Часть 18. Свидетельство

Нью-Йорк. Три месяца спустя. Ты стояла у окна студии и смотрела на первый снег. Он падал медленно, крупными хлопьями, укутывая Сохо в белое одеяло. Машины ехали тише, люди бежали быстрее, город замирал в ожидании праздника. Рождество приближалось — ты чувствовала это по запаху корицы из кофейни напротив, по гирляндам на столбах, по суете прохожих с пакетами подарков. — Ты уже час стоишь у окна, — раздался голос Чонгука из аппаратной. — На снег нельзя смотреть так долго. — Можно, если он красивый, — ответила ты, не оборачиваясь. — А я? — он подошёл сзади, обнял, положил подбородок на твоё плечо. — На меня можно смотреть долго? — На тебя можно смотреть вечность, — ты откинула голову на его грудь. — Но ты не падаешь с неба. — К сожалению, — он поцеловал её в висок. — Я бы падал к твоим ногам каждый день. — Ты и так это делаешь. — Потому что ты этого заслуживаешь, — он развернул её к себе. — Соён, я хочу тебе кое-что сказать. — Что-то серьёзное? — ты посмотрела в его глаза. — Серьёзное, — он кивнул. — Но не страшное. Хорошее. — Говори. Он помолчал, собираясь с мыслями. — Том уходит, — сказал он. — Что? — ты не поверила. — Ему предложили работу в крупной студии в Лос-Анджелесе. Зарплата в три раза выше. Он не может отказаться. — Но он же наш… Том — это часть студии. — Он часть нашей команды, — поправил Чонгук. — А команда иногда меняется. Люди растут, уходят, приходят новые. Это нормально. — И кто будет звукорежиссёром? — Я, — он улыбнулся. — Я же продюсер. Я справлюсь. А когда работы станет больше — наймём кого-то нового. — Ты уверен? — Уверен, — он поцеловал её в лоб. — Мы справимся. Вместе. Ты обняла его, прижалась щекой к груди. — Всё меняется, — прошептала ты. — Всё меняется, — согласился он. — Но мы — нет. Мы остаёмся. — Обещаешь? — Обещаю, — он сжал её в объятиях. За окном падал снег, и мир казался тихим, чистым, новым. Том уехал через две недели. Вы устроили прощальный ужин в его любимой пиццерии в Бруклине — с пивом, громким смехом и обещаниями звонить. Том плакал — пьяный и счастливый, обнимал Чонгука, жал ему руку, говорил, что эта студия была лучшим местом в его жизни. — Вы как семья, — бормотал он. — Я никогда не забуду. — Мы тоже, — сказала ты, обнимая его. — Удачи тебе, Том. — И вам удачи, — он поцеловал её в щёку. — Берегите друг друга. — Бережём, — ответил Чонгук. Том ушёл в ночь, а вы остались вдвоём за столиком, допивая остывшее пиво. — Грустно, — сказала ты. — Немного, — согласился он. — Но это правильно. Он должен расти. — А мы? — Мы тоже растем, — он взял её за руку. — Ты заметила? Наша студия теперь известна. К нам приходят артисты не только из Нью-Йорка, но и из других городов. — Заметила, — ты улыбнулась. — Мы стали популярными. — Мы стали хорошими, — поправил он. — Популярность придёт и уйдёт. А качество останется. — Ты философ, — сказала ты. — Я практик, — он усмехнулся. — Пойдём домой. Завтра трудный день. — Почему трудный? — Потому что мы принимаем нового клиента. Из Лондона. Очень требовательного. — Мы справимся, — ты встала, протянула ему руку. — Мы справимся, — повторил он. Вы вышли из пиццерии, и снег снова пошёл — мелкий, колючий, пахнущий зимой. Новый клиент оказался не просто требовательным — он был звездой. Его звали Лукас, он был певцом из Лондона, с миллионами подписчиков в соцсетях и контрактом с крупным лейблом. Он приехал в Нью-Йорк, чтобы записать новый альбом, и выбрал вашу студию, потому что услышал песню, которую Чонгук написал для инди-группы из Бостона. — Это то, что я ищу, — сказал он, сидя в аппаратной и крутясь на стуле. — Не попса. Не коммерция. Душа. У вас есть душа. — Спасибо, — ответил Чонгук. — Но мы не делаем коммерческую музыку. — Я и не предлагаю, — Лукас улыбнулся. — Я предлагаю сделать что-то новое. Что-то, что никто не делал. — Что именно? — спросила ты. — Не знаю, — он развёл руками. — Поэтому я здесь. Чтобы вы придумали. Чонгук посмотрел на тебя. Ты кивнула. — Мы попробуем, — сказал он. — Не попробуете, — Лукас встал, протянул руку. — Сделаете. Вы пожали руки, и новый этап начался. Работа с Лукасом оказалась сложнее, чем вы думали. Он был талантлив — голос, музыкальность, харизма. Но он был капризным, требовательным, не терпящим возражений. Он мог отменить запись в последний момент, мог передумать в середине песни, мог настоять на аранжировке, которая звучала ужасно, а потом обвинить Чонгука в том, что он «не понимает его видение». Ты видела, как Чонгук устаёт. Как он возвращается домой поздно, падает на диван и закрывает глаза. Как он молчит за ужином, перебирая в голове ноты и аккорды. — Чонгук, — сказала ты однажды вечером. — Ты в порядке? — В порядке, — ответил он, не открывая глаз. — Не ври. — Я устал, — признался он. — Он выматывает. Капризы, истерики, постоянные изменения. — Может, отказаться? — Не можем, — он покачал головой. — Если мы откажемся, он расскажет всем, что мы ненадёжные. Клиенты уйдут. Студия умрёт. — Не умрёт, — ты села рядом. — У нас есть другие клиенты. — Другие клиенты — это мелкие группы, которые платят копейки. Лукас — это наш билет в большой мир. — А если этот билет стоит твоего здоровья? Он открыл глаза, посмотрел на неё. — Ты волнуешься за меня? — Всегда, — она взяла его за руку. — Ты — самое ценное, что у меня есть. И я не хочу, чтобы ты разрушал себя ради денег или славы. — А ради чего стоит разрушать себя? — Ни ради чего, — она покачала головой. — Никогда. Он сжал её руку. — Ты права, — сказал он. — Я поговорю с ним. Завтра. — Поговори, — она поцеловала его в щёку. — А сейчас — спать. Ты выглядишь как зомби. — Как красивый зомби? — он попытался улыбнуться. — Как уставший красивый зомби, — она встала, потянула его за руку. — Иди. Он пошёл, и она смотрела ему вслед, чувствуя, как внутри закипает злость на Лукаса. Разговор состоялся на следующий день. Ты сидела в аппаратной, делала вид, что работаешь над обложкой, но на самом деле слушала, что происходит в соседней комнате. — Лукас, — сказал Чонгук. — Мы не можем работать в таком темпе. — В каком? — голос певца был надменным. — Ты отменяешь записи в последний момент, ты меняешь аранжировки по пять раз, ты требуешь невозможного. — Я требую качественного результата. — А я требую уважения, — голос Чонгука стал твёрже. — Мы не рабы. Мы партнёры. Если ты не готов к партнёрству — мы прекращаем сотрудничество. Тишина. Долгая, напряжённая. — Ты серьёзно? — спросил Лукас. — Абсолютно. — Ты готов потерять такой контракт? — Я готов потерять контракт, но не себя, — ответил Чонгук. — У меня есть студия, которую я строил с нуля. У меня есть команда, которая верит в меня. У меня есть женщина, которая меня любит. Всё это важнее денег. — Ты странный, — сказал Лукас. — Обычно люди соглашаются на всё, лишь бы получить контракт со мной. — Я не обычный, — Чонгук усмехнулся. — Я тот, кто пережил отца-тирана, скандалы в прессе и побег из страны. Твои капризы меня не пугают. — А что тебя пугает? — Потерять то, что я люблю, — тихо сказал Чонгук. — А ты — не то, что я люблю. Тишина. Потом смех Лукаса — громкий, искренний. — Ты мне нравишься, — сказал он. — Давай работать по-нормальному. Без капризов. — Договорились, — ответил Чонгук. Ты выдохнула, откинулась на спинку стула. Он справился, — подумала ты. — Он стал сильнее. Настоящим. Работа с Лукасом наладилась. Он перестал капризничать, начал прислушиваться к советам, даже извинился за своё поведение. Альбом получался красивым — глубоким, эмоциональным, непохожим на то, что он делал раньше. — Это твоя заслуга, — сказал Лукас Чонгуку в последний день записи. — Ты сделал меня лучше. — Ты сам сделал себя лучше, — ответил Чонгук. — Я просто помог. — Скромный, — Лукас усмехнулся. — Необычное качество для продюсера. — Обычное для человека, — Чонгук пожал плечами. Они пожали руки, и Лукас улетел в Лондон, оставив вам чек на сумму, о которой ты даже не мечтала. — Мы богаты, — сказала ты, глядя на цифры. — Мы свободны, — поправил Чонгук. — Это важнее. — И то, и другое, — ты обняла его. — Ты молодец. — Мы молодцы, — он поцеловал её в макушку. — Команда. — Команда, — повторила ты. Через неделю после отъезда Лукаса пришло письмо от миссис Грант. Она приглашала вас на ужин — не деловой, а личный. В её доме на Верхнем Ист-Сайде. — Что ей нужно? — спросил Чонгук. — Не знаю, — ответила ты. — Но она сказала «личный». Значит, не про деньги. — Может, про душу, — он улыбнулся. — Как всегда, — ты улыбнулась в ответ. Вы поехали в субботу вечером. Дом миссис Грант оказался старым особняком, спрятанным за деревьями. Внутри пахло воском и книгами, горел камин, на стенах висели картины — не копии, настоящие. — Проходите, — сказала она, открывая дверь. — Я ждала вас. Вы прошли в гостиную, сели на диван. Миссис Грант разлила чай в тонкие фарфоровые чашки. — У меня есть для вас предложение, — сказала она, садясь напротив. — Не бизнес-предложение. Личное. — Какое? — спросил Чонгук. — Я хочу, чтобы вы переехали, — она сделала паузу. — В этот дом. Вы переглянулись. — Что? — ты не поверила. — Я стара, — сказала миссис Грант. — Мне не нужен этот особняк. Он стоит пустой, я плачу за него налоги, а он просто пылится. А вы молоды, у вас будет семья, дети. Вам нужно пространство. — Мы не можем принять такой подарок, — покачал головой Чонгук. — Это не подарок, — она улыбнулась. — Это инвестиция. Вы будете жить здесь, а я буду знать, что дом не пустует. Что в нём есть жизнь. Что мои стены помнят смех. — Мы не заслужили, — сказала ты. — Вы заслужили, — миссис Грант посмотрела на вас. — Вы спасли друг друга. Вы построили студию с нуля. Вы доказали, что любовь сильнее страха. Если кто и заслуживает этот дом — то вы. Чонгук взял тебя за руку. — Мы подумаем, — сказал он. — Думайте, — кивнула миссис Грант. — Но недолго. Я стара, а старые люди нетерпеливы. Вы рассмеялись, и чай в чашках остыл, а камин догорел, но никто не спешил уходить. Домой вы возвращались в такси, держась за руки. — Что думаешь? — спросил Чонгук. — Не знаю, — ты покачала головой. — Это слишком… много. — Слишком много счастья? — Слишком много ответственности, — ты посмотрела на него. — Чужой дом. Чужая история. Сможем ли мы сделать его своим? — Сможем, — он сжал твою руку. — Мы уже делали это. С квартирой. Со студией. С жизнью. — А если не получится? — Получится, — он поцеловал её в лоб. — Потому что мы вместе. Ты прижалась к нему, закрыла глаза. — Может, да, — прошептала ты. — Может, да. Через три дня вы сказали миссис Грант «да». Она заплакала — впервые за всё время знакомства — и обняла вас обоих. — Я так рада, — сказала она. — Так рада, что вы будете здесь. — Спасибо, — сказал Чонгук. — Мы не подведём. — Я знаю, — она вытерла слёзы. — А теперь идите. Вас ждёт переезд. Переезд занял две недели. Вы перевозили вещи из маленькой квартиры в огромный дом, и каждый раз, когда ты заходила в новую комнату, тебя накрывало волной — страха, радости, неуверенности. — Здесь слишком много места, — сказала ты, стоя посреди гостиной. — Мы заполним, — ответил Чонгук. — Детьми. Собаками. Музыкой. — Ты хочешь детей? — ты повернулась к нему. — С тобой — да, — он подошёл, обнял. — Не сейчас. Но когда-нибудь. — Когда-нибудь, — повторила ты. — А ты? — С тобой — да, — она улыбнулась. — Когда-нибудь. Он поцеловал её, и в пустом доме эхо повторило звук поцелуя. Когда-нибудь, — подумала ты. — Когда-нибудь мы заполним эти комнаты смехом. В первую ночь в новом доме вы не спали. Лежали в огромной кровати, в незнакомой спальне, и слушали, как скрипят половицы, как ветер гуляет в трубах, как старый дом привыкает к новым хозяевам. — Чонгук, — сказала ты. — Ммм? — Ты боишься? — Немного, — признался он. — Новое место. Новые звуки. Новая жизнь. — Я тоже боюсь, — ты прижалась к нему. — Но это хороший страх. Не как тогда. — Как тогда? В Пусане? — В Пусане я боялась потерять тебя, — сказала ты. — А теперь я боюсь, что не смогу быть достаточно счастливой. — Достаточно счастливой для чего? — Для этого дома. Для этой жизни. Для тебя. Он повернулся к ней, взял её лицо в ладони. — Ты — моё счастье, Соён. Ты — моё достаточно. Ты — моё всё. — И ты — моё, — прошептала она. Он поцеловал её, и в новом доме, в новой кровати, в новой жизни, они снова стали друг другом. Утром ты проснулась от того, что солнце светило прямо в глаза. Чонгук уже не спал — сидел на кровати, смотрел в окно на сад, покрытый снегом. — Доброе утро, — сказала ты. — Доброе, — он повернулся, улыбнулся. — Ты смотрел на снег? — Смотрел, — он кивнул. — Он красивый. — Как я? — ты улыбнулась. — Красивее, — он наклонился, поцеловал. — Ты красивее всего на свете. — Даже снега? — Даже снега, — он провёл пальцами по её щеке. — Даже звёзд. Даже этого дома. — Ты влюблён, — сказала ты. — Безнадёжно, — согласился он. Вы лежали в кровати, смотрели на снег, и время замерло. Это и есть счастье, — подумала ты. — Не когда всё идеально. А когда есть кто-то, с кем можно делить неидеальное. Ты закрыла глаза и улыбнулась. За окном падал снег, и мир был белым, чистым, новым. Как ваша жизнь.