Сорванная прелюдия

Когда дверь за Хинатой закрылась, Шисуи не пошевелился. Он продолжал сидеть, удерживая на лице мягкую, едва заметную полуулыбку, которая была его самой надежной линией обороны в повседневности подобных вечеров. Мышцы лица работали по инерции, послушные многолетней дрессировке, но внутри что-то явно оборвалось с сухим, почти физически ощутимым треском. В комнате стало тише, хотя и зал продолжал гудеть тем же шумом, что и минуту назад. Это была не та тишина, которую он создавал искусственно во время заданий, а естественное отсутствие звука. Хината ушла, забрав с собой ту избыточную вежливость, которая служила им обоим буфером. Внутри треск нарастал с каждой секундой. Будто бы струна, до этого момента державшая баланс его реальности — лопнула. Шисуи слишком долго ждал, когда она его, наконец, поймает на лжи. Для такого момента он ожидал чего угодно: слез, страха, обвинений, даже удара. Его мозг — который годами плел необходимые закладки в умах других людей — уже даже подготовил дюжину сценариев сглаживания. Он знал, как купировать чужую боль, как мягко увести человека в сторону от опасной правды, скормив ему удобную ложь в красивой обертке. И пусть с Хинатой ничего подобного он делать никогда не собирался, но Шисуи действительно был готов сделать всё, чтобы уменьшить её сопротивление и сгладить углы. В идеальных расчетах случился сбой — он позабыл, что она была не обычным гражданским лицом. В череде собственных правил, где в личную жизнь посвящать кого-то из шиноби было для него табу, он сам же опрометчиво его нарушил, а затем недооценил объект, обманувшись безобидностью красивого лица. Хината в очередной раз удивила его. Он попросту не ожидал, что она вот так… уйдет. С этой странной, пугающей легкостью, которая бывает у тех, кто наконец сбросил с плеч груз надежды. «Она раскусила меня» — мысль оказалась ледяной, отрезвляющей в этой какофонии посторонних звуков и собственного ступора. Он не мог полностью проанализировать её уход. Анализ предполагал дистанцию, а Шисуи сейчас чувствовал себя так, будто из-под него выбили опору, которую он сам же старательно возводил месяцами. Он посмотрел на свою руку, всё еще лежащую на столе. Пальцы были идеально неподвижны. Никакого тремора. Никакого выброса адреналина. Система его внутренней среды работала безупречно. И именно это в данный момент казалось ему настоящим уродством. Он так долго и усердно строил этот фасад идеального шиноби, вытравливая из себя всё случайное, живое и спонтанное, что в итоге сам замуровался в этом безупречном склепе. Его философия всегда была предельно функциональной: чтобы защитить мир, нужно самому стать его безупречной частью. Стать тенью, у которой нет «вчера» или «завтра», а есть только «цель» и «результат». Он искренне верил, что сможет разделить себя на две изолированные зоны: капитана Анбу, который ломает хребты и прячется в мороке сознаний, и человека, который станет для Хинаты целым миром. Эгоистично, но признание самому себе оказалось довлеющим в этом карикатурном желании. Он искал зеркало, в котором собственное уродство казалось бы менее пугающим. И Хината, казалось, была способна дать его, не присматриваясь взамен к очевидным изъянам в его отражении. Он думал, что две части его личности никогда не встретятся в этом зеркале. Думал, что сможет избежать подобной ситуации, потому что… просто так ему хотелось. В этом нуждалась его жадность, всегда ручная, но вдруг сорвавшаяся с цепи. И когда встречи стали затягивать его так, что отказаться от них он больше не мог, Шисуи продолжал оставаться просто джонином, наивно полагая, что ничего разрушительного в этом нет. В конце концов, он думал только о себе, о своем удобстве и своих эмоциях. Голодный до собственных чувств, с ней он перестал контролировать ситуацию. Может, если бы он сразу признался, что возглавляет Анбу, то честность придала бы их отношениям другой тон и сейчас он бы не сидел в одиночестве, надломленный. Может, она бы сразу поняла его, что его личность никогда не сможет быть цельной и предельно честной. Ведь от него всегда требовали двойственности и требование это часто было залогом выживания. Но теперь он ясно видел, как сильно ошибался в своих категоричных суждениях. Та его часть, что годами служила безликой тенью, давно вытравила в нём человека, оставив лишь хорошо прописанный сценарий поведения, имитацию тепла, которую он выдавал за искренность. Хината была для него не просто девушкой. Она была его последней калибровкой. Его нулевой точкой по шкале нормальности. Глядя на неё, он вспоминал, что мир состоит не только из политических захватов и устранений. Что существуют запахи, которые не связаны с гниющими телами под землей, и тишина, которая не предвещает засаду и очередной бой. Рядом с ней он позволял себе роскошь верить, что под слоями лжи и крови еще пульсирует что-то органическое. Что где-то там, под выбеленными слоями собственной души, сердце ещё может верить и биться ради чего-то более важного. Теперь этот прибор со шкалой человечности был разбит. И в осколках он увидел существо, охваченное пустотой и разрушениями. Теперь он ясно видел и другое, Хината тоже искала в нём зеркало, она искала в нём отражение своей веры. Ему хотелось спросить, что она увидела в нём сегодня? Была ли эта непредсказуемая лёгкость, с которой она вышла отсюда, способом сказать, что это конец? Весь её образ кричал о том, что она наконец освободилась. Перестала быть заложницей своих мыслей. И было досадно знать, что именно ему выпала честь разбить эту веру насмерть. — Шисуи, ты чего завис? Саке само себя не допьет, — раздался голос Досу, джонина из соседнего отряда. Тот похлопал его по плечу, и Шисуи привычно, почти незаметно, расслабил мышцу в точке контакта, чтобы рука товарища не почувствовала его жесткости. — Задумался о новых бумажках, — Шисуи обернулся к нему, и его взгляд был безупречно теплым, участливым. Он поднял пиалу, салютуя компании, и допил её одним глотком. Горло обожгло, но вкус совсем не ощутился на языке. Какое-то время он продолжал сидеть на месте, имитируя абсолютную заинтересованность. Выждав, он затем поднялся, рисуя на лице виноватую улыбку. — Ладно, ребята, мне пора, — сообщил Шисуи, бросая на стол несколько купюр. — Служба зовет, а я угощаю. — Опять ты за свое, — проворчал Генма, но в его голосе не было обиды, скорее понимание. — Удачи на бумажном фронте, — он криво улыбнулся, будто что-то знал. Шисуи кивнул, коротко попрощался с остальными, игнорируя липкие взгляды посторонних женщин, и вышел. Только оказавшись в пустом переулке, он позволил своим плечам опуститься на пару миллиметров. Он не стал задерживаться в переулке дольше, чем того требовал глубокий вдох. Лишняя секунда статики в его положении, по сути — неосторожность, почти декларация слабости. Он выпрямился, возвращая телу привычный тонус, и зашагал в сторону штаба. Ему необходимо было сбросить это состояние.       В здании администрации свет горел лишь в нескольких окнах. Шисуи прошел через пост охраны, обменявшись с дежурным патрульным коротким кивком. Внутри пахло затхлостью и старой бумагой. Одним рывком он раскрыл створки окна, чтобы проветрить помещение. В своем кабинете он не стал зажигать лампу. Света луны, падавшего через узкое окно, было достаточно, чтобы видеть контуры стола и стопки папок. Он сел в кресло. Дерево привычно скрипнуло. Шисуи вытащил из ящика чистый бланк отчета. Перо коснулось чернильницы — тихий, сухой звук, ставящий точку в прошедшем дне. Ему нужно было описать логистику перемещения грузов в северном секторе, и эта задача сейчас казалась единственно верной. «Объект перемещен. Маршрут подтвержден. Риски минимальны». Строчки ложились ровно, каллиграфически выверено. Рука не дрожала. Он писал, и с каждым словом ощущение того треска, что он почувствовал с момента её ухода, становилось тише, заменяясь привычным ритмом рабочего настроя. Это не считалось исцелением, это была банальная консервация произошедшего. Он понимал, что завтра, когда они встретятся с Хинатой, он больше не сможет просто улыбнуться и заговорить с ней как обычно. Больше не почувствует той беззаботной радости и былая лёгкость отныне между ними будет больше напоминать колотую шину. Дистанция, которую она установила, теперь станет частью его должностной инструкции. И он примет это так же, как принимает любые изменения в условиях миссии. Закончив отчет, Шисуи отложил перо и подошел к окну. Коноха безмятежно спала, не подозревая, скольких жертв стоила эта безмятежность сегодня. Где-то там, в поместье Хьюга, Хината, возможно, тоже смотрела на эту луну. О чём она думала? Какие мысли гложат её теперь? Хотелось бы ему знать, но теперь казалось, будто он лишился права спросить у неё даже это. Он развернулся и вышел из кабинета, запирая дверь на ключ. Мысли вновь начали ворочаться, беспокойно обгладывая голову. Ему предстояло еще три часа дежурства, прежде чем солнце взойдет над деревней. И эти три часа были именно тем, что ему сейчас требовалось — чистое время, заполненное ясной, понятной работой, в которой нет места для зеркал и двойных смыслов. Сцена была закончена, прелюдия сорвалась в самом начале акта. Он снова был капитаном Анбу, человеком, который умеет ждать и умеет молчать.

***

В административном корпусе Резиденции было непривычно тихо для этого времени суток. Солнце полосовало пол кабинета, высвечивая танцующую в воздухе пыль. Шисуи работал на посту старшего джонина. Перед ним лежала стопка рапортов и отчетов, он методично, страница за страницей, вчитывался в строчки и предложения, анализируя прочитанное. Его движения были экономными, почти механическими. Лишь изредка он оставлял короткие заметки в отчете и хмурился. Хината сидела за соседним столом, отведенным для оперативной работы смежных подразделений. За пределами кабинета были слышны голоса и смех — кто-то усердно флиртовал, здесь же, точно могильная тишина, не было ни разговоров, ни случайных взглядов. Только сухой шелест бумаги, когда она переворачивала страницу своего отчета, и мерный скрип его пера. В целом, это была нормальная, рабочая обстановка двух джонинов, занятых делом. Никто из проходящих по коридору и не заподозрил бы, что в этой атмосфере что-то не так. Шисуи на мгновение замер, глядя на неоконченную строку. Он чувствовал её присутствие не через призму сигнатуры, а буквально просто кожей. Раньше эта близость была бы поводом для легкого вопроса о погоде или о новых растениях в её теплице, или, на крайний случай, о новых упражнениях, которые он узнал. Теперь же любая попытка заговорить казалась будет неуместным белым фоном. Он задумчиво прикусил губу, снова упираясь взглядом в бумаги перед собой. Мозг лихорадочно генерировал решение ситуации, хотя только вчера ночью он был уверен, что и она, и он — оба удачно выкинут друг друга за пределы сфер личной жизни. Но она сидела тут, совсем рядом, сузив изящные брови к переносице, призрачным взглядом вчитываясь в строки под рукой. И Шисуи все отчетливее понимал, что такую нельзя просто взять и забыть. Да и не пытался разве? Всё это время он намеренно недооценивал силу своего влечения, силу её влияния на него и то, как много он жаждет сам. Всё это время он занимался самообманом и теперь его тошнило от своей трусости. Хината закончила со своей частью работы. Она аккуратно сложила документы, выровняла стопку и поднялась. Её движения были лишены суеты, и наполнены изяществом, которое ему часто велели оценить в девушках из собственного клана. — Отчет по восточному сектору готов, Шисуи-сан. Копия направлена в архив. Она не смотрела на него, когда говорила. Её голос был ровным, деловым — таким, каким и должен быть голос джонина в стенах Резиденции. Нарочито равнодушный. — Принято, Хината-сан. Благодарю за оперативность. Он тоже не поднял взгляда на её лицо, глядя в сторону. Короткий, официальный обмен фразами, за которыми — выжженное поле. Хината кивнула — скорее самой себе — и вышла из кабинета. Дверь закрылась с негромким, сухим щелчком. Шисуи не стал смотреть на дверь. Он продолжал изучать бумаги перед собой, хотя смысл букв на мгновение расплылся, превращаясь в ровные черные насечки. Тишина после её ухода снова поразительно оголила нервы. Он медленно перевернул страницу. Работа в Резиденции всегда была для него зоной комфорта, где иерархия и регламент заменяли живое общение. Но теперь это пространство трансформировалось, становясь полем его игры. Шисуи готовился или выиграть по крупному, или проиграть.

***

Плановое совещание в малом зале Резиденции началось без задержек. В помещении было прохладно, пахло свежей краской, которой совсем недавно отделали оконные ставни, и древесиной. Шисуи пришел за пять минут до начала, заняв свое место в конце стола — позиция, позволяющая видеть всех и при этом, не оказываясь в центре внимания. Хината вошла последней в составе аналитической группы Хьюга. Никаких лишних движений, никакого сканирования взглядом. Она села почти напротив, открыла свой планшет и углубилась в чтение, не проявляя к присутствию Шисуи ни малейшего интереса. Он не хотел задерживать на ней взгляд, но глаза сами вернулись, пристально рассматривая. Поза прямая, но не застывшая — в ней нет той демонстративной жёсткости, которой иногда грешат молодые джонины, стараясь доказать свою состоятельность. Руки лежат спокойно, без лишнего напряжения. Пальцы не двигаются, не перебирают ткань, не ищут опоры. Собранность без деланного усилия, естественная уверенность и красота. Он отмечает это почти автоматически. В этом была какая-то злая насмешка невидимых Ками. Раньше, когда он по крупицам собирал их общие будни, когда искал повод просто постоять рядом и послушать о её будничном дне, мир будто сопротивлялся их встречам. Миссии, отчеты и секретность Анбу разводили их по разным полюсам. Иной раз он не видел её неделями, как бы ни старался подстроить график. Теперь же, когда от прежней близости не осталось даже пепла, судьба словно сорвалась с цепи. Рабочие моменты стали перекликаться с пугающей частотой. Штаб, логистика, общие сектора — всё теперь работало на то, чтобы они находились в одном пространстве. Будто невидимый кукловод забавлялся, заставляя их сосуществовать в этой вымороженной профессиональной среде, где каждый кивок был официальным, а каждое слово — задокументированным. Докладчик монотонно зачитывал данные по усилению контроля на границах Страны Огня. — Капитан Шисуи, — обратился к нему координатор штаба. — Группы Анбу готовы к развертыванию в секторе три? Шисуи поднял глаза, невольно сканируя реакцию Хинаты. Его голос прозвучал чисто, без единой лишней интонации, как отлаженный механизм. — Группы укомплектованы. Ждем подтверждения по визуальной поддержке от Хьюга. Без их данных по дальнему радиусу развертывание преждевременно. Он почти не смотрел на неё, когда начал говорить. Это была техническая необходимость, констатация факта зависимости одного подразделения от другого. Но теперь, когда она стала частью собрания джонинов, его секретность в качестве Анбу стала очевидной. Он вновь осознал, каким же придурком выглядел в её глазах. Хината подняла голову. Её взгляд прошел сквозь него, зацепившись за карту за его спиной. — Подтверждение будет передано в течение часа, — произнесла она. — Аналитический отдел завершает калибровку сетки. Данные Анбу по скрытым постам противника учтены в полном объеме. Она говорила так, будто перед ней была стена или безликий камень. Никаких эмоций, никакой тени того тепла, которое когда-то связывало их через дурацкие разговоры о булочках. Это было безупречное взаимодействие двух винтиков одной машины. — Хорошо, — кивнул координатор. — Продолжим по снабжению. Совещание длилось еще сорок минут. Шисуи фиксировал изменения в блокноте. Его мозг работал на полную мощность, просчитывая векторы и риски, но одна часть сознания продолжала фиксировать её присутствие. Она не шевелилась, не меняла позу, не проявляла признаков дискомфорта. Когда объявили завершение, Хината собрала бумаги первой. Она встала, коротко поклонилась присутствующим — общим жестом — и вышла в коридор, не дожидаясь, пока Шисуи или кто-то другой покинет свои места. Шисуи остался сидеть, медленно закрывая блокнот. В зале стало свободнее, люди расходились, обсуждая детали, а он продолжал чувствовать тот самый холод, который теперь стал их общим пространством. Это была та самая честность, к которой они оба пришли. Без масок, без лжи, без попыток сделать мир лучше, чем он есть на самом деле. Он понимал, что теперь это — их новая нормальность. Они будут сидеть за одним столом, обсуждать жизни сотен людей, координировать убийства и захваты, и между ними никогда больше не проскочит ни одного живого слова. Шисуи встал, поправил жилет и направился к выходу. Предстояло еще много работы, и эта работа была единственным, что имело смысл в мире, где нулевая точка больше не соприкасалась с ним.       К обеду в административном корпусе стало нечем дышать. Кондиционирование в старом крыле вечно барахлило, и воздух стоял плотный, пропитанный запахом разогретого камня и чужого пота. Шисуи стоял у общего стола с документами, когда туда же подошла Хината. Обычная рабочая ситуация, когда один сдает реестр, а второй забирает распоряжение. В какой-то момент их руки оказались слишком близко — она потянулась за своей папкой, а он как раз разворачивал лист. Секундное замешательство. Шисуи по привычке чуть отступил, освобождая ей пространство, и замер. Раньше этот жест сопровождался бы какой-нибудь дурацкой шуткой про «опасные маневры в коридорах». Сейчас же он просто молча убрал руки за спину, глядя на неё. Он будто слишком давно не видел её вот так рядом. — Извините, — бросила Хината коротко и сухо. Но в этом «извините» не было ожидаемого льда, была обычная усталость человека, который желает побыстрее закончить с делами и выдохнуть. Очевидно, новый статус джонина в совете совершенно выбивал её из сил. Она выглядела усталой. Хината перехватила папку, и краем задела чашку с остывшим чаем, которую кто-то из писарей бросил на краю стола. Чашка опасно качнулась, Шисуи перехватил её за мгновение до того, как бурая жижа залила бы её отчет. — Спасибо, — она на секунду задержала на нём взгляд. На мгновение в её глазах промелькнуло обычное человеческое раздражение от душного помещения и глупой ситуации. Настоящее, отчетливо проступающее сквозь бледность её кожи. Шисуи чувствовал её эмоции слишком очевидно, даже учитывая то, что способности он старался не использовать в штабе и с коллегами. — Пустяки, — ответил он, осторожно отодвигая чашку подальше. — Там внизу, в буфете, сегодня на удивление приличный холодный чай. Если планируете задержаться — советую. Слова сами вылетели, но сказанного не воротишь. Хотелось хоть как-то её подбодрить, уж холодный чай бы явно помог улучшить самочувствие. Хината замерла, уже развернувшись к выходу. Пауза затянулась на лишнюю секунду, но затем она спокойно ответила: — Учту, Шисуи-сан. Она ушла, а он остался стоять у стола, глядя на эту грязную чашку. Невидимые Ками действительно имели скверное чувство юмора. Он поймал себя на том, что это «Шисуи-сан» прозвучало почти как прежде, почти. Если не считать того, что теперь за этим обращением стояла не надежда, а просто формальная привычка называть его по имени. Шисуи вернулся к своим бумагам. В горле пересохло, но идти в буфет он не решился. Слишком велик был риск снова оказаться в одной очереди за тем самым чаем.

***

Тренировочный полигон на территории Резиденции Хокаге встретил Шисуи свистом летящего железа и глухими ударами о манекены. Он пришел сюда сбросить лишнее напряжение после смены, рассчитывая на пустую площадку, но дальний сектор уже был занят. Хината работала над связками мягкого кулака. Без спарринг-партнера, в полном одиночестве. Шисуи остановился у кромки поля, не подходя слишком близко. Он видел её работу сотни раз, но сейчас её техника разительно отличалась и выглядела иначе. В движениях исчезла та плавная осторожность, которую она проявляла раньше, словно боясь ненароком задеть пространство. Теперь она била хлестко, с сухим коротким выдохом, и каждый её выпад был наполнен пугающей, выверенной эффективностью. Она знала, что он здесь. Бьякуган не оставлял шансов на незаметное появление, но Хината даже не повернула головы. Она закончила серию ударов, заставив манекен содрогнуться от внутреннего импульса, и только тогда медленно опустила руки. — Поле будет свободно через пять минут, капитан, — произнесла она, стоя спиной к нему. — Я заканчиваю. — Не торопитесь, Хината-сан. Я могу подождать. Шисуи прислонился к дереву, скрестив руки на груди. Между ними было добрых тридцать метров вытоптанной земли, но воздух всё равно казалось можно было потрогать — настолько он был плотным. Хината подошла к скамье, взяла полотенце и стерла пот со лба. Её движения были механическими, лишенными суетливости. Раньше, заметив его на тренировке, она бы смутилась и обязательно остановилась, чтобы поговорить с ним. Сейчас она просто игнорировала его присутствие как личность, признавая лишь как коллегу, который ждет своей очереди на снаряд. Шисуи почти никогда не предлагал ей спарринг, боясь лишний раз навредить или покалечить пусть даже и ненамеренно. Он был уверен в её силах, но сомневался в своей адекватности. — Ваша техника стала… жестче, — не выдержал Шисуи. Это не был комплимент, скорее наблюдение за тем, как быстро она адаптировалась к своему внутреннему состоянию. Хината остановилась, накидывая куртку на плечи. Она посмотрела на него — прямо, без тени прежней робости. — Мир не становится мягче ко мне, Шисуи-сан. Было бы глупо оставлять в технике лишние зазоры. Она застегнула молнию до самого подбородка, превращаясь в безликую боевую единицу. Но Шисуи при всем усердии и с закрытыми глазами не смог бы относиться к ней как к безликой коллеге. — Вы правы, — кивнул он. — Лишние зазоры — это роскошь, которую мы не можем себе позволить. Она прошла мимо него к выходу с полигона. Просьба потренироваться вместе так и осела на языке свинцовыми прутьями. Некогда подобный подход был его негласным правилом безопасности. На тренировках, в пылу отработки, слишком легко было сорвать предохранители. Бой подразумевает контакт — сокращение дистанции до того минимума, где он переставал быть «хорошим человеком» и мог бы вновь стать тем, кто привык ломать чужую волю. Он боялся этого резонанса: боялся, что его собственная тяжесть, которую он так тщательно упаковывал в мягкие слова, выплеснется наружу, разрушив её веру в него как в человека. Шисуи сомневался не в её силе, а в собственной способности оставаться безопасным, когда кожа касается кожи, а чакра бьет наотмашь. И ещё больше, боялся потерять над собой контроль, придавая физическому контакту излишнюю интимность. В обоих случаях это означало бы крах его личности в её глазах. Теперь эта осторожность потеряла смысл. Весь тот сложный фасад, который он выстраивал месяцами, пошел трещинами и осыпался пылью, декорации рухнули, обнажая истинную сущность. В этом облике не было нужды скрываться и прятаться самому, как и скрывать и прятать свои желания. Возможно, пора было дать понять, что к ней он испытывал отнюдь не платонические чувства. Правда, глядя на её удаляющуюся спину, он и слова произнести не смог. Очарованный её красотой и тем, насколько органично в ней теперь проступала эта новая, колючая честность, Шисуи почувствовал странный, почти болезненный азарт. Этот новый виток их не-отношений манил его на удивление даже больше, чем прежняя, стерильно-светлая идиллия. Раньше он предлагал ей иллюзию, тщательно выверенный слепок хорошего парня, и она принимала его с кротостью, которая со временем начала казаться ему добровольным заточением для них обоих. Он ждал момента, когда его маска даст трещину, страшился его как финала, но в итоге получил нечто куда более фундаментальное — свободу. Теперь, когда его планы в краткосрочной перспективе рухнули, Хината не сломалась. Она пересобрала себя, исключив из уравнения его ложь, и стала тем зеркалом, в которое ему больше не страшно было смотреть. В её нынешней отстраненности, в этом сухом обращении по званию, он видел не просто обиду, а признание его настоящей силы. И это завораживало. Внутренний запрет, долгое время державший его за горло, наконец ослаб. Оказалось, что Шисуи одинаково дорожил и той мягкой девочкой, что пекла булочки, и этим ледяным джонином, чей удар теперь достигал цели без колебаний. Одно не отменяло другого — это были лишь разные грани одной и той же истины, которую он сам же и помог ей вскрыть. Притворство, которое он считал защитным куполом, на деле было лишь затянувшимся прологом. Теперь же, когда правила игры изменились, начиналось нечто более важное. Грязное, опасное, лишенное платонического лоска, но живое. Ему хотелось сорвать эту новую дистанцию не ради того, чтобы вернуть как было, а чтобы проверить, насколько далеко они смогут зайти теперь, когда обоим нечего терять. Он понимал: она больше не нуждается в его опеке. И именно эта её самодостаточность, эта готовность стоять вровень, делала его желания почти невыносимыми. Если раньше он боялся осквернить её своей сутью, то теперь он видел — её собственного света достаточно, чтобы не погаснуть в его тени. И, возможно, именно в этом сумраке их новой реальности они наконец-то смогут встретиться по-настоящему.