Часть 4

Так красиво. Твои слезы льются, как ураган, но я буду поддерживать тебя, несмотря на боль.

Ты наполняешь меня эмоциями. Я ношу твои шрамы, как драгоценности.

      В гостиной царит полумрак. Ни единого шороха. Луна заглядывает сквозь щели заколоченного досками окна. Лучи холодного светило озаряют пыль, что кружит в замедленном танце и останавливает, кажется, само время.       Под диваном паук плетет сеть — будущую ловушку для своих жертв. Серебристые, почти невидимые нити штрихами стремятся к центру паутины. Они скрещиваются между собой движениями тонких лапок паука, образуя круглый каркас. Пылинки оседают на сотканные нити, придавая паутине отблеск.       Кейтлин засматривается за работой хищника и подмечает параллель с действиями похитителя. Стремление едино — поймать добычу в сеть, а перед трапезой насладиться зрелищем, как она старается обрести былую свободу.       В конечностях покалывает. Девушка шевелит пальцами, чтобы оставшаяся в организме кровь не застаивалась. Прочные наручники врезаются в кожу, рана на шее нарывает. Пустота водоворотом засасывает Кейтлин вовнутрь, будто поглощая.       Никто до Леона не посягал на ее личные границы, не лишал выбора, с кем вступить в первую близость. Не спрашивая согласия, не чувствуя ответной взаимности, он растоптал ее святилище.       Закрывается дверь. Кейтлин не представляет, откуда выходит мужчина и не знает расположение комнат в доме. Мир ограничился только этим местом.       От вдоха залетает пыль. С кашлем девушка отводит взгляд от дивана. Глаза закрываются. От усталости невыносимо хочется спать, веки опускаются, предлагая временно избавиться от кошмара. Так было раньше. Теперь она сомневается, что удастся прогуляться во сне по удивительным мирам.       Он возомнил себя правителем ее жизни.       По своему усмотрению устанавливает распорядок дня: в какое время питаться, когда подмываться. Любые просьбы заведомо отклоняются и воспринимаются попыткой к бегству. Ей говорили, что не бывает безвыходных ситуаций. Просто людям свойственно верить в наступление негативного исхода, чем цепляться за надежду.       Решение сдаться равноценно принятию смерти души. Телесная оболочка продолжит существовать, над которой можно будет издеваться, пока она еще дышит, пока исполняет базовые функции и приносит пользу. Когда ничего не останется, она будет выброшена.       Слышны его шаги. Их можно безошибочно определить. Лежа, Кейтлин отползает от дивана и хочет забиться в темном углу, где мужчина не сумеет найти ее. Глупо, по-детски наивно.       Зажигается свет. В гостиной показывается Леон. Глядя на него, девушка никак не избавляется от мысли, насколько они разные люди. И это, очевидно, стало причиной, почему выбор пал именно на слабое существо.       Он одет только в спортивные штаны. С волос капает вода после принятия душа — себе не отказал в удовлетворении смыть последствия, когда она связанная валяется на грязном ковре. С мусором обращаются доброе. Это меньшее, что Кейтлин в общем-то волнует.       Она готова отказаться от еды, от шампуней с гелями для душа. Готова отказаться от прежнего комфорта: от посещений кинотеатров, кафе, ресторанов, прогулок по парку, вечеринок с друзьями; от телефонов, компьютеров, прочей электроники и бытовой техники. Абсолютно от всего, лишь бы вернуться домой.       Вернуться к родным. С ними отсутствие всех этих благ не будут важны. Тем более, в наступающем мире зомби апокалипсиса.       — Зачем вы похитили меня? — в миллион первый раз спрашивает она.       Ей нужно услышать это от него; нужно увидеть хотя бы ответ в глазах, но они выражают только туманное, давящее на сердце безмолвие.       — Скажите что-нибудь.       Он не выглядит, как маргинальная личность, которая одевается в лохмотья, не моется, не работает и несет бессвязную речь. С уровнем интеллекта всё в порядке. Чужая душа — потемки. Поэтому Кейтлин продолжает попытки выйти на контакт с мужчиной. Разговорить его и в процессе выяснить, что послужило причиной похищения.       — Пей, — подставляет Леон ей к лицу горсть лекарств.       — Что это?       — Обезболивающие и слабительное.       На пояснении девушка теряется. Только запивая таблетки, она давится водой с привкусом слез. Проявление даже такой заботы от насильника вызывает благодарность, но на его лице не дрогает ни один мускул. За внешней черствостью не скрывается милосердие.       Огрубевшие пальцы выливают из бутылочки перекись водорода на стерильно белую ткань и обеззараживают место укуса на шее. От прикосновения тело пронзает ослепительной болью. Мужчина смывает средством засохшую кровь, изводя пленницу молчанием. В жестах нет ласки, во взгляде нет сострадания, а душа не мечется от чувства сожаления.       Из ячейки блистера он извлекает продолговатую свечу для заживления нарывов. Со связанными руками Кейтлин не в состоянии обеспечивать себя и на это не требуются слова. Ее жизнь полностью в его распоряжении, что накладывает на похитителя обязанности так или иначе заботиться о пленнице, что он вовсе не обязан делать.       Наличие травм и инфекций без осмотра докторов не установить, но первую помощь Леон решил оказать. Кейтлин полагает, что таким образом похитителю интересны собственные удобства. Для осуществления садистских наклонностей ему подходит цельная игрушка.       — Развяжите руки. Пожалуйста.       Не слушая, он кладет ладонь ей на бедро и заставляет повернуться.       — Позвольте самой…       Уже можно было бы не стыдиться. Ей противна сама мысль о касаний его рук, испачканных в крови не только зомби. В страхе тело снова реагирует дрожью, отвергая чужое вмешательство. Не слушая тихие, еле внятные мольбы, мужчина отодвигает ее ягодицу и перед ним предстает то, что Кейтлин хотела бы скрыть навсегда.       Он вводит свечу в отверстие заднего прохода. Кожа вокруг воспалена. Девушка поджимает губы, силясь не закричать, и перестает дышать, пока свеча полностью не вставляется внутрь нее.       На рваную рану на плече Леон накладывает пластырь. Исходя из его оценки можно сделать вывод, что укус был не достаточно глубоким, чтобы рану пришлось зашивать. Базовых манипуляций недостаточно, Кейтлин понимает это, и опасается, что без должной помощи скорее умрет от заражения крови, чем от прямых действий самого похитителя.       В любом случае, виновник известен.       Она подтягивает колени к груди и закрывает глаза, всяко отгораживаясь от него. Связанные руки за спиной не способны прикрыть наготу, давая сигнал о крайней степени уязвимости. Строптивость на сегодня укрощена.       — Ты всё уяснила?       Подсознание кричит: «Катитесь к черту!».       Протест вспыхивает в глазах тлеющим огоньком. Он дотрагивается до ее губ и в тот же миг Кейтлин порывается укусить его. На боль не отвечают болью, но желание отомстить непреодолимое, ведь злость сильнее остальных чувств придает сил.       Правильно ли уподобляться монстру?       Большой палец проходится по ее губам и надавливает, приказывая открыться. Взаимность — не тот ответ, который похититель ожидает от пленницы. Она в постоянной доступности, ничем не способна дать отпор. Вся ее суть велит не слушаться, делать всё наперекор. Не прекращать бороться.       Поможет ли это вернуться к родным?       «Уступи ему», — советует Кейтлин самой себе подавить внутренний протест.       Он проскальзывает в рот до основания фаланги. Дабы угодить, девушка смыкает губы вокруг пальца. Взгляда избегает. Ни удара, ни угрозы — шаг в верном направлении. Ее дыхание прерывается, а от перенапряжения глаза заволакивает мрак. Покорность, как и сопротивление приносит осязаемую боль.       О том, что творится на душе, она старается не думать. Мысли о прошлой жизни помогают абстрагироваться. Помогают оставаться в живых и не искать способы покончить со всем.       — Ты всё уяснила?       Палец достигает гланд. Кейтлин жалобно стонет и со слезами мычит:       — Да.       Мужчина оставляет ее рот, чтобы взять с дивана принесенный конверт. Под затравленным взглядом карих глаз он достает оттуда содержимое. Это оказывается стопка фотографий. Один за другим снимком он раскладывает на полу. В растерянности Кейтлин смотрит на фото и узнает местность, где они были сделаны.       — Мой дом…       На десятках снимков запечатлен гараж, газон с качелями, собака за игрой с мячиком, вся семья на прогулке, отдельно с друзьями; уход из дома в восемь утра на учебу, возвращение к вечеру. Непрерывная слежка.       Вся ее жизнь.       — Зачем вы…       Он услужливо указывает сначала на одно место, куда Кейтлин должна обратить внимание, затем на следующее и так по каждому снимку. Волосы на загривке Кейтлин встают дыбом. Дрожа всем телом, она подползает к самому ближайшему фото.       — Генри? Наверное, совпадение, что он…       По снисходительному взгляду мужчины становится понятно, что систематическое явление не может быть случайностью. Это закономерность, но из лучших побуждений. Друзья на то и существуют, чтобы проявлять участливость. Кейтлин не перестает разглядывает фото, отмечая скрытое присутствие своего друга.       — Бдительность не бывает лишней.       — Ваше поколение теперь так называет сталкинг?       — Он бы не… Генри не такой.       — А каким он был? — слышится в голосе Леона издевательская насмешка.       — Вы заперли его в темнице?       — Что из себя представлял твой друг, Кейтлин?       — Вы тоже следили за мной. Это ничего не доказывает, — отшвыривает она носом фото, оправдывая друга. — Выберусь отсюда и спрошу обо всём у него. Я доверяю ему, а вам нет. Я не знаю вас.       Их взгляды пересекаются. Голубые глаза полуобращенного в зомби человека пронзают Кейтлин разрядом тока — тело напоминает о недавних истязаниях. Он дразнит наивную пленницу, покручивая скрытый снимок между двух пальцев. Козырь выкладывают в последнюю очередь, когда заканчиваются улики без доказательств.       — Мне всё равно. Генри мой друг.       — Поэтому он имел полное право ходить за тобой по пятам? Рыться в личных вещах.       — Может, Генри стеснялся спросить о чем-то, — не меняет девушка своей позиции в защиту друга. — Он никогда ничего плохого мне не сделал.       — И?       — Вы похитили его? Скажите правду.       Леон кладет перед ней последний снимок, который отличается от общей концепции. Это не ее дом, не школа и никакое бы то ни было другое место.       — Нет…       Мозг одномоментно отрицает содержимое, воспринимая изображение подделкой; умелым монтажом и попыткой запугать, удерживая фантомными цепями, выкованными из страха. Кейтлин качает головой, не веря в увиденное.       — Нет.       — Что «нет»?       — Вы лжете.       — Его труп закопан во дворе, — собирает Леон разбросанные фото и убирает в конверт. Оставляет на виду единственный снимок — ее обезглавленного друга. Перед отсечением его пытали, что подтверждают множественные травмы в неестественно изогнутых пальцах на руках, порезах до плеч и простреленных глазах. Вместо них зияют кровавые дырки. Разрывные пули пробили голову насквозь. Тело изуродовано до такой степени, что человека едва можно опознать.       Но Кейтлин узнает его.       — Что вы наделали… Боже, как вы могли? Сделать такое с живым человеком, — вжимает она голову в плечи, забывая от увиденного о ране на шее, и вскрикивает. — Генри, Генри, Генри. Вы играете со мной. Это всё неправда! Нет. Он жив. Скажите, что он жив. Я ведь пообещала слушаться вас.       — Ты не в сказке живешь, Кейтлин.       — Прошу вас, перестаньте. Хватит, — качает она головой. Уши не заткнуть. В ее идеальной мире не происходило ничего страшного до встречи с похитителем.       — Труп недалеко.       «В перерывах между выполнением домашнего задания девушка отвлекается на прослушивание музыки и записи в личном дневнике. Сосредоточиться на учебниках мешает всплывающий образ высокого парня. Чтобы избавиться от навязчивых мыслей, она торопится записать мысли.       «Сегодня Флинт отличился на тренировочном матче по баскетболу перед основной игрой», — выводит она тонкими линиями перьевой ручкой, подаренной подругой по случаю наступления выпускного класса.       Джо было известно о ее пристрастии к ведению различных записей. Иногда на это уходит весь вечер. Ящики стола забиты тетрадями нужной и совсем бесполезной информацией. Процесс записи от руки стал для нее отличным способом медитации.       «Он был так рад победе», — дописывает Кейтлин предложение и прикусывает колпачок ручки. Томление, накопленное за целый день, отзывается внизу живота. Сдерживаясь от самоудовлетворения, она переключается на занесение новое записи в дневник: — «Почему девчонки толпами не вешаются на него? Не парень, а мечта. Вполне сбыточная, реальная мечта. Видят, что спорт для него важнее отношений? Я тоже в пролете», — ставит девушка точку и переводит взгляд на окно. — Вот так во вселенной получается: ты хочешь, но тебя не хотят или тебя хотят, но ты не хочешь… — произносит она вслух.       «Как бы хотелось оказаться с ним под душем, ощущать жар всего тела после тренировки», — сильнее прикусывает Кейтлин колпачок, пока не сводит челюсть. Возбуждение становится непреодолимым. Чертыхаясь, она убирает дневник под стопку учебников и направляется в ванную комнату.       Из столовой на первом этаже слышны голоса родителей. Под шум воды девушка полностью раздевается.       — Знал бы ты, Флинт, какие вызываешь у меня чувства… и желания, — садится ее голос от волнения и переходит на хрип. — Наверное, если бы ты узнал меня получше, то не захотел бы даже близко подходить. Мы слишком разные. Все хранят скелеты в шкафу… — закрывает Кейтлин глаза и прислоняется спиной к бортику ванной. Рука опускается под воду. Медленными движениями ее пальцы кружат по клитору, воображая себя внутри наполненной. — Я бы отдала тебе свою невинность…»       — Долго?       — Что именно?       — Долго вы следили за мной? — приподнимается Кейтлин и шипит от резкой боли. Шейный бандаж был бы кстати.       Укус заживет, но вечным напоминанием останется на теле шрам. Отвращение комом скапливается в горле, мешая заговорить. Сглатывая, она отводит взгляд. Слезы не утереть. Видел однажды, дальше прятать — позволить крепости духа иллюзорно главенствовать. Это самообман.       У нее здесь нет права выбора, права голоса. Нет даже клочка одежды, чтобы снаружи прикрыть унизительность положения по отношению к доминирующей фигуре.       Без мотивов конкретно этот человек не стал бы никого похищать. Кейтлин хоть и испытывает неприязнь к нему, но ей важно выяснить, что она такого особенного сделала, раз он выбрал ее своей жертвой. Именно ее.       — Разве я многого прошу? Поговорите со мной. Нет, не уходите! — вырывается у нее чисто подсознательно.       Он буравит ее тяжелым взглядом — размышляет, словно испытывая внутренний конфликт: часть его стремится заговорить с первым человеком после полугодового отсутствия коммуникаций, а с другой — для нее всё сказанное не будет уже ничего значить. Прошлое не вернуть и не переписать. Что было, то случилось. От этой истины Кейтлин тянет бросаться на стены.       — Зачем вы убили его? — меняет Кейтлин тему, уповая на попадание в нужное русло разговора. Маньякам, как правило, нравится болтать о своих преступлениях.       — Он был плохим человеком.       — В чем он провинился? Да, следил за мной, но…       — Но ты ждала, когда он перейдет к действиям?       — Что?       Она вспоминает про свой дневник, где поделилась сном, которому предшествовали полуночные фантазии о спасении от Флинта в роли того еще плохого парня. Это произошло всего раз, но Кейтлин оставила запись на память. Для нее всё воспринималось безобидной игрой. Страха не было во время погони. Она чувствовала нечто иное — неизведанно-запретное, что не с каждым в жизни происходит.       Сон давно забылся.       — Генри мой друг. Был им, — вскидывает девушка голову и выдыхает, подавляя рвущийся поток слез. — Вы похитители меня. Добились своего, верно? Зачем тогда убили Генри?       — Есть такое понятие — предусмотрительность. Для твоего поколения это несвойственно.       — Гнобите некчомную молодежь? А кем вы были в моем возрасте? Примерным мальчиком? — нарывается Кейтлин, чувствуя наступление действия обезболивающих. В дополнение к побочным не прописанным эффектом прибавляется дерзость.       — Ты просила снять ограничители.       — Да…       Под красноречивое молчание Леон скрывается в недрах ветхого дома. Свет гаснет. С предположением, что похититель при любом раскладе не снял бы стяжки, она укладывается спать на ковре и умоляет высшие силы, чтобы ей не явился во сне восставший из мертвых друг.