Часть 12. Только ты и я

Нью-Йорк. Месяц после победы над Дэвидом Кимом. Осень в Бруклине выгорала до золота. Ты стояла у окна вашей маленькой спальни, сжимая в руках кружку с мятным чаем, и смотрела, как солнце просачивается сквозь рыжие кроны. Листья падали медленно, кружились в последнем танце, прежде чем лечь на мокрый асфальт. Ты любила это время года — за его щемящую красоту, за запах увядания, за то, как мир замедлялся перед зимней спячкой. Чонгук всё ещё спал. Ты повернулась, посмотрела на него. Он лежал на животе, раскинувшись на вашей слишком маленькой для двоих кровати, его тёмные волосы разметались по подушке, рука свешивалась с края. Простыня сбилась, открывая татуировки на спине — те, которые ты знала теперь наизусть, но каждый раз рассматривала как в первый раз. Три месяца назад вы переехали в эту квартиру. Пустую, холодную, с кирпичной стеной и лепниной на потолке. Теперь здесь было тепло. Появились шторы — льняные, цвета слоновой кости, которые ты выбирала сама. Появились книги — на английском и корейском, хаотично расставленные на полках, которые Чонгук собственноручно прибил к стене (криво, но ты не сказала ни слова). Появился ваш запах — ваниль, горький апельсин, кофе по утрам. Мы построили дом, — подумала ты. — Из ничего. Из страха. Из любви. В последние недели всё было хорошо. Даже больше — спокойно. Студия набирала обороты. Клиенты, которые ушли к Дэвиду, вернулись — некоторые извинялись, некоторые делали вид, что ничего не случилось. Чонгук не держал зла. Он говорил: «Бизнес есть бизнес», но ты видела, как он напрягается, когда в дверь стучат незнакомцы. Он не забыл. Просто научился прощать. Миссис Грант оказалась не только инвестором, но и наставницей. Она приходила в студию раз в неделю, пила чай, слушала новые песни, смотрела твои наброски и говорила: «Хорошо. Но можно лучше». И вы старались лучше. Дэвид Ким уехал в Лос-Анджелес. Говорили, он открыл новый лейбл и уже переманил пару звёзд. Ты не хотела думать о нём. Не хотела вспоминать его цепкий взгляд, его фальшивую улыбку, его слова: «Я люблю гордых. Их интереснее ломать». Но по ночам, когда Чонгук спал, ты иногда просыпалась от чувства, что за тобой следят. Пустота. Только тени от деревьев на стене. — Ты опять не спишь, — раздался сонный голос. Ты обернулась. Чонгук приподнялся на локте, щурясь от утреннего света. — Смотрю на листья, — ответила ты. — Опять? — Опять. Они почти облетели. — Придут новые, — он сел, потёр лицо руками. — Весной. — Это будет долгая зима. — Зимы в Нью-Йорке долгие, — он встал, подошёл, обнял тебя со спины. — Но мы переживём. — Ты всегда так говоришь. — Потому что это правда, — он поцеловал тебя в плечо. — Мы всё переживаем. Пока мы вместе. Ты откинула голову на его грудь, закрыла глаза. — Чонгук? — Ммм? — Ты счастлив? Он замер. Пауза длилась несколько секунд — слишком долго для простого «да». — Я счастлив, когда ты рядом, — сказал он наконец. — Это не ответ. — Это единственный ответ, который у меня есть. Ты развернулась в его объятиях, посмотрела в глаза. В них было что-то — не тайна, нет. Что-то, что он прятал. Какая-то тень, которую ты замечала в последние дни. — Что-то случилось? — спросила ты. — Нет. — Не ври. — Я не вру, — он улыбнулся, но улыбка не дошла до глаз. — Просто устал. Много работы. — Ты можешь мне сказать. Что угодно. — Знаю, — он поцеловал тебя в лоб. — Потом. Обещаю. Ты не стала настаивать. Но внутри поселился холодок, не связанный с погодой.

***

День тянулся медленно. В студии было тихо — Том ушёл на обед, клиентов не было, только вы вдвоём. Ты сидела за своим столом, заканчивала обложку для инди-группы из Бостона, но мысли были далеко. Ты то и дело косилась на дверь аппаратной, где Чонгук работал над аранжировкой. Он был странным сегодня. Не разговаривал, не шутил, не подходил к тебе, как обычно, чтобы поцеловать в висок или поправить прядь волос. Он сидел за пультом, нажав на паузу, и смотрел в одну точку. — Чонгук? — ты встала, подошла. Он вздрогнул, словно его выдернули из глубокого сна. — Что? — Ты завис. Уже пять минут сидишь и не двигаешься. — Думаю, — он провёл рукой по волосам. — Просто думаю. — О чём? — О будущем. — О каком будущем? Он повернулся на стуле, посмотрел на тебя. Взгляд был тяжёлым, усталым. — Соён, ты когда-нибудь думала о том, чтобы вернуться? Ты не поняла. — Куда? — В Корею. Домой. Сердце пропустило удар. — Зачем? — Не знаю, — он встал, прошёлся по комнате. — Просто… иногда мне кажется, что мы сбежали. Не ушли, не начали новую жизнь — сбежали. Как будто прошлое всё ещё держит нас за горло. — Оно и держит, — ты подошла к нему. — Но мы не сбежали. Мы сделали выбор. — А если этот выбор был ошибкой? Ты замерла. — Ты серьёзно? Он посмотрел на тебя, и в его глазах ты увидела то, чего боялась больше всего — сомнение. — Я не знаю, — сказал он. — Иногда я думаю: а что, если бы я остался? Если бы я не продал компанию, не разорвал с отцом, не уехал? Может, я мог бы изменить всё изнутри. Может, я сдался слишком быстро. — Ты не сдался, — твой голос дрогнул. — Ты выбрал меня. Ты сказал, что я — твой дом. — Ты и есть мой дом, — он взял тебя за руку. — Но дом можно построить где угодно. Даже в Сеуле. — Ты хочешь вернуться? Молчание. Долгое, тяжёлое. — Не знаю, — повторил он. — Я просто думаю. Не принимаю решений. — Но ты думаешь об этом. — Да, — признался он. — Думаю. Ты отняла руку. — Когда это началось? — Что? — Эти мысли. Когда ты начал сомневаться? Он не ответил. — Чонгук, — ты посмотрела ему в глаза. — Что происходит? Ты скрываешь что-то. Я чувствую. Он отвернулся. — Мой отец звонил, — сказал он тихо. — На прошлой неделе. Ты замерла. — Что он хотел? — Сказал, что болен. Что хочет увидеть меня перед смертью. — Он врет, — вырвалось у тебя. — Возможно, — Чонгук сел на край стола. — А возможно, нет. Он старый. Его здоровье всегда было хрупким. — И ты хочешь поехать? — Он мой отец, Соён. Он сделал много плохого, но он мой отец. — Он пытался разрушить наши отношения. Он заставил Хёрин жить с нами. Он заморозил твои счета. Он… — Я помню, — перебил он. — Я помню всё. Но он умирает. — Ты ему веришь? — Не знаю, — он закрыл лицо руками. — Я ничего не знаю. Ты подошла, села рядом, взяла его руку. — Если ты хочешь поехать — поезжай. Но я поеду с тобой. — Нет, — он резко поднял голову. — Нет. Это опасно. — Опасно? — ты усмехнулась. — Что может быть опаснее, чем оставить тебя одного в Сеуле с твоим отцом и его интригами? — Он может навредить тебе. — Он уже навредил. И я выжила, — ты сжала его руку. — Мы выжили. Вместе. — Соён… — Нет, Чонгук. Я не отпущу тебя одного. Ни в Сеул, никуда. Мы команда. Или мы едем вместе, или не едем вообще. Он смотрел на тебя долго, изучающе. — Ты изменилась, — сказал он. — Ты уже говорил. — Ты стала жёстче. — Это ты сделал меня такой, — ты улыбнулась. — Твоя любовь. Он не ответил. Только притянул тебя к себе, обнял, уткнулся носом в твои волосы. — Я боюсь, — прошептал он. — Не за себя. За тебя. — Не бойся, — ты погладила его по спине. — Мы справимся. Как всегда.

***

Через три дня он показал тебе письмо от отца. Вы сидели на крыше, в тех самых шатких шезлонгах, пили вино и смотрели на закат. Чонгук молчал всю дорогу домой, а когда вы поднялись наверх, достал из кармана сложенный лист бумаги. — Прочти, — сказал он, протягивая тебе. Ты развернула. Бумага была дорогой, с вензелями, пахла старым табаком. Почерк отца — резкий, угловатый, почти нечитаемый. «Сын, Я болен. Врачи говорят, осталось несколько месяцев. Я не жду твоего прощения и не прошу его. Я просто хочу увидеть тебя перед смертью. Один. Без неё. Если ты приедешь — я подпишу все бумаги, передам тебе контроль над компанией. Всё будет так, как ты хотел. Если нет — я продам всё посторонним. Твоё наследство уйдёт на благотворительность. Решай. Твой отец» Ты перечитала письмо дважды. Потом сложила и вернула. — Он манипулирует тобой, — сказала ты. — Знаю. — Он не болен. — Возможно. — И даже если болен — он использует свою смерть как оружие. — Знаю, — повторил он. — И ты всё равно поедешь. Он посмотрел на тебя. В его глазах была такая тоска, что у тебя сжалось сердце. — Я должен, — сказал он. — Не ради компании. Не ради денег. Ради себя. Я не хочу жить с мыслью, что не попрощался. — А если он умрёт, пока ты будешь в самолёте? — Тогда я хотя бы попытался. Ты молчала. Внутри всё кипело — злость, страх, беспомощность. — Ты поедешь один, — сказала ты не вопросом, а утверждением. — Я хочу, чтобы ты была со мной. Но он поставил условие. Без тебя. — И ты согласен на его условия? — Я согласен увидеть его. Один раз. Поговорить. Попрощаться. А потом вернуться к тебе. — А если он не отпустит тебя? Если это ловушка? — Тогда ты приедешь и вызволишь меня, — он попытался улыбнуться. — Я не шучу, Чонгук. — Я тоже, — он взял твои руки в свои. — Я не хочу ехать. Но я должен. Ты понимаешь? Ты понимала. Ненавидела это, но понимала. — Сколько тебя не будет? — Неделя. Максимум десять дней. — А если больше? — Тогда ты садишься на самолёт и прилетаешь. Скандал. Разборки. Полиция. Что угодно. — Ты обещаешь, что вернёшься? — Обещаю, — он поцеловал твои пальцы. — Я всегда возвращаюсь. К тебе.

***

Следующие дни были сумасшедшими. Ты помогала ему собираться — выбирала вещи, которые он возьмёт в Сеул, проверяла билеты, искала отель (не фамильный дом — ни за что). Ты делала вид, что всё под контролем, но внутри разрывалась от тревоги. В ночь перед отъездом вы не спали. Лежали в кровати, переплетённые, и слушали, как город за окном затихает. Чонгук гладил твою спину, целовал плечо, шептал что-то бессвязное, успокаивающее. Ты не слушала слова — ты слушала его дыхание, его сердцебиение, его тепло. Хотела запомнить каждую секунду, на случай если… Нет. Не думать об этом. — Соён, — сказал он. — Ммм? — Если что-то пойдёт не так… если я не смогу вернуться через десять дней… — Ты вернёшься. — Если нет — не жди меня. Живи свою жизнь. Будь счастлива. Ты села на кровати, посмотрела на него в темноте. — Ты с ума сошёл? — твой голос дрожал. — Как ты можешь такое говорить? — Я должен сказать. На случай. — Нет никакого «на случай». Ты вернёшься. Мы поженимся. Заведём детей. Состаримся вместе. В этой квартире или в другой — неважно. Но вместе. Он смотрел на неё, и в его глазах блестели слёзы — первый раз после Пусана. — Ты веришь в это? — Верю, — ты взяла его лицо в ладони. — Потому что без этой веры у меня ничего нет. Он поцеловал тебя — крепко, отчаянно, как в последний раз. И ты ответила, вкладывая в поцелуй всё, что не могла сказать словами. Вернись. Пожалуйста. Вернись.

***

В аэропорту вы стояли у стойки регистрации, и ты сжимала его руку так, что он поморщился. — Ты делаешь мне больно, — сказал он. — Хочу, чтобы ты запомнил эту боль, — ответила ты. — Чтобы вернулся. — Я вернусь, — он стёр слезу с твоей щеки. — Не плачь. — Я не плачу, — всхлипнула ты. — Это дождь. — В аэропорту нет дождя. — Значит, кондиционер. Он улыбнулся — той самой тёплой, родной улыбкой, от которой у тебя всегда подкашивались колени. — Я люблю тебя, — сказал он. — Я тебя больше, — ответила ты. — Спорить не буду, — он поцеловал твой лоб, разжал руки и пошёл к паспортному контролю. Ты смотрела, как он удаляется — высокая фигура в чёрной куртке, знакомая до каждой родинки, до каждого жеста. Он обернулся на входе в зону вылета, помахал рукой. Ты помахала в ответ. А когда он скрылся за стеклянными дверями, ты развернулась и пошла к выходу, чувствуя, как внутри разверзается пустота. Десять дней, — сказала ты себе. — Всего десять дней. Я справлюсь.

***

Первые три дня он звонил каждый вечер. Рассказывал, как долетел, как встретился с адвокатами, как переночевал в отеле. Про отца — ни слова. — Он не хочет видеть меня в первый день, — объяснил Чонгук. — Говорит, что должен подготовиться. — К чему? — Не знаю. Может, к смерти. Может, к разговору. На четвёртый день он не позвонил. Ты ждала до полуночи, потом набрала сама. Телефон молчал. Ты написала сообщение — прочитано, ответа нет. На пятый день — тишина. Ты позвонила в отель. Сказали, что мистер Чон выехал три дня назад и не возвращался. Сердце ухнуло вниз. Ты набрала номер его отца — тот самый, который остался в старых контактах. Не отвечал. Ты набрала Кан Джиён. Та подняла трубку после второго гудка. — Соён-сси? — её голос был удивлённым. — Что случилось? — Чонгук пропал, — сказала ты. — Он прилетел в Сеул на встречу с отцом и исчез. — Что значит «исчез»? — Не выходит на связь. Отель сказал, что он выехал и не вернулся. Отец не отвечает. Джиён помолчала. — Я узнаю, — сказала она. — Дай мне день. — У меня нет дня. Я вылетаю завтра. — Не надо, — резко сказала Джиён. — Если он действительно в беде, вы только навредите. Дайте мне разобраться. — Почему я должна тебе верить? — Потому что я уже однажды помогла его врагам, — голос Джиён дрогнул. — Теперь я хочу помочь ему. Помогите мне искупить вину. Ты молчала, сжимая телефон. — Один день, — сказала ты наконец. — Завтра в это же время я звоню. Если ты ничего не узнаешь — я лечу. — Договорились. Ты сбросила вызов. В пустой квартире было тихо. Ты села на пол, прижала к груди его подушку, вдохнула запах — горький апельсин, кожа, дом — и закрыла глаза. Вернись, — прошептала ты в пустоту. — Пожалуйста, вернись.