Глава 12.1: Шоколадные лягушки и лунный камень

      В столовой на площади Гриммо царила та самая давящая, густая атмосфера, которую Сириус ехидно называл «затишьем перед павлиньим нашествием». Воздух казался наэлектризованным, а старые настенные часы в массивном футляре из мореного дуба отсчитывали секунды с каким-то металлическим, почти военным надрывом, словно метроном перед казнью.       На каминной полке, среди покрытых вековой патиной артефактов и засушенных в полночь ингредиентов, уже вызывающе стояло письмо, запечатанное тяжелым изумрудным воском.       Кричер, охваченный фанатичным, почти религиозным рвением, с утроенной силой полировал тусклое фамильное серебро, непрерывно бормоча под нос бесконечные тирады про «достойных, приличных гостей» и «позорных предателей крови», которые годами смели осквернять этот священный дом своим нечестивым присутствием.       Вальбурга Блэк восседала во главе стола — прямая, неподвижная и величественная, словно древняя статуя, искусно высеченная из цельного куска обсидиана. Перед ней лениво дымилась чашка густого черного чая, чей терпкий аромат причудливо смешивался с запахом старого пергамента и пыльной магии.       – Это же просто возмутительно, мама! – Сириус разъяренно мерил шагами просторную комнату, размахивая руками так энергично, что широкие полы его домашней мантии вздымались за спиной, как перепончатые крылья гигантской летучей мыши. – Люциус Малфой в нашем родовом гнезде? Ты же прекрасно знаешь этого скользкого, насквозь фальшивого типа. Он не способен просто войти и выйти. Он первым делом распустит свой белоснежный хвост, покроет всё вокруг золотой пылью и всенепременно попытается вынюхать, не спрятали ли мы в подвалах армию василисков или, чего доброго, живой и говорящий портрет самого Салазара!       – Сириус, немедленно прекрати мельтешить, у меня от твоих метаний уже рябит в глазах, – ледяным, режущим тоном отозвалась Вальбурга, даже не удостоив сына поворотом головы. – Люциус — законный муж моей родной племянницы. И если он изволит выразить почтение Главе Рода, он сделает это согласно всем незыблемым канонам этикета. К тому же, Нарцисса привезет с собой Драко. Наследнику жизненно необходимо общество сверстников своего круга, а не только твои бесконечные, сомнительные байки про магловские мотоциклы и хулиганские подвиги в Хогвартсе.       Растабан, сидевший на своем привычном месте, задумчиво и плавно вертя в пальцах тяжелую серебряную ложку, хранил молчание. После ритуала его обновленное зрение фиксировало мельчайшие, невидимые глазу детали: он видел каждую микроскопическую царапину на фамильной гравировке, видел, как холодные блики света исполняют причудливые танцы на полированной поверхности металла. Его длинные волосы были сегодня особенно аккуратно зачесаны назад, полностью открывая миру внимательное, пугающе серьезное и сосредоточенное лицо.       – Бабушка, – негромко и мягко позвал он, и Сириус, поперхнувшись на очередном слове, наконец замолк.       – Да, Гарольд?       – В магазине... тот мальчик, Драко. Он показался мне очень странным.       Вальбурга чуть прищурилась, внимательно изучая внука сквозь пар от чая.       – И в чем же, по-твоему, заключалась его странность? Он вел себя неподобающе наследнику? Оскорбил тебя словом или жестом?       – Нет, он почти всё время молчал. Но он выглядел... как дорогая фарфоровая кукла. Помнишь ту, что стоит в пыльном серванте на третьем этаже? Ту самую, которую категорически нельзя трогать руками, чтобы не осквернить жиром? У него такая же неестественно белая, почти прозрачная кожа, и сам он весь какой-то хрупкий, ломкий... будто если я на него просто чуть громче шикну, он мгновенно пойдет сетью трещин. Он всё время украдкой смотрел на трость своего отца, но явно боялся подойти к ней ближе, чем на фут.       Растабан на мгновение прикрыл глаза, вызывая в памяти четкий образ Драко — бледного, с мягкими, как пух, светлыми волосами и тем самым испуганно-любопытным взглядом, который так дико резонировал с мрачной, тяжелой эстетикой площади Гриммо.       – Он выглядел так, будто его в жизни никогда не пускали просто бегать в парке с Бродягой. Или будто он до смерти боится случайно испачкать свою безупречно красивую рубашку. Если он придет сюда, бабушка, мне тоже нужно будет сидеть перед ним как заведенная кукла? Совсем не шевелясь и почти не дыша?       Сириус громко и отчетливо фыркнул, едва подавляя издевательский смешок, который в торжественной тишине столовой прозвучал как внезапный выстрел.       – Вот видишь, мама! Даже ребенок мгновенно распознал, что Малфои — это просто передвижная выставка антиквариата, а не живые люди. Они даже едят с таким видом, будто делают великое одолжение самой еде!       Вальбурга медленно, с сокрушительным достоинством перевела свой тяжелый взгляд на Сириуса, и тот мгновенно присмирел, словно облитый ледяной водой. Затем она снова обратилась к Растабану.       – Драко Малфой — единственный и горячо любимый наследник своего рода, Гарольд. Его воспитывали в атмосфере исключительной строгости и неги одновременно. Если он кажется тебе хрупким, это лишь означает, что в нем еще просто не проснулась та самая закаленная сталь Блэков, которая железным стержнем держит его мать. Твоя задача на сегодня — показать ему, что в этом благородном доме ценят не белизну накрахмаленных воротничков, а силу воли и холодную остроту ума. Но при этом, – она акцентировала это слово тяжелым, сухим ударом четок по столешнице, – ты будешь вести себя безупречно. Никаких прыжков по антикварным диванам и никаких змей за обеденным столом.       – Я всё понял, – Растабан покорно кивнул. – Я не буду его ломать. Просто... он такой светлый, почти прозрачный, а в нашем доме всё такое темное, древнее и тяжелое. Ему здесь будет физически неуютно, бабушка. Он будет чувствовать себя как яркая бабочка, случайно залетевшая в склеп.       – Ничего страшного, – буркнул Сириус, наконец присаживаясь за стол и нарочито небрежно накладывая себе огромную порцию пирога. – Если он вдруг начнет картинно падать в обморок от нашей фамильной пыли, я просто превращусь в огромного пса и хорошенько его оближу. Это всегда приводит Малфоев в чувство гораздо быстрее любого оживляющего зелья.       Вальбурга глубоко, почти скорбно вздохнула и на мгновение прикрыла глаза, словно безмолвно взывая к портретам суровых предков за долготерпением.       – Кричер! Немедленно приготовь малую гостевую спальню. И убери, ради всего святого, ту дохлую крысу, которую Сириус вчера зачем-то притащил в прихожую. Малфои прибудут ровно в шесть часов. Мы должны быть безупречны. До последней нитки.       Растабан снова посмотрел в окно, где извечный лондонский туман затевал свою призрачную игру с тенями. Он пытался во всех деталях представить, как этот «фарфоровый мальчик» впишется в их мрачную, насквозь пропитанную старыми, опасными заклятиями библиотеку. Внутри него зашевелилось странное, колючее любопытство — такое же острое и холодное, как его новое магическое зрение.       Подготовка к визиту превратилась в упорядоченный, тихий хаос. Сириус, запершись в своей комнате, вел ожесточенную, кровопролитную войну с парадной мантией. Его отборные, сочные ругательства, адресованные «проклятым портным» и «чертовски узким плечам», доносились до самого нижнего этажа через каждую вентиляционную решетку особняка.       – Проклятые, дьявольские пуговицы! Мама, ну почему мы должны наряжаться так, будто нас ведут на личный, последний прием к самой Смерти? – орал он, яростно сражаясь с жестким крахмальным воротничком. – Этот павлин Люциус притащит сюда свой накрахмаленный зад, а я должен задыхаться в этом проклятом бархате? Растабан, не слушай его, это пыточный инструмент, изобретенный инквизицией специально для Блэков, а не одежда!       Вальбурга, мастерски и холодно игнорируя вопли сына, неподвижно стояла в спальне внука. В её сухих руках был массивный гребень из слоновой кости. Она действовала методично, почти ритуально, медленно расчесывая длинные, иссиня-черные и густые волосы мальчика.       – Не вертись, Гарольд, – негромко, почти нежно произнесла она, и в её голосе вдруг проскользнул редкий, едва уловимый оттенок человеческого тепла. – Твой крестный всегда был склонен к излишнему, порой нелепому драматизму. Он постоянно забывает одну простую истину: твоя одежда — это твои самые первые доспехи. Если ты выглядишь безупречно, враг уже морально наполовину проиграл битву, так и не посмев даже вынуть палочку из чехла. Твой вид — это твое первое и самое громкое заявление этому миру.       Она отложила гребень и взяла со столика ленту из плотного, тяжелого черного шелка. Ловким, отточенным годами движением она перехватила волосы мальчика у самого затылка, стягивая их в строгий, безукоризненный низкий хвост. Теперь лицо Растабана открылось полностью: стали отчетливо видны высокие, резкие скулы, прямой, породистый нос и ярко-зеленые глаза, которые без очков казались неестественно глубокими и пронзительными.       – Ты выглядишь как истинный, породистый Блэк, – Вальбурга бережно поправила воротник его темно-изумрудной камзольной куртки. – Помни, что я тебе говорила. Малфои будут жадно искать в тебе малейшую, крошечную слабость. Они будут высматривать «того самого маленького мальчика из газет», напуганного сиротку-героя. Никогда не давай им этого дешевого удовольствия. Будь для них холодным зеркалом, в котором они увидят лишь собственное, несовершенное отражение.       Растабан внимательно посмотрел в зеркало. В его нынешнем облике не осталось ни капли той уютной небрежности, которую так ценил Сириус. Он выглядел... по-настоящему опасно. Маленький, холодный лорд, вышедший из густой тени веков.       – Бабушка, – мальчик осторожно коснулся шелковой ленты на затылке. – А Драко... он тоже будет сегодня в доспехах?       – У Драко всегда будут свои доспехи, – Вальбурга едва заметно, почти призрачно улыбнулась самыми уголками губ. – Но они всегда будут сотканы из хрупких кружев, дорогого белого шелка и непомерных отцовских амбиций. Его главная сила — в громком и звонком имени Люциуса, твоя же истинная сила — глубоко внутри тебя самого. И, Гарольд... – она на мгновение положила свою сухую ладонь ему на плечо, и её взгляд стал серьезным. – Сегодня для семьи ты просто Гарри. Для всех остальных же ты — величайшая, неразгаданная загадка этого столетия. Пусть они мучаются и гадают, кто именно скрывается за этой безупречной маской, пока ты сам не решишь окончательно открыться.       В этот момент дверь в комнату с грохотом распахнулась, и в нее буквально ввалился Сириус. Его парадная мантия была застегнута криво, один рукав нелепо подвернут, а волосы взлохмачены так, будто он только что провел час в облике пса, азартно гоняясь за собственным хвостом по всему дому.       – Я официально сдаюсь! – объявил он, тяжело и прерывисто дыша. – Если Люциус сегодня сделает хотя бы одно язвительное замечание по поводу моего внешнего вида, я торжественно клянусь, я превращу его драгоценную трость в обычный садовый шланг прямо посреди чаепития. Растабан, ты... ого.       Сириус замер на пороге, во все глаза потрясенно разглядывая крестника. В его взгляде в этот момент странно смешались безумная гордость и легкий, безотчетный страх.       – Ты выглядишь... серьезно. Чертовски слишком серьезно для ребенка, который еще вчера пытался научить обычную садовую гадюку танцевать вальс под проливным дождем.       – Я полностью готов, Сириус, – Растабан легко спрыгнул с подставки, и его движения были абсолютно бесшумными, кошачьими. – Пойдем наконец встречать нашу «куклу». Надеюсь, Драко не упадет в глубокий обморок, когда увидит Кричера в его парадном праздничном полотенце.       Внизу, в гулкой тишине прихожей, внезапно раздался резкий, властный и уверенный удар тяжелого дверного молотка. Площадь Гриммо, двенадцать, ощутимо вздрогнула всем своим древним остовом. Первый официальный визит за последние десять лет официально начался.