Часть 9. Новая реальность

Пусан — Сеул — Нью-Йорк Ты проснулась от того, что кто-то гладил твои волосы. Это было так знакомо и так давно не случалось, что ты не сразу открыла глаза. Боялась, что это сон. Что если посмотреть — он исчезнет, растворится в утреннем свете, оставив тебя одну с мокрой подушкой и разбитым сердцем. Но рука была тёплой. Настоящей. Пальцы медленно перебирали пряди, касались виска, спускались к щеке. — Я знаю, что ты не спишь, — раздался его голос. Низкий, чуть хриплый со сна, такой родной, что у тебя защипало в носу. Ты открыла глаза. Он лежал рядом на боку, подперев голову рукой, и смотрел на тебя. Свет падал на его лицо, делая его почти нереальным — золотистая кожа, тёмные ресницы, лёгкая улыбка в уголках губ. Он был здесь. В твоей маленькой комнате, на твоей узкой кровати, в твоей жизни. — Ты смотрел на меня, пока я спала? — спросила ты сонным голосом. — Любовался, — поправил он. — Это одно и то же. — Нет, — он провёл большим пальцем по твоей скуле. — Смотреть можно на что угодно. Любоваться — только на то, что дорого. Ты прикрыла глаза, чтобы слёзы не потекли. Утро, только проснулась — а он уже заставляет тебя плакать. — Не надо, — прошептала ты. — Не надо меня трогать. Я ещё не верю, что это реально. — Тогда я буду трогать, пока не поверишь, — он наклонился и поцеловал твой лоб, потом переносицу, потом кончик носа, потом — губы. Поцелуй был нежным, почти невесомым. Не требовательным, не голодным — спрашивающим. Ты здесь? Ты со мной? Ты позволишь мне остаться? Ты ответила. Приподнялась на локте, обвила его шею руками, прижалась всем телом. Он выдохнул в твои губы — облегчённо, как человек, который нёс тяжёлый груз и наконец поставил его на землю. — Я люблю тебя, — сказал он, отрываясь, чтобы перевести дыхание. — Я люблю тебя, и я больше никогда тебя не отпущу. — Даже если я попрошу? — Даже если ты попросишь, — он покачал головой. — В следующий раз я привяжу тебя к батарее. Ты рассмеялась — первый раз за три недели. Смех вышел хриплым, надломленным, похожим на всхлип. — В моей пуса́нской квартире нет батарей. — Тогда привяжу к себе, — он поцеловал твои пальцы. — Будешь ходить за мной хвостиком. — Ты пожалеешь, — ты шмыгнула носом. — Я капризная. — Я уже пожалел, — он улыбнулся. — Что не сделал этого раньше. Вы лежали в кровати ещё час. Не говорили ни о чём важном — просто болтали, как раньше. Он рассказывал, как искал тебя, как объехал пол-Сеула, как сидел в машине у твоего старого дома и смотрел на чужие окна. — Я думал, ты уехала за границу, — признался он. — Или в другой город. Или вообще исчезла навсегда. — Я и исчезла, — ты провела пальцем по его родинке под губой. — Навсегда. А потом ты появился. — Потому что я без тебя не могу, — сказал он просто. — Как без воздуха. Как без воды. Я пробовал — не получается. — Чонгук, — ты посмотрела на него. — А что теперь? Что будет с твоей компанией? С твоим отцом? С Хёрин? Он вздохнул, откинулся на подушку, уставился в потолок. — С компанией — ничего. Я продал свою долю. Точнее, обменял на выход. Мой отец теперь единоличный владелец. Он доволен — всегда хотел управлять сам. Хёрин… она уехала в Европу. Говорят, нашла себе какого-то аристократа. Не знаю, не проверял. — Ты всё бросил, — прошептала ты. — Ради меня. — Я всё приобрёл, — он повернул голову, посмотрел на тебя. — Ради нас. — А что теперь? Чем ты будешь заниматься? — У меня есть план, — он приподнялся, сел на кровати, обхватив колени руками. — Помнишь, я говорил про Нью-Йорк? — Помню. — Я уже купил квартиру. Маленькую, в Бруклине. С видом на Манхэттен. И я открываю там свой продюсерский центр. Не лейбл, не корпорацию — маленькую студию, где буду работать с теми, кто мне интересен. — А деньги? — ты села рядом, натянув одеяло до подбородка. — У меня есть сбережения, — он усмехнулся. — Несколько лет я откладывал на чёрный день. Не знал, что чёрный день окажется таким светлым. — Я не чёрный день. — Ты — мой белый день, — он поцеловал её в висок. — Моя белая ночь. Мой белый год. — Ты в ударе сегодня, — ты улыбнулась. — Столько комплиментов с утра. — Я копил три недели, — он взял её за руку. — Соён, я хочу, чтобы ты поехала со мной. В Нью-Йорк. Насовсем. Ты замерла. — Что? — Я хочу, чтобы ты была рядом. Не на расстоянии, не на связи — рядом. Каждый день. Я хочу, чтобы мы жили вместе, работали вместе, просыпались и засыпали вместе. Я хочу, чтобы ты была моим партнёром — в бизнесе и в жизни. — Но у меня нет работы, — растерянно сказала ты. — Нет визы, нет денег, нет… — Всё будет, — перебил он. — Я всё организую. Ты будешь моим креативным директором. Я знаю, ты гений. Американцам понравится твой стиль, твой подход, твоя энергия. Мы построим что-то новое. С нуля. Вместе. Ты смотрела на него и не верила своим ушам. — Ты серьёзно? — Я уже купил билеты, — он достал из кармана джинсов, висевших на стуле, два посадочных талона. — На среду. — На среду? — ты схватила талоны, посмотрела на дату. — Послезавтра?! — Я не люблю ждать, — он пожал плечами. — Чем дольше ждать, тем больше шансов, что что-то пойдёт не так. — Чонгук! — ты ударила его подушкой. — Ты не мог предупредить?! — Предупредил бы — ты бы начала думать, сомневаться, искать отговорки. А так — времени нет. Надо собираться. — Ты невыносим, — сказала ты, но внутри всё пело. — Ты это уже говорила, — он улыбнулся. — И, кажется, даже жаловалась подруге. — Я пожалуюсь ещё раз. Ты невыносим. — Но ты меня любишь. — Люблю, — призналась ты, и слёзы снова потекли. — Чёрт, почему я всё время плачу? — Потому что ты счастлива, — он стёр слёзы пальцами. — И я тоже. До среды оставался один день. Ты не знала, что делать — радоваться, паниковать, плакать или смеяться. Ты делала всё сразу, на ходу, собирая чемодан, звоня матери, отменяя какие-то несуществующие планы. Мать отнеслась к новости спокойнее, чем ты ожидала. Она сидела на кухне, пила чай и смотрела, как ты мечешься по квартире. — Ты его любишь? — спросила она. — Да, — ты остановилась. — Очень. — Он тебя любит? — Говорит, что да. — А ты веришь? Ты задумалась. Вспомнила его глаза сегодня утром, его руки, его голос, когда он говорил «я без тебя не могу». — Верю, — сказала ты. — Впервые в жизни — верю. — Тогда поезжай, — мать улыбнулась. — А мы тут без тебя как-нибудь справимся. — Мам, я буду приезжать. И ты приезжай к нам. — В Нью-Йорк? — она рассмеялась. — Я же по-английски ни слова. — Мы будем твоими переводчиками. Мать помолчала, потом встала, подошла, обняла. — Я хочу, чтобы ты была счастлива, дочка. Если он делает тебя счастливой — езжай. Если нет — возвращайся. Я всегда буду здесь. Ты разревелась в мамином плече, как маленькая. — Я буду скучать, — прошептала ты. — А я буду гордиться, — ответила мать. — Это важнее. Вечером приехал Чонгук. Он снял себе гостиницу в Пусане — сказал, что не хочет стеснять твою мать, хотя та уже приготовила для него диван. Вы сидели на балконе, смотрели на море, пили вино. — Как ты думаешь, у нас получится? — спросила ты. — В смысле? — Новая жизнь. Нью-Йорк. Работа. Мы. Он повернулся к тебе, взял за руку. — Соён, мы пережили скандалы, угрозы, расставание. Мы пережили твой уход и моё сумасшествие. Если мы это пережили — мы всё переживём. — А если нет? Если в Нью-Йорке будет сложно? Если я не найду себя? Если мы поссоримся? — Тогда мы помиримся, — он поднял её руку к губам, поцеловал. — Мы будем ссориться, мириться, ругаться из-за немытой посуды, спорить, какой фильм смотреть, и каждый вечер засыпать в обнимку. Как все нормальные пары. — Мы никогда не будем нормальной парой, — ты покачала головой. — Ты — бывший директор крупной компании. Я — твоя бывшая подчинённая. За нами хвост из сплетен, скандалов и заголовков. — И плевать, — он пожал плечами. — В Нью-Йорке никому нет дела до корейских сплетен. Мы начнём с нуля. Никто не будет знать, кто мы. Только то, что мы покажем. — И что мы покажем? — Что мы любим друг друга, — просто сказал он. — Этого достаточно. В среду утром вы летели в Сеул, а оттуда — в Нью-Йорк. Ты смотрела в иллюминатор, как тает береговая линия Кореи, и чувствовала, как внутри отпускает что-то, что сжимало твою грудь последние три недели. Чонгук сидел рядом, держал тебя за руку, и молчал. Вы оба молчали. Слова были не нужны. — Чонгук, — сказала ты, когда самолёт набрал высоту. — Ммм? — Спасибо, что не сдался. Он повернулся к тебе, и в его глазах была такая нежность, что ты снова захотела плакать. — Спасибо, что не ушла насовсем, — ответил он. — Я бы не пережил. — Ты сильный. — Только когда ты рядом. Нью-Йорк встретил их дождём. Мелким, противным, осенним. Ты стояла в аэропорту имени Кеннеди, сжимая руку Чонгука, и чувствовала себя маленькой, потерянной и одновременно — невероятно свободной. — Ты замёрзла? — спросил он, замечая, как ты дрожишь. — Немного. Он снял свою куртку, накинул тебе на плечи. Ту самую, чёрную, пахнущую горьким апельсином и кожей. — Теперь ты согреешься. — Тебе не холодно? — Мне тепло, — он обнял её, прижал к себе. — Потому что ты рядом. Вы вышли из здания, сели в такси и поехали в Бруклин. По дороге ты смотрела на город — незнакомый, огромный, шумный — и не верила, что теперь он станет твоим домом. — Тебе нравится? — спросил Чонгук. — Пока не знаю, — честно ответила ты. — Он слишком большой. — Он станет маленьким, — пообещал он. — Когда мы заполним его собой. Квартира оказалась маленькой. Не пентхаус, не люкс — обычная двушка в старом доме, с высокими потолками, кирпичными стенами и огромными окнами. Вид на Манхэттен — далёкий, подсвеченный тысячами огней. — Тут ремонт нужен, — сказала ты, оглядываясь. — Да, — согласился он. — Я хочу, чтобы мы сделали его вместе. Сами. Выбрали краску, мебель, шторы. — Ты умеешь выбирать шторы? — Нет, — он улыбнулся. — Но научусь. Ты прошла по комнатам. Маленькая спальня, крошечная кухня, гостиная с диваном, который, вероятно, достался от прошлых жильцов. — Здесь мало места для короля, — сказала ты. — Здесь много места для человека, — ответил он. — А я устал быть королём. Он подошёл, обнял со спины, положил подбородок на твоё плечо. — Нравится? — Да, — ты положила свои руки поверх его. — Очень. — Правда? — Правда, — ты повернулась к нему. — Потому что здесь мы. А больше ничего не нужно. Он поцеловал её. Долго, сладко, как тогда, в Пусане, как в первый раз. — Добро пожаловать домой, Соён, — сказал он. — Добро пожаловать домой, Чонгук, — ответила она. Две недели спустя. Ты просыпалась в этой квартире каждое утро, и каждый раз удивлялась, что это не сон. Вы красили стены вместе — в тёплый серый цвет, который выбрала ты. Он ругался, когда краска капала на пол, ты смеялась и мазала ему нос кисточкой. — Ты ужасна, — говорил он, пытаясь стереть краску. — Ты сам меня выбрал, — отвечала ты. Он выбирал мебель — простую, деревянную, не похожую на ту, роскошную, что была в его сеульском пентхаусе. Ты выбирала посуду — разноцветную, с трещинками, handmade с бруклинской ярмарки. — Ты уверена, что нам нужны эти кружки? — сомневался он, глядя на кривые рисунки. — Они с душой, — настаивала ты. — У них нет души, они глиняные. — У всего есть душа, если любишь. Он замолчал, посмотрел на неё, потом на кружки. — Хорошо, — сказал он. — Пусть будут. Ты рассмеялась, обняла его. — Ты меня балуешь. — Ты меня меняешь, — ответил он. — В лучшую сторону. Через месяц ты начала работать. Чонгук открыл студию в Сохо — маленькое помещение с большими окнами, где пахло кофе и свежей краской. Ты пришла туда в первый день и поняла, что это твоё место. — Ты будешь здесь сидеть, — он показал на стол у окна. — Твой компьютер, твои блокноты, твои идеи. — А ты? — Я буду здесь, — он показал на соседнюю комнату. — Барабаны, микрофоны, пульт. Я буду создавать музыку. Ты — создавать образы. Вместе мы будем создавать истории. — Это похоже на мечту, — сказала ты. — Мечты сбываются, — он поцеловал её. — Если не бояться. Первые клиенты пришли через два месяца. Маленькие группы, независимые артисты, те, кто не мог позволить себе большие лейблы, но хотел звучать достойно. Чонгук работал с ними как продюсер — часами, до хрипоты, до седьмого пота. Ты делала для них обложки, клипы, концепции. — Ты гений, — сказал он однажды вечером, глядя на твои эскизы. — Я всегда это знал. — А я знала, что ты гениальный продюсер, — ответила ты. — Даже когда ты был директором. — Я был плохим директором. — Ты был хорошим, — ты покачала головой. — Просто не своим. — А теперь — свой? — Теперь — свой, — ты обняла его. — И я горжусь тобой. В Нью-Йорке никто не знал, кто они. Им не нужны были рестораны с панорамными окнами и столики, забронированные на месяц вперёд. Они ходили в обычные кафе, ели пиццу на ходу, пили кофе из бумажных стаканчиков. Они гуляли по Бруклинскому мосту, смотрели на статую Свободы, терялись в толпе и находили друг друга. — Ты счастлива? — спросил он однажды, когда они сидели на крыше своего дома, пили вино и смотрели на закат. — Да, — ответила ты, прижимаясь к нему плечом. — А ты? — Я никогда не был так счастлив, — признался он. — Даже не знал, что так бывает. — Что именно? — Что можно просто быть. Не бороться, не доказывать, не завоёвывать. Просто быть. С тобой. Ты поцеловала его в щёку. — Ты заслужил это. — Нет, — он покачал головой. — Я ничего не заслужил. Мне просто повезло. — Это не везение, — ты взяла его лицо в ладони. — Это выбор. Я выбрала тебя. Ты выбрал меня. Мы оба выбрали любовь, а не страх. — И что дальше? — Дальше — жизнь, — ты улыбнулась. — Долгая, счастливая, с кучей ошибок и примирений. Но вместе. — Обещаешь? — Обещаю, — ты поцеловала его. А внизу горел Нью-Йорк. Миллионы огней, миллионы жизней. И одна из них — их — была самой яркой. Три месяца спустя. Ты сидела в студии, работала над обложкой для нового альбома, когда зазвонил телефон. Незнакомый номер. — Алло? — Соён-сси? — голос был знакомым, но ты не могла понять, чей. — Да, слушаю. — Это Кан Джиён. Бывший ассистент Чон Чонгука. Ты замерла. — Что-то случилось? — Нет, ничего страшного, — голос Джиён был тихим, будто она боялась, что кто-то услышит. — Я просто хотела… извиниться. — За что? — За то, что не остановила Хёрин, — Джиён вздохнула. — Я знала, что она планирует. Я видела, как она сливает информацию в прессу. Но я молчала. Потому что… я завидовала тебе. Ты молчала. — Я была влюблена в него, — продолжала Джиён. — Годами. Думала, что если она уйдёт, он обратит на меня внимание. Но он никогда не смотрел на меня. Только на тебя. А я… я помогла ей разрушить ваши отношения. — Зачем ты мне это говоришь? — спросила ты. — Потому что я увольняюсь, — сказала Джиён. — И перед уходом хочу облегчить совесть. Прости меня, Соён-сси. Ты не заслужила того, что с тобой сделали. Ты смотрела на огни Манхэттена за окном и не знала, что ответить. — Я принимаю твои извинения, — сказала ты наконец. — Но не могу их забыть. — Я и не прошу забыть, — ответила Джиён. — Просто… будьте счастливы. Вы оба это заслужили. Она положила трубку. Ты сидела, сжимая телефон, и чувствовала, как прошлое снова настигает тебя. — Всё в порядке? — Чонгук заглянул в комнату, заметив твоё лицо. — Да, — ты улыбнулась. — Всё хорошо. — Ты выглядишь так, будто увидела привидение. — Почти, — ты встала, подошла к нему, обняла. — Просто напоминание о том, как далеко мы ушли. — От чего? — От страха, — сказала ты. — От сомнений. От прошлого. Он обнял в ответ, поцеловал в макушку. — И куда мы пришли? — Домой, — ты уткнулась носом в его грудь. — Мы пришли домой. Они стояли так посреди студии, среди недописанных песен и недорисованных обложек, и чувствовали, что всё правильно. Потому что они были вместе. И это было важнее всего.