей таблетки и бутылку воды, которые она приняла не глядя, чувствуя лишь холод пластика и горький привкус на языке.       Дома она переодевается в пижаму словно в тумане, не до конца осознавая последовательность собственных действий, и кое-как добирается до кровати. Она засыпает, едва её голова касается подушки, и спит несколько часов, просыпаясь, когда солнце начинает клониться к закату, заливая спальню тёплым светом. Открыть глаза трудно, но ещё труднее — дышать. В груди жар и удушающая теснота. Фадиме кашляет, надеясь хоть немного облегчить это давление, но остановиться уже не может. Проходит несколько минут надсадного, лающего кашля, прежде чем лёгкие немного успокаиваются. Она пытается втянуть воздух, но вдох выходит коротким, тяжёлым и совсем не приносит облегчения её дрожащим лёгким.       Её трясёт, ей плохо, и, кажется, она что-то говорит об этом вслух, потому что Исо — она совершенно упустила момент, когда он вошёл в комнату и как долго сидел здесь, наблюдая за ней, — тихо отвечает: — Я знаю.       Фадиме вздрагивает, и он извиняюще поджимает губы, откладывая небольшое полотенце на прикроватную тумбочку рядом с миской воды. — Прости, не хотел тебя пугать. Но Элени сказала следить за температурой и делать компрессы.       У неё нет сил даже на то, чтобы полноценно поднять голову, не говоря уже о том, чтобы спорить. Она снова прикрывает глаза и почти проваливается в дрёму, пока её не вырывает из неё резкий, уже знакомый писк термометра. По тому, как хмурится Исо, глядя на маленький экран, она понимает, что там далеко не идеальные 36,6. — Тридцать восемь и три, — он качает головой и выжимает полотенце, избавляясь от лишней влаги. Замирает на мгновение, глядя на неё с какой-то странной нерешительностью. Затем: — Можешь убрать волосы?       Она пытается смахнуть их с лица, заправить за уши, но движения выходят нескоординированными и жалкими. Исо, тихо вздохнув над её вялыми попытками, аккуратно опускает прохладную ткань ей на лоб. Её кожи он так и не касается.       Фадиме чувствует мимолётный, острый укол разочарования, но в следующую секунду мир снова становится нечётким, очертания комнаты плывут, и она отключается.       Ей снятся странные сны, порой неотличимые от воспоминаний или реальности.       В них она видит Ширин: её заботливые руки ухаживают за ней так же, как семнадцать лет назад, когда она была ещё совсем ребёнком. Она чувствует запах сушёных трав и знакомое, успокаивающее тепло. Ширин помогает ей приподняться, придерживая за плечи, чтобы дать выпить воды; её ладонь на щеке ощущается такой настоящей, живой и осязаемой, что Фадиме хочется прижаться к ней как можно сильнее, впитывая этот контакт всем существом.       Исо тоже здесь, но он постоянно меняется, как отражение в разбитом зеркале. В одну секунду он тот мужчина, которого она, кажется, начала узнавать. Заботливый, верный, порой нелепо смешной и всё ещё бесконечно раздражающий. Но стоит ей моргнуть, как видение рассыпается. Вместо него в дверях замирает послушный сын своей матери. Тот, кто стоял в стороне, пока её ломали, и прятал глаза, становясь молчаливым соучастником. Он то склоняется над ней, не смея коснуться, а его взгляд полнится таким острым, невысказанным волнением, что ей становится трудно дышать. То вдруг черты его лица каменеют, и он снова превращается в того, кого она надеялась навсегда оставить в прошлом.       Затем приходят родители.       За окном уже ночь. Фадиме не видит лица отца, он стоит чуть поодаль, в тени, куда не дотягивается слабый свет прикроватной лампы, но она каждой клеточкой тела уверена в его присутствии. Мама же, напротив, сидит на самом краю кровати, выглядя в точности так, как запечатлелась в её памяти. Она гладит её по голове, привычным и бесконечно ласковым жестом перебирая короткие пряди, словно это всё ещё те длинные косы из детства. И тогда Фадиме ломается. Она рыдает, до боли комкая одеяло, и шепчет извинения, бесконечно прося прощения за то, что не смогла их сохранить.       В какой-то момент грань между бредом и явью окончательно стирается. Она уже не понимает, чья рука сейчас поправляет полотенце на её лбу или чей тихий голос просит её проснуться.       Она беспомощно барахтается в серой зоне, где сновидения перемешиваются с реальностью, и в следующий раз, когда она осознаёт происходящее, Исо снова рядом. Всё вокруг кажется нечётким, словно присыпанным пылью. Он сидит на стуле у её постели, не сводя глаз с её лица. — И какая это… версия тебя на этот раз? — шепчет Фадиме, едва шевеля сухими губами. Она чувствует себя совершенно обессиленной. — Если честно, Исо, я очень устала угадывать.       Исо слегка сводит брови к переносице, выглядя искренне сбитым с толку. Он недолго молчит, кажется, взвешивая — и отметая — несколько вариантов того, что хочет сказать. Наконец он произносит: — Я и в лучшие дни не понимаю тебя. Но сейчас? — он вздыхает, и его голос звучит так, будто он сам не спал целую вечность. — Хотелось бы мне знать, что творится у тебя в голове.       Фадиме фыркает, и этот звук мгновенно переходит в слабый кашель. — Не-а. Поверь, не стоит, — она прикрывает глаза, но тут же снова их распахивает, боясь потерять его из виду. Эта его версия кажется ей куда предпочтительнее той, иной, возвращающейся каждый раз, стоит ей лишь на миг потерять бдительность. — И вообще… перестань. — Перестать что? — Смотреть, — Фадиме с трудом высвобождает руку из-под одеяла и замирает, щурясь и целясь в него указательным пальцем. — Перестань вот так смотреть на меня. Ты ставишь меня в затруднительное положение, — бормочет она, делая слабую, неуклюжую попытку приподняться на подушках. — Если ты очередная моя галлюцинация… плод перегретого мозга, понимаешь? То не будет ничего страшного, если я скажу, что думаю, что ты… ну, «новый ты», — она делает акцент на этих словах, словно пробуя их на вкус, — ты мне нравишься. Знаешь, ты не так уж плох… как для Фуртуна, конечно. Я привыкла к тебе. И я действительно ценю…       Фадиме неопределённо взмахивает рукой, чуть не сбивая стакан с тумбочки. Исо ловит его в последний момент, но она едва замечает это. — Я ценю всё, что ты делаешь. Даже если кажется, что я принимаю это как должное. А ведь ты не обязан, совсем не обязан, и всё же… — её мысль уходит куда-то в сторону, она затихает на полуслове, а потом вдруг вскидывает на него взгляд: — Но если ты настоящий, то своим признанием я поставлю в неловкое положение тебя, в глупое — себя, и вся наша легенда об армейских товарищах может полететь к чертям. Так что нет. Я не собираюсь рассказывать тебе о том, какой здесь, — она неуклюже стучит по виску, едва не попадая себе в глаз, — полный бардак. — Ладно, — Исо смеётся тихим хриплым смехом, выглядя поражённым, и Фадиме думает, что это самый красивый звук в мире. Она решает, что ей стоит как можно чаще смешить настоящего Исо. — Похоже, у тебя всё ещё жар.       Он инстинктивно подаётся вперёд, судя по всему, намереваясь коснуться её лба, но в последний момент резко одёргивает себя. Ладонь замирает в воздухе, застыв в считаных сантиметрах от её лица.       Фадиме хмурится.       Она не может это объяснить, мысли вязнут и путаются, но это расстояние между ними кажется ей в корне неправильным. Недолго думая, она подаётся вперёд, прижимаясь щекой к его прохладной руке. — Приятно, — выдыхает она, прикрывая глаза. И последняя мысль, вспыхнувшая в голове прежде, чем она снова проваливается в забытье: у этой её галлюцинации удивительно реалистичное ошарашенное выражение лица.

***

      После этого Фадиме окончательно теряет счёт времени. Она спит, пьёт воду, глотает лекарства, когда Исо будит её ради них. На предложение поесть она лишь молча качает головой, и он тяжело вздыхает, не споря. Вскоре вода в стакане сменяется чаем, соком и даже лёгким овощным бульоном. Фадиме мельком думает спросить, откуда он взялся, но каждый раз мысль ускользает прежде, чем она успевает её озвучить.       В конце концов ей постепенно становится легче. Силы всё ещё на исходе, и большую часть следующего дня она проводит в постели, дремля в коротких промежутках бодрствования. Но теперь она хотя бы может дойти до душа, не опасаясь, что пол вот-вот уйдёт из-под ног.       В один из таких промежутков она лежит, уткнувшись в подушку, и отвечает на сообщение от Элени. Её хватает всего на несколько минут. Уже на третьем сообщении буквы на экране начинают расплываться, слова теряют смысл, и ей приходится перечитывать одно и то же предложение несколько раз, в то время как веки становятся всё тяжелее и тяжелее. Фадиме моргает — один раз, другой. И когда она снова открывает глаза, ей приходится зажмуриться из-за невыносимого, яркого света.       Она замирает, дезориентированная.       Вокруг простирается бесконечное снежное поле, уходящее за пологие холмы. Солнечные лучи пробиваются сквозь пушистые облака и отражаются от искристой белизны. Фадиме оглядывается, щурясь; местность кажется ей отдалённо знакомой, вызывая липкую, необъяснимую тревогу. Она делает шаг, потом ещё, и её ноги по колено тонут в рыхлом снегу. Она бредёт между редких голых веток, которые, словно костлявые пальцы, цепляются за рукава её тонкой пижамы. Где-то на самых задворках сознания бродит мысль, что ей должно быть чертовски, просто невыносимо холодно, однако она совершенно ничего не ощущает.       Её влечёт вперёд настойчивое, скребущее чувство где-то под рёбрами. Будто между ней и чем-то, скрытым за следующим холмом, пульсирует тонкая, дрожащая нить.       Затем внезапно вспышка цвета заставляет её остановиться. Что-то чужеродное, неправильное, ломающее эту идеальную, стерильную белизну. Взгляд падает вниз, и сердце пропускает удар, прежде чем окончательно рухнуть в бездну.       Кровь. Так много крови.       Почему здесь так много крови?       Густые, ослепительно-яркие пятна, когда-то хранившие тепло, изуродовали блестящую поверхность, провалившись вглубь рваными воронками. Фадиме смотрит на них, не в силах отвести глаза, и паника, холодная и острая, сжимает её горло стальными тисками.       Ей нужно бежать. Она должна быть там, в конце этого пути, прямо сейчас, хотя всё внутри кричит, что она уже опоздала.       И всё же, вопреки этому ледяному знанию, она срывается с места. Пробирается вперёд, с трудом переставляя ноги. Лёгкие горят от усилия, словно она глотает битое стекло, но скорость остаётся мучительно, издевательски низкой. Глаза слезятся, она движется сквозь это сопротивление, теряя последние силы, в то время как ужас захлёстывает её с головой.       Наконец, впереди, сквозь лениво кружащиеся белые хлопья, проступают очертания знакомого красного пикапа. Узнавание бьёт под дых, вышибая остатки кислорода из лёгких. Машина перевёрнута: искорёженный, изуродованный металл наполовину занесён снегом, и в этом есть что-то смертельно окончательное.       Весь её мир сужается до этой груды смятого железа. Фадиме видит, как солнечные лучи равнодушно скользят по битому стеклу, играют на обломках, превращая место катастрофы в жуткую, залитую ослепительным светом инсталляцию. Каким-то непостижимым образом она заранее знает, что откроется её взору за поворотом, но всё равно продолжает идти. Она обходит изувеченный корпус, и тишина вокруг, нарушаемая лишь порывами ветра, становится такой плотной, что в ней тонет даже её собственное прерывистое дыхание.       В нескольких метрах от машины в снегу лежит совершенно неподвижная фигура. Солнце почти издевательски сверкает на светлых, усыпанных снежинками волосах, заставляя их сиять.       Исо. — Нет, нет, нет…       Фадиме даже не замечает, как преодолевает оставшееся расстояние и падает на колени рядом с ним, словно кукла, которой в одно мгновение перерезали все нити. Её руки, тут же испачкавшиеся липким алым, дрожат так сильно, что она никак не может прижать пальцы к его шее. Она отчаянно ищет пульс, тычась в холодную кожу, но лишь беспомощно размазывает кровь. Её светлая пижамная рубашка уже насквозь пропиталась ею.       Это неправильно. Всё было не так. Всё закончилось хорошо. Всё обошлось.       Она прижимает окровавленные ладони к его щекам, гладит по голове, впервые по-настоящему ощущая мягкость его волос, и пытается отдать ему всё своё лихорадочное тепло, но его веки остаются плотно сомкнутыми, а снежинки, оседающие на его ресницах, больше не тают.       Жалкие всхлипы, болезненные и влажные, вырываются из её груди. Она дрожит, захлёбываясь слезами, не понимая, как собственное тело продолжает работать, как жизнь всё ещё пульсирует в её венах, если её сердце лежит сейчас здесь, на снегу, неподвижное и холодное.       Чувство вины когтями впивается в горло, заставляя задыхаться от осознания, что она всё ещё дышит, а он — нет.       Затем она слышит своё имя. — Фадиме, всё в порядке. Ты в порядке, — говорит голос, спокойный и уверенный, и…       Она знает этот голос.       Мир вокруг начинает трескаться и осыпаться, как старая штукатурка. Внутренности скручивает ледяным узлом, она пытается что-то сказать, но вместо слов наружу вырывается лишь надломленный, хриплый звук. — Всё хорошо, — повторяет голос.       Фадиме чувствует, как чья-то ладонь успокаивающе ложится ей на плечо, возвращая из липкого лабиринта кошмара. — Исо, — выдыхает она.       Это имя, это ощущение — тёплое, устойчивое присутствие мужа — обрушивается на неё сокрушительной волной облегчения, словно мир вдруг становится на место. Она отчаянно подаётся вперёд, обеими руками вцепляясь в ткань его мягкого свитера. Хватает его так сильно, будто боится, что он растворится в воздухе, стоит ей ослабить хватку. Её трясёт крупной, неуправляемой дрожью, и это уже не имеет ничего общего с лихорадкой. Это чистый, незамутненный ужас осознания того, как чудовищно всё могло закончиться. — Спасибо, что ты есть, — срывается с её губ прежде, чем она успевает поставить фильтр между сердцем и разумом, и тут же утыкается ему в грудь, заглушая всхлипы в складках одежды. Она знает, что позже обязательно убедит себя, что эта искренность была лишь побочным эффектом болезни, уязвимостью из-за обессилившей её простуды. А пока просто позволяет себе утонуть в его тепле, впервые за долгое время перестав бороться.       Исо на мгновение замирает от неожиданности, но уже в следующую секунду его руки смыкаются на её спине, заключая в кольцо, которое кажется Фадиме единственным безопасным местом во всей вселенной. — Всё закончилось. Прошло, всё прошло, — шепчет он, мерно и едва заметно покачиваясь, словно пытаясь убаюкать её, как ребёнка.       Она ничего не отвечает, лишь сильнее прижимается к нему и просто дышит, пока внутри следом за облегчением медленно поднимается холодная решимость. Фадиме почти ненавидит себя за то, что была так слепа, за то, что так долго позволяла теням прошлого заслонять то, что действительно важно. Если бы то, что она видела, оказалось реальностью, если бы… — Тебе следует наказать Эйюфана, — вдруг говорит она, не разрывая объятий. Голос звучит глухо, придушенно, но в нём ни намёка на сомнение.       Она чувствует, как спина Исо под её ладонями заметно напрягается. — Почему ты говоришь об этом сейчас?       Фадиме делает глубокий, судорожный вдох, вдыхая его запах.       «Потому что я узнала, каково это — потерять тебя, и это, чёрт возьми, сломало меня», — не произносит она. — Потому что мне жаль, что я не сказала этого раньше. Прости.       Исо молчит несколько долгих секунд, его дыхание щекочет её висок. Наконец он спрашивает: — Ты уверена? Он — твоё детство.       Она закрывает глаза. Перед внутренним взором всё ещё стоит перевёрнутый пикап и светлые волосы на окровавленном снегу. Пусть Эйюфан был её прошлым, её детством, однако теперь он представляет угрозу для настоящего. Для будущего, которое кажется странным и неправильным без того, чью жизнь он пытался забрать. — Это больше не имеет значения. Я выросла, — просто говорит она. И, помедлив, добавляет: — Рядом с тобой.       Ответа не следует. Вместо этого его руки смыкаются вокруг неё чуть сильнее, и Фадиме, окончательно вымотанная — как физически, так и эмоционально — позволяет себе полностью обмякнуть, прижимаясь щекой к его груди. Там, за слоями ткани, она слушает ровный, сильный стук его сердца. Доказательство того, что он здесь. Что он дышит. Что они оба всё ещё живы. И до тех пор, пока их сердца бьются в этом едином, живом ритме, она верит: всё ещё можно исправить.