Ошибка. На грани контроля

‼️ ВНИМАНИЕ ‼️ Глава содержит сцены морального и физического насилия, кровавых ритуалов, демонического влияния и тяжёлых психологических конфликтов. Колдотворец не знает пощады. Читателям с повышенной чувствительностью, нестабильным эмоциональным состоянием или недавними травмами рекомендуется пропустить или читать крайне осторожно. Возможны крайне неприятные и тяжёлые моменты. Алкоголь и курение вредит вашему здоровью! Сцены 18+! Приятного чтения!❤️ Квартет шёл по коридорам молча. Шаги гулко отдавались от каменных стен, словно удары сердца в пустой груди. На них оборачивались все — младшекурсники замирали с уважением и страхом, старшие провожали долгими взглядами. Кто-то завидовал, кто-то ненавидел, кто-то просто боялся. За десять лет обучения в Колдотворце квартет стал легендой. Их считали сильнейшими. И сейчас все понимали, куда они идут. Каждый думал о своём. Свят шёл чуть позади, тяжело ступая. Взгляд его то и дело возвращался к спине Наамы. Плечи девушки были напряжены, осанка — слишком прямой, почти деревянной. Он видел, как она переживает, хотя внешне оставалась холодной. Внутри у него самого всё сжималось. «А если не справлюсь? Если подведу их всех? Если она снова посмотрит на меня как на слабого...» Эта мысль жгла хуже любой раны. Наама шла тяжело, без привычной грации. Каждый шаг отдавался в мышцах усталостью после экзаменов. В голове запечатанный демон шептал, не умолкая: «Мы будем там... Британцы — глупые, падкие на красоту. Я смогу питаться... искушать... выпусти меня хотя бы чуть-чуть.» Она мысленно огрызнулась, стиснув зубы: — Заткнись уже. Раздражаешь. Демон только тихо рассмеялся. Этот смех царапал изнутри, как ржавое железо. Велена шла легко, почти невесомо. Для неё это было просто новым испытанием. Она чувствовала лёгкое волнение, но оно было светлым, почти приятным. Рядом друзья. Значит, всё будет хорошо. Она слегка улыбнулась своим мыслям. Велес шагал рядом со Святом, внешне спокойный. Но внутри уже работал аналитический ум. «Незнакомая страна. Чужие правила. Наама... Её тварь будет в восторге. Мне придётся держать всех. Опять.» Он устало вздохнул. Лень боролась с чувством долга. Они поднялись по винтовой лестнице одной из высоких башен. Воздух здесь был холоднее, с лёгким запахом старого дерева и пыльных книг. Наама постучала в большие тёмные двери. Те отворились беззвучно, словно сами узнали гостей. Кабинет Артемиса Ноктюрна был просторным и минималистичным. Ничего лишнего. Большой деревянный стол в центре, идеальный порядок на нём. Вдоль полукруглых стен — стеллажи с древними фолиантами и современными книгами. Сзади стола — огромное окно от пола до потолка, сквозь которое лился холодный серый свет. Комната казалась светлой, но в ней всё равно витала тяжёлая, древняя сила. Артемис сидел за столом, пальцы сложены домиком. Увидев их, он улыбнулся — спокойно, но искренне — и указал на место напротив себя. Ребята встали в шеренгу. — Здравствуйте, Артемис Ноктюрн, — произнесли они почти хором. Голоса звучали ровно, но с уважением. Директор кивнул. Несмотря на холодную репутацию, к квартету он относился с особой теплотой — за трудолюбие и ту силу, которую они демонстрировали. — Добрый день. Прежде всего хочу поздравить вас с самыми высокими результатами за экзамены в этом году. Это большая гордость для школы — иметь таких учеников. Велена тихо выдохнула с облегчением. Свят слегка расслабил плечи. Велес едва заметно кивнул. Наама осталась неподвижной, только пальцы чуть сильнее сжались за спиной. Артемис встал и медленно обошёл стол, остановившись перед ними. — Однако позвал я вас не только чтобы похвалить. Вы можете быть ещё лучше. У ваших способностей нет предела. Он оглядел каждого по очереди. И в этот момент Наама почувствовала, как тёплая, маленькая ладонь осторожно, но уверенно переплелась с её пальцами. Велена. Светловолосая девушка стояла рядом, чуть приподнявшись на носочки, и крепко сжала руку подруги. Это прикосновение было единственным, которое Наама позволяла. Оно было тёплым, живым и успокаивающим. Наама повернула голову. Велена смотрела на неё снизу вверх мягко, но твёрдо — будто говорила без слов: «Я здесь. Всё нормально. Держись.» Напряжение в плечах Наамы немного спало. Она ответила лёгким ответным пожатием — почти незаметным, но благодарным. — Я следил за вами весь год. И можно было бы просто выбрать вас без всяких наблюдений... но так неинтересно, — он слегка подмигнул. — Мне бы очень хотелось, чтобы именно вы возглавили делегацию. Двое из вас бросят свои имена в Кубок Огня и будут сражаться за честь Колдотворца. Артемис посмотрел на Велеса. — Вяземский. С твоим умом и контролем мы сможем добиться многого. Твои сети способны успокоить любого. Ты — Страж. Велес выпрямился, как струна, и ответил спокойно, с лёгкой иронией: — Это большая честь, директор. Я буду стараться. Директор перевёл взгляд на Велену. — Зорина. Ты маленькая, незаметная и очень точная. Ты будешь нашими глазами и ушами. Особенно внимательно следи за Каркаровым и его учениками — они любят играть грязно. Велена улыбнулась мягко, чуть поклонилась, всё ещё держа Нааму за руку. — Я буду как ветер, директор. Вся информация будет у вас. Артемис посмотрел на Свята. Голос его стал строже: — Кравец. Ты эмоционален, но у тебя есть якорь. Ты — самый сильный каратель. Твоё имя будет в Кубке. Это опасно. Но ты не боишься опасности. Ты её создаёшь. Я хочу, чтобы ты сражался за честь школы. Свят кивнул резко, с горящим взглядом: — Сделаю. Не подведу. Директор замолчал, глядя на последнюю ученицу. Пауза вышла слишком долгой и тяжёлой. — Чернавская... — произнёс он наконец. — Ты тоже бросишь имя в Кубок. Наама сглотнула. Вопросы роились в голове, но она промолчала. Четыре слова. Остальным — объяснения, ей — приказ. Руки слегка задрожали. Одежда липла к телу от напряжения, свободная ладонь впилась ногтями в кожу до крови. Земля будто уходила из-под ног. Артемис добавил уже мягче: — Зорина, Вяземский, Кравец — собирайте вещи. Хороших вам каникул. Я пришлю письма, когда придёт время. Он повернулся к Нааме: — А вас я попрошу остаться. Велена посмотрела на подругу с беспокойством, но убрала руку. Свят положил ладонь Нааме на плечо, слегка сжав — твёрдо, но осторожно. — До свидания, — произнёс он низко, закрывая за собой дверь. В кабинете остались только Наама и Артемис Ноктюрн. Директор вернулся за свой стол и медленно опустился в кресло. Тишина в кабинете стала почти осязаемой — тяжёлой, вязкой, как старый мёд. Только тихое потрескивание свечей и далёкий гул ветра за огромным окном нарушали её. Наама стояла посреди комнаты, прямая, напряжённая. Руки она держала за спиной, пальцы одной ладони до боли впивались в кожу другой. Воздух казался густым, пропитанным запахом старого дерева, воска и едва уловимой металлической ноткой — её собственной крови, которая всё ещё пульсировала после экзаменов. Сердце билось тяжело, глухо. Артемис долго смотрел на неё. Потом тихо, но жёстко произнёс: — Убери. Наама резко вдохнула сквозь зубы. Демон внутри рванулся вперёд, ударившись о печать. Злость, сила, голод — всё смешалось в один тугой, горячий ком. Глаза девушки вспыхнули красным. Челюсть сжалась так сильно, что заныли зубы. Она чувствовала, как ногти впиваются в ладонь до крови. — Убери, — повторил Артемис чуть тише, но ещё жёстче. Она боролась. Долгие секунды. Наконец красный отблеск медленно угас, оставив только усталую тьму в глазах. Наама едва заметно выдохнула. — Так, Чернавская... — Артемис откинулся в кресле, голос его звучал устало и тяжело. — Разговор будет непростым. Если хочешь — можешь присесть. — Нет, — отрезала она коротко, почти без интонации. Голос был низким, чуть хрипловатым. Мужчина тяжело вздохнул и опустил взгляд, сознательно избегая смотреть ей в глаза. — Я долго думал, брать тебя или нет. Это опасная затея — взять такую, как ты. Не думай, что я считаю тебя слабой. Наоборот. Таких ведунов, как ты, не было со времён Распутина и моего собственного обучения. Ты контролируешь её на уровне, которого не достигала ни твоя бабушка, ни мать. Но ты крайне нестабильна. То, что сидит внутри тебя... может всё испортить. Он говорил медленно, внимательно следя за малейшей реакцией девушки. Наама стояла неподвижно, но Артемис видел, как слегка дрожат её пальцы, как напряжена шея, как она едва заметно переминается с ноги на ногу. — Я знаю твою семью. Твоя бабушка была слабохарактерной. Тварь пожирала её изнутри. Мать... была чуть сильнее, но всё равно потеряла себя. А ты — единственная, кто держит её на таком высоком уровне. И всё же... я принял решение взять тебя. Ты многим нам поможешь. И создашь не меньше проблем. Но без этого — никуда. Наама открыла рот, собираясь ответить, но Артемис поднял руку, останавливая её. — Все свои «штучки» прибереги для Турнира. Не корми его студентами других школ... если только не придётся. Если будет грязная игра — играй грязно. Твоя главная задача — стабилизировать и направлять своих. Особенно Кравца. Он слушает только тебя. Если твоё имя выпадет — уничтожай всех. Не щади никого. Он замолчал, понял, как это прозвучало, и добавил чуть мягче, почти виновато: — Ну... в рамках разумного. Наама горько усмехнулась уголком губ. Усмешка вышла холодной, усталой и немного презрительной. — Я вас поняла. Могу я быть свободна? Артемис лишь кивнул. Они даже не попрощались. Наама развернулась и вышла, тихо закрыв за собой тяжёлую дверь. Её шаги быстро стихли в коридоре. Только тогда Артемис Ноктюрн позволил себе тяжело выдохнуть. Он провёл рукой по лицу, откинулся в кресле и долго смотрел в потолок. Внутри всё ещё сидел холодный, липкий страх. Он боялся её. Нутром чувствовал — она сильнее него. То, что сидело в девушке, могло либо вознести её на вершину, либо лишить всего. И самое страшное — даже он не знал точно, кто именно там сидит. Это пугало больше всего. Если что-то пойдёт не так, он не сможет ни помочь, ни защитить. Она была слишком нестабильна. И единственное, что ей было действительно нужно — это полный контроль. И власть. *** Девушка шла по длинному коридору в сторону общей спальни. Шаги звучали глухо, почти одиноко. В голове непривычно громко крутились вопросы — тяжёлые, колючие, как осколки стекла. Она знала, что её считают монстром. Знала давно. Но услышать это от самого Артемиса Ноктюрна... было по-другому. Холодно. Больно. «Он тоже боится меня», — подумала она, и эта мысль оставила во рту горький привкус. Она боялась показаться такой, какой была на самом деле. В те редкие моменты, когда оставалась одна в тёмном углу своей комнаты — без маски, без контроля, просто уставшая девушка с тварью внутри. Эти моменты она прятала даже от себя. Когда Наама вошла в комнату, та уже выглядела чужой — чистой, пустой, почти нежилой. Велена ходила между кроватями, собирая последние вещи. Увидев подругу, она остановилась. — Всё хорошо? — спросила она аккуратно, мягко, но с искренней заботой в голосе. Наама прошла мимо, не глядя на неё. — Нормально, — бросила она коротко, низким, чуть хрипловатым голосом. Велес, который стоял у окна, повернулся и уточнил: — Точно? Девушка остановилась. Повернулась к ним. Лицо её было непроницаемым — холодная маска, за которой пряталась буря. — Я же сказала. Всё нормально, — отчеканила она и, не добавив больше ни слова, взяла чемодан и вышла из комнаты. Дверь закрылась за ней с тихим, но тяжёлым стуком. *** Пришло время уезжать из школы. Они шли через Чура, через густой лес, пока не пересекли невидимую черту, скрывавшую Колдотворец от чужих глаз. Воздух здесь был другим — легче, но холоднее. Наконец они вышли к огромному древнему дубу. Ствол его был невероятных размеров — почти десять метров в диаметре. Рядом с ним стояла Моргана Вельская, прямая и величественная. Одним движением руки она открывала порталы прямо к вокзалам в разных городах. Первым подошёл Свят. — Куда, каратель? — спокойно спросила Моргана. — Екатеринбург, — ответил он низко и шагнул в мерцающий портал, мгновенно исчезнув. Следующей была Велена. Она посмотрела на оставшихся друзей. Велес мялся на месте, явно не зная, как попрощаться. Девушка робко подошла к нему и открыла руки, будто спрашивая разрешения. Он наконец решился — быстро, неловко обнял её, словно прощаясь навсегда. Они отстранились так же резко и смущённо. Велена махнула Нааме рукой. — Казань, — улыбнулась она Моргане и шагнула в портал. Следующим был Велес. Он шёл к дубу и на ходу бросил Нааме: — Без глупостей. Москва. И исчез. Подул резкий ветер, хотя погода была спокойной. Где-то в кронах закричали птицы — пронзительно, будто предвещая беду. Наама стояла последней. Она не хотела домой. Куда угодно, только не туда. Она шагнула вперёд. — Санкт-Петербург? — уточнила Моргана. Девушка молча кивнула. Портал открылся. Перед тем, как войти, холодная сильная рука схватила её за запястье. — Держи ту тварь в узде, — произнесла Моргана строго, почти жёстко. — Чтобы нам потом не приходили письма, что ты сорвалась и покалечила кого-то из своей семьи. Поняла? Наама сжалась. Хотела огрызнуться, сказать что-то резкое, но промолчала. Это была правда. Она просто кивнула и шагнула в портал. Вышла она уже на перроне вокзала в Санкт-Петербурге. Люди вокруг не видели её — портал скрывал до нужного момента. Только когда она отошла подальше от платформы, стала видимой для всех. Питер встретил её привычной пасмурной погодой. Серое небо, влажный холодный воздух, запах мокрого асфальта, моря и выхлопных газов. Её уже ждала дорогая чёрная машина с тонированными стёклами. Наама закатила глаза. Этот контроль бесил её всё сильнее. Всё вокруг начинало раздражать. Но она пошла. Дверь машины открылась. Девушка села на заднее сиденье, поставила чемодан рядом и закрыла глаза. Домой. *** Каникулы начались. Свят приехал домой под вечер. Небольшой ухоженный домик за городом встретил его знакомым запахом свежескошенной травы и цветущих пионов. Сад, который был ещё недоделан, когда он уезжал, теперь пышно цвёл — розы всех оттенков от белого до глубокого бордового, кусты пионов качались на ветру. Мама постаралась. Её сад всегда был отражением её самой — тихим, заботливым и немного грустным. Когда Свят зашёл во двор, он увидел отца. Григорий Кравец стоял у сарая, пилил доски. Мощная фигура, потная спина, сосредоточенное лицо. Услышав шаги, он поднял голову. — Святослав, — произнёс он чуть мягче обычного и вытер руки о штаны. Протянул большую ладонь. Свят напряжённо улыбнулся и пожал руку. — Привет, бать. Григорий обнял сына — крепко, по-мужски, но быстро отстранился. — Иевлев прислал весточку. Снова ты за своё. Матери не сказал, что тебя приложили, но Вия я поддерживаю. Свят кивнул. Он хотел услышать похвалу. Всем родителям присылают результаты экзаменов, всех хвалят. А у него — только замечания и проступки. В горле встал тяжёлый ком. На пороге дома появилась Елена. Невысокая, чуть полноватая женщина лет сорока пяти в лёгком льняном платье и фартуке. В руках — графин с домашним лимонадом. Увидев сына, она поставила кувшин на столик и почти побежала к нему. — Мальчик мой, вернулся... — голос её дрогнул от радости. Она обняла его крепко, по-матерински, потом взяла лицо в ладони. — Боже ж ты мой, исхудал. Тебя там вообще кормят? Взгляд её упал на руки сына, покрытые свежими ссадинами. — Весь в синяках... Ты опять дрался? В голосе звучала искренняя тревога. Свят мягко взял её руки в свои. — Всё хорошо, матушка. Я же каратель, — улыбнулся он, стараясь, чтобы улыбка выглядела уверенной. Отец, вернувшись к доскам, бросил сквозь работу: — Ага, каратель, который пропускает удары. Переодевайся. Будешь помогать матери — будем беседку доделывать. Елена взяла сына за руку и повела в дом. — Видела результаты. Молодец, горжусь тобой. Покормлю сейчас и пойдёшь к отцу. *** Ужин прошёл в привычной обстановке. Дом был уютным: пахло свежей выпечкой, травами и деревом. Григорий был вежлив с женой, любил её и оберегал, но оставался строгим и требовательным. За столом Свят рассказывал о прошедшем учебном годе, хвалил мамину стряпню и говорил, как скучал. Елена подкладывала ему салат. — А как там Наамочка? У вас всё хорошо? — спросила она с тёплой улыбкой. Свят замер. Ложка остановилась на полпути. Плечи напряглись. Он не говорил родителям, что они расстались. — Кх... мы расстались, — ответил он медленно, не поднимая глаз. Елена села обратно, складывая руки на столе. — Ох, как же так? Что-то случилось? — в голосе слышалась тревога. Она посмотрела на мужа. Свят взял салфетку и вытер рот. — Не сошлись характерами... — сказал он слишком быстро. Григорий, опытный каратель, сразу почувствовал ложь. Он резко ударил ладонью по столу. Кувшин с лимонадом опасно качнулся. — Не ври, щенок, — произнёс он ледяным голосом. Свят опустил глаза и начал теребить салфетку. — Я... — слова застревали в горле. Елена попыталась вмешаться: — Гриш, ну не дави на него... — Лен! Не лезь! Наш сын врёт, а ты потакаешь! Разве так я его воспитывал?! — Григорий встал. — Говори! Свят не выдержал. Голос сорвался: — Изменил я ей! Поверил в дурацкие слухи... Но мы поговорили. Теперь общаемся как раньше. Елена закрыла лицо руками и тяжело выдохнула. Григорий оторопел, а потом наотмашь дал сыну пощёчину. Удар был сильным — Свят едва удержался на ногах, схватившись за щёку. Из разбитой губы потекла кровь. — Тварь неблагородная! Так низко упал в моих глазах... Твой брат... — начал он, но осёкся и тяжело сел обратно за стол. Елена сразу подскочила к сыну. — Гриш, не надо... Не надо про Рому. А ты, милый, иди в комнату, — тихо сказала она, помогая Святославу встать. Свят поднялся. В глазах стояли злые слёзы. Он снова разочаровал. Снова подвёл. В проходе он остановился, вытер кровь с губы и глухо бросил: — Я участвую в Турнире Трёх Волшебников. Директор так решил. И ушёл, не дожидаясь ответа. Уже глубокой ночью Григорий сидел на пороге дома, курил и смотрел в тёмный сад. Он думал, как воспитывает сына — никогда не хвалит, держит в ежовых рукавицах. Свят старается, а его всё равно сравнивают с Романом, которого Григорий не смог уберечь. А теперь ещё и это — измена, Турнир... Всё рушилось. Он хотел быть мягче, как со старшим, но знал, чем это закончилось. Было больнее всего. Все последующие дни они работали почти молча. Перекидывались редкими фразами за завтраком. Елена возилась в саду, сажала цветы, хлопотала по дому. Свят ходил с ней в магазин, иногда гулял со старыми друзьями. Бывало, не приходил ночевать — перебирал с алкоголем и не хотел видеть отца. Переписывался с Велесом, рассказывал, как проходят каникулы, и договаривался о встрече квартета в Москве перед поездкой в Англию. А в мыслях у него всегда была черноволосая девушка с красным отблеском в глазах. *** Ночь была тёплой, почти душной. Слабый ветер лениво шевелил кроны старых деревьев, принося запахи сырой земли, речной тины и далёкого дыма от чьего-то костра. Лунный свет серебристыми бликами ложился на гладь небольшой реки. Лягушки квакали настойчиво и монотонно, где-то в траве стрекотали насекомые, издалека доносился приглушённый лай собаки. Всё вокруг — флора и фауна — будто собралось в одном месте, создавая странное, почти зачарованное ощущение. На старой, давно сломанной и кое-как отремонтированной лавочке у реки сидел огромный силуэт. Святослав Кравец. В одной руке — бутылка пива, которую он время от времени жадно прикладывал к губам. Рядом с ним примостился белокурый, худощавый парень — Антон. — Святик, братик... ну хватит уже, — протянул Антон, глядя куда-то вдаль, в темноту. Свят не ответил. Просто сделал большой глоток. Пиво стекало по подбородку, капало на старую майку, оставляя тёмные пятна. В голове снова и снова крутился голос отца: «Тварь неблагодарная... Разве я так воспитывал?» Эти слова обжигали, били без промаха, оставляя глубокие, кровоточащие раны. Он снова разочаровал. Снова подвёл. Снова не угодил. — Ты... ик... представляешь... я. Я! Тварь... — голос его дрогнул, сорвался. Он запрокинул голову к небу, будто пытаясь проглотить слёзы вместе с пивом. — Разве такое можно говорить своему сыну... Антон взглянул на друга. Обычно душа компании, всегда знавший, как подбодрить, сейчас он молчал. Он не знал всех деталей школы, не знал, кто такой Святослав Кравец на самом деле и при каких обстоятельствах погиб его старший брат. Но он знал главное — какой Свят человек внутри. Этого было достаточно. Поэтому Антон просто молча положил руку ему на плечо. Тяжёлое, тёплое пожатие. Больше ничего. Они посидели так какое-то время. Наконец Свята прорвало. — Я не хотел им так рассказывать... почему именно так мы расстались... Я ведь правда её любил. Эта Саша... Господи, зачем я вообще её слушал... Ааа, сука! — он резко ударил кулаком по лавке. Дерево жалобно скрипнуло. Антон даже не вздрогнул — привык к таким вспышкам. Просто сидел и слушал, желая, чтобы другу хоть немного полегчало. — Я говорил с ней... говорил... она вроде не держит зла. Мы остались на хорошей ноте... А отец... он снова раскавырял. СНОВА! Я во всём виноват. Я ведь не Рома! Рома для него был отдушиной, а я — так, пиздюк, который ни на что не способен... Свят вскочил, пошатываясь, и с размаху ударил кулаком по ближайшему дереву. Кожа на костяшках мгновенно лопнула, кровь потекла по пальцам. Он был пьян, раздавлен, ему было невыносимо. Антон встал, осторожно взял друга под руку. — Пойдём. Думаю, твой батя не будет рад увидеть тебя в таком виде. Бабушка уехала к подруге — переночуешь у меня. Он медленно повёл Свята, практически волоча его за шкирку от дерева к дереву. Свят тяжело дышал, ноги заплетались. — Господи, дай мне сил... — тихо пробормотал Антон себе под нос. *** Велена толкнула дверь квартиры и сразу окунулась в знакомое, такое родное тепло. Квартира встречала её как всегда — уютом, запахом свежеиспечённого пирога и лёгким ароматом лаванды от маминых саше. Ирина Сергеевна знала толк в том, как встречать дочь. На столе уже стояли любимые блюда Велены: запечённая курица с картошкой, салат из свежих овощей и, конечно, черничный пирог — её слабость с детства. Комната была чистой, постель заправлена, на подушке лежала маленькая веточка лаванды. Их квартира не напоминала роскошные фамильные особняки других волшебных семей, но Зорины всегда предпочитали жить обычной жизнью. Алексей Александрович, отставной агент Министерства, тридцать лет проработавший лучшей Тенью, ценил именно это — простоту и покой. Велена сбросила сумку у двери и прошла в свою комнату. Она легла на кровать, перевернулась на спину и потянулась. Позвонки приятно хрустнули, голова всё ещё трещала от переизбытка информации. В нос ударил густой, манящий запах жареной курицы с чесноком и розмарином. — Мамочка снова что-то готовит... — тихо произнесла она с мягкой улыбкой. Приподнявшись на локти, девушка оглядела комнату. Каждый уголок был знаком до мелочей: диван-кровать с мягким пледом, туалетный столик, заваленный косметикой и парой скрытых кинжалов, старый розовый пуфик. На стенах с нежными цветочными обоями висели полки с учебниками, тетрадями и памятными вещицами. Рядом — фотографии и рисунки младшей сестры Ани. Взгляд Велены зацепился за снимок первого дня в Колдотворце. Маленькая светловолосая девочка в форме стоит рядом с Велесом. Он тогда смотрел на неё с лёгким презрением. Она до сих пор помнила его слова: «Ты, Зорина, слишком милая, чтобы убивать людей сзади. И вообще доверчивая. Тебя легко обмануть». Мнение о ней изменилось через полгода, когда Велес понял, что эта «маленькая и безобидная» девочка куда опаснее и умнее, чем кажется. Велена тихо усмехнулась этой мысли. Потом взгляд зацепился за рисунки Ани. Девочка, не обладавшая магическими способностями — обычный магл. Велена до жути бесилась от этого разделения. Её младшей сестре было всего шесть лет — чистой души ребёнок, очень похожий на старшую. Зорина улыбнулась рисунку, где Аня нарисовала её со стороны. Даже в таком возрасте у девочки был удивительный талант — видеть людей такими, какими их не видел никто. Живыми. Настоящими. Велена считала сестру по-настоящему уникальной. Она уже хотела вернуться к изучению материалов по Турниру, когда в дверь постучали и в комнату ворвался маленький ураган. — Велена!! Пойдём кушать, мама зовёт! — Аня остановилась, увидев сестру за занятием. — Ой, прости... я, наверное, помешала? Она смотрела с таким искренним сожалением, что Велена не удержалась от улыбки. — Нет, что ты, — мягко ответила она и хитро прищурилась. — Анечка, иди-ка сюда. Девочка подошла с любопытством, но уже через секунду оказалась в крепких объятиях старшей сестры. Велена начала щекотать её, Аня залилась звонким смехом, пытаясь вырваться, но безуспешно. — Веленааа! Хватит! Я... я сдаюсь!!! — задыхалась малышка, но продолжала смеяться. Смех разносился по всей комнате. Ирина Сергеевна, заждавшись дочерей, услышала веселье и заглянула в открытую дверь. Картина умилила её до глубины души. Она оперлась о косяк, скрестив руки, и тихо улыбнулась. Аня заметила мать: — Мамочка, спаси меня! Ха-ха, Велена... хватит, я сдаюсь! — Ну уж нет, Анют, — смеялась Велена, не останавливаясь. Ирина вздохнула, морщинки у глаз стали глубже от улыбки. Голос её был ласковым, чуть тихим: — Велена, солнце, прекращай. Ужин стынет, — она начала разворачиваться. — Папа без ваших историй есть отказывается. Велена последний раз щекотнула сестру и, убегая, крикнула: — Кто последний прибежит на кухню, тот вонючка! Она показала язык и скрылась за дверью. Аня сорвалась с места, поскальзываясь на линолеуме: — Эээй, так нечестно! *** Две светловолосые девочки влетели на кухню, едва успев затормозить. Кухня встретила их божественным запахом запечённой курицы, картошки с розмарином и свежего черничного пирога. Закатный свет Казани заливал помещение тёплыми розово-оранжевыми полосами. Алексей Александрович уже сидел за столом у окна. Аккуратная борода, зелёные глаза, которые всегда теплели при виде дочерей. Он указал на стулья. Все сели на свои места. Как всегда, Аня начала вещать, что у неё произошло за день: — ...вооот, ну и представляете, я чуть с той горки не упала, но Дима... — девочка засмущалась, вспоминая мальчика, — он помог мне. Алексей кивнул понимающе, с отцовской улыбкой: — Душа моя, впредь будь осторожнее. Вдруг твоего героя не окажется рядом. Аня кивнула, параллельно тянувшись за куском пирога. Велена жмурилась от вкуса черники. — Мамааа, это невероятно, — произнесла она с набитым ртом, улыбаясь. Ирина Сергеевна смущённо улыбнулась и продолжила мыть посуду, поглядывая на своих девочек с тихой, глубокой любовью. Разговор тек так спокойно и душевно, будто они были в уютной гостиной, а не в кухне. Обсуждалось, что до отъезда Велены нужно съездить на дачу к бабушке и дедушке, помочь с огородом и, в общем, встретиться с родственными. Семья Зориных всегда была дружной, образцовой. Все вокруг искали в этом подвоха, но Алексей Александрович любил Ирину и дочерей так, что это было невозможно не заметить. Он делал всё, чтобы у них всё было спокойно. Мужчина был рассудительным, а Ирина была его якорем. Когда жизнь становилась тяжёлой, она была рядом. А потом появился первый луч любви — Велена. Она совместила в себе глаза мамы и папы. Потом появился ещё один светлый лучик — Аня, с ярко-голубыми глазами и мелкими крапинками на носу. После младшей дочери Алексей ушёл в отставку. Он больше не хотел подвергать семью опасности и переехал со столицы в Казань, ближе к родителям с обеих сторон. И вот разговор плавно перетёк к Турниру Трёх Волшебников. — Вел, ты сначала в Москву, а потом уже все вместе в Лондон? — спросил Алексей, ставя посуду по местам. Велена ответила непринуждённо, с лёгкой улыбкой: — Да, сначала к Велесу, а оттуда уже гораздо легче добраться до Лондона. Ирина, которая уже сидела и пробовала своё творение, посмотрела сначала на мужа с тёплой улыбкой, а потом перевела взгляд на дочь. — Мы тут подумали, когда ты только рассказала, что будешь участвовать... мы решили поддержать вас и присутствовать на финальном испытании, — произнесла она спокойно. — Да, даже если нужно будет приехать в Лондон, — закончил за неё Алексей. Велена хлопнула глазами, не веря своим ушам, и подскочила с места, обняв родителей. — Спасибо... — прошептала она, голос дрогнул от внезапной радости. Для неё это было важно — даже если она не участвует напрямую, как участник. Из стола вдруг вырвался детский голосок: — И я с вами! Покажи им, что значит поддержка! — Аня побежала в объятия к папе. — Я нарисую плакат! Так проходили дни — тихо, размеренно и очень по-домашнему. Велена помогала по хозяйству, гуляла с Аней, иногда просто сидела на кухне и переписывалась с Велесом. Он как всегда был ироничным, остроумным и улыбка почти никогда не сходила с его лица. В один из таких дней, когда она долго уже переписывалась с Велесом, телефон вдруг зазвонил. Домой кроме неё никого не было. Велена сначала подумала, что родители забыли ключи, и побежала открывать дверь. Но перед ней стоял сам Велес — высокий, с букетом ромашек в руках. Он выглядел слегка растерянным и растрёпанным. — Эээ... привет, — почесал он затылок и тут же собрался, протягивая цветы. — Это тебе. Ты же говорила, что любишь их. Велена взяла букет. Ромашки полностью скрывали её лицо. Она вдохнула знакомый сладковатый аромат и прикрыла глаза. — Привет... — произнесла она мягко. — Мне очень приятно. Она открыла глаза и посмотрела прямо на него. Велес чуть дрогнул под этим взглядом. — И ещё магию перемещения нельзя использовать, дурак, — добавила она уже с улыбкой. Вся собранность Вяземского рассеялась. Но, увидев, что она улыбается той самой своей редкой, настоящей улыбкой, он быстро собрался и опёрся о косяк. — Не тебя судить, и вообще разве так встречают гостей? Велена просто вздохнула, но в глазах мелькнуло веселье. — Чтоже, гость, которого я не ждала. Идём. Дверь закрывай. Они прошли на кухню. Велена поставила цветы в вазу и отнесла их в комнату, а сама разлила чай. Они просидели довольно долго, обсуждая предстоящую поездку. Велес взглянул на часы и понял, что пора уходить. Проводив его до порога, они остановились. Он стоял высокий, в очках, а она — маленькая на фоне его. И тогда она сделала то, чего он точно не ждал. Встала на носочки и чмокнула его в щёку. Коротко, быстро, но очень мило. — Спасибо, — сказала она на последок и закрыла дверь, не дожидаясь ответа. Велес остался стоять на пороге, прижав руку к месту поцелуя. Он выдохнул тихо, почти шёпотом: — Пока... И медленно побрёл к ближайшему дереву, открывая портал. *** Вечер опустился на Москву тяжёлым, влажным бархатом. Воздух был пропитан жаром лета, который не отпускал город даже после заката — запахом нагретого асфальта, далёкого дыма от уличных шашлычных и едва уловимым ароматом сирени из соседских садов. Велес шёл по частному сектору, где элитные дома соседствовали с шумом жизни: смехом соседских детей, которые плескались в бассейне, лай собак, эхом отскакивающий от стен, и тихой магической мелодией из соседнего дома — старой, доброй. Он вернулся не вовремя. Слишком поздно. Слишком вымотанный. Перемещения сегодня отняли всё: время, силы, даже дыхание. «Не успел», — подумал парень с тяжёлой, почти бездонной усталостью. Он старался вернуться до прихода отца и старшего брата с работы, чтобы не получить очередную порцию. Подойдя ближе к подъезду, он заметил новую машину — новенький Mercedes-Benz G-класс, чёрный, с матовым блеском, стоявший у подъездной дорожки. Велес тяжело вздохнул. Не успел. «Отец почувствует использованную магию за километр, — подумал он, сжимая челюсти. — Запрет до совершеннолетия железный. Но перестройка государства размыла всё. Следят за крупными вспышками. Маленькие, как у него, оставались без внимания. Проблемы были куда важнее». Велес побрёл дальше, уже готовый к отчёту: «Андрей бы так не сделал». Заходя во двор большой территории, он тихо скрипнул подошвами по гравию, который хрустел под ногами, словно напоминая о каждом шаге. Пройдя через веранду, он вошёл в дом. Скинув обувь у двери — она громко стукнула о пол, — он уже встретил домработницу. Женщина упустила взгляд, как всегда, когда видела, что он устал. — Добрый вечер, Велес... — голос её был мягким, почти виноватым. — Ужин готов. Всё в сборе. Велес не ответил. Он ненавидел все эти формальности. Пропустил её мимо, примяком, и пошёл дальше, в столовую. Дмитрий Антонович сидел во главе стола, в строгом, идеально выглаженном тёмно-сером костюме. По правую руку — Андрей, такой же ухоженный, выглаженный, с идеальной осанкой. По левую — Ольга Петровна, в аккуратном платье цвета слоновой кости, с лёгкой улыбкой, которая скрывала усталость. Велес всем кивнул и сел рядом с братом. Стул тихо скрипнул под его весом. — Здравствуй, сын, — сказал отец не отрываясь от тарелки с лазанья. Запах томатной пасты, специй и свежего хлеба наполнил комнату. — И где ты был? Он даже не посмотрел на Велеса. Парень вздохнул. Пока слуги подавали блюда и накладывали их на тарелки — тихие звяканья посуды, шелест салфеток, — он выжал из себя спокойный тон, контролируя каждую эмоцию, как всегда. — В Казани, — ответил он ровным голосом. — Решил навестить сокурсницу. Та, что скоро приедет сюда. Ольга Петровна ела и, можно сказать, гордилась. Она его учила держать эмоции, но всегда помнила: этого недостаточно. — Ну этого и стоило ожидать, — Дмитрий Антонович посмотрел на Андрея, голос его был холодным, с лёгким привкусом презрения. — Мог бы вместо этого заняться делами. Андрей впахивает, а ты по девчатонкам шастаешь. Велес сжал челюсти. Мелкая, почти незаметная дрожь пробежала по телу — привычная, как старый шрам. Он уже пропускал это мимо ушей. И пошла, по его мнению, самая нудная часть вечера — светские беседы. Мать спросила, как дела в министерстве, всё ли там хорошо получается у старшего на новом месте. Разговор плавно перетёк к младшему. — Велес, у тебя ведь лучшие оценки на курсе? — спросил Андрей, не поднимая взгляда от тарелки. Голос его был мягким, но в нём сквозила та самая привычная язвительность. Вяземский не отрываясь от тарелки, просто кивнул. И снова услышал от отца одно и то же: — Но всё же стоит брать пример с Андрея. Не проигрывал. Был ещё лучше. Но тебе до него далеко. Он сделал паузу, и в голосе скользнула та самая горечь, которую умел прятать за иронией: — А что по поездке в Великобританию? Велес проглотил слова. Про «второго сына» в семье. Он никогда не достигнет уровня Андрея. Тот, кого можно кинуть, и он найдёт себя сам. Он не такой правильный, идеальный и успешный. Это всё ему говорили с детства. Юноша чуть откашлялся. Вытер рот салфеткой, и откинулся на спинку стула. Стук ножки по полу раздался, как выстрел в тишине. — Ребята приедут сюда дней на два, — ответил он спокойно. — А после уже полетим туда, на чемпионат. Потом нам всем вместе ближе нужно будет в школу к директору. Отец покивал головой. И с той самой грустью, которую всегда прятал за насмешкой, закончил: — Жаль, ты не участник. А так — поддержка. Я бы больше тобой гордился. Велес усмехнулся уголком рта, но внутри всё сжалось в тот знакомый, тяжёлый комок. «Ну да, посылать меня на верную смерть в этих испытаниях. Не так жалко, как Андрюшу». Он встал из-за стола, посмотрел на слуг и сказал тихо, но чётко: — Спасибо за ужин. И пошёл к себе. Почти у двери его остановила рука на плече. Это был Андрей. Он смотрел с тихим сожалением. Любовь к брату была в глазах. — Не сердись на отца, — сказал брат тихо, с лёгкой улыбкой, которая не дошла до глаз. — Я всегда тебя поддержу. Знай это. Велес посмотрел на него. Открыл дверь. Просто улыбнулся — холодно, почти без эмоций. Но голос его снова остановил: — И если нужно будет поговорить... я всегда здесь. Он ушёл в соседнюю комнату и закрыл дверь. Щёлкнул замок, как выстрел в тишине. Остался стоять посреди спальни, слушая, как в голове ещё раз повторяется: Второй сын. Руки сами сжались в кулаки. Велес поправил очки, которые сползли на кончик носа, и выдохнул сквозь зубы. Внутри него всегда было место для этого. Для боли. Для той тихой, холодной ярости, которую он прятал под маской спокойствия и иронии. Он не сломался. Пока что. *** Первый день каникул. Машина медленно вползала в лес, и Наама Чернавская сидела, дыша. Глубоко. Ровно. Как перед ритуалом. Эти знакомые просторы тянулись за окном — густые, тёмные, безжизненные. Она ненавидела эту местность. Ненавидела каждый сосновый ствол, каждую каплю смолы, которая капала на асфальт, как кровь. Лес не менялся уже час, и тишина в салоне давила, как старый шрам. Водитель молчал. Не положено. И к лучшему. Ей не хотелось видеть эти мерзкие лица, слышать их голоса. Ни одного слова. Ни одной паузы. Только ровное гудение мотора и запах кожи сидений, смешанный с лёгким ароматом её же духов — тёмного, с нотками озона и крови. Спустя ещё тридцать минут машина свернула с дороги. Подъездная аллея, вымощенная серым гравием, хрустела под колёсами, словно предупреждала: «Ты здесь хозяйка». Особняк вырос перед глазами — огромный, фамильный, в готическом стиле. Тёмный. Чёрный камень стен, тяжёлые витражи с кроваво-красными стёклами, готические арки, которые жрали свет. Девушка уже видела из окна, как прислуга выстроилась в идеальную шеренгу у главных дверей. Все в чёрном. Как только автомобиль остановился, дверь открылась. Наама вышла. Молчаливо. Прямо. Без спешки. Все разом опустили головы. Не встречались с ней глазами. Никто не смел. Они знали её характер. Знали, что в ней сидит. Но ни разу с ним лично не сталкивались. И, на удивление, она относилась к ним нейтрально. Не повышала голоса. Не хвалила. Просто — с уважением. А они — в случае чего — прикрывали. Она пошла не оглядываясь. Пока сзади с её багажом суетились слуги — тихие шаги, шорох тканей, лёгкое дыхание. Большие входные двери отворились сами, со скрипом, который эхом разнёсся по холлу. Из глубины послышался лай — два ротвейлера, собаки сводного брата Елисея. Отвратительные твари. Их рычание было низким, почти человеческое. Наама вошла в большой холл. Две мраморные лестницы расходились вверх, как раны. Первая тень — в чёрном траурном платье, с рыжими волосами, уложенными лёгкой волной. Екатерина. Мачеха. Ей было тридцать. Глаза ярко накрашены, губы — тонкая линия презрения. Она вела себя как последняя сука, возомнила себя самой главной, хотя являлась низшим ведуном. Та, которая только и умела — магию связанную с любовью. К Нааме она относилась так, будто её не существует. А своего сына — Елисея — пыталась поставить во главу. Рядом с ней стоял отец — Арон. Мужик, которого потрепала жизнь. Пузо, на котором еле сидел костюм. Длинные седые волосы собраны в хвост. Холодный. Боится собственной дочери. Но больше всего — власть. Можно сказать, стал главой. Но полноправной главой была она. Чтобы стать настоящей — нужно было достичь совершеннолетия. И он это знал. С существом он знаком давно — со времён своей покойной жены Мирославы, которую никогда не любил. Наама подняла голову. Её взгляд прошёлся по ним — медленно, холодно, как лезвие по стеклу. Две собаки вылетели из гостиной, едва она шагнула внутрь. Чёрные тени, сбитые с толку чужим запахом, залились отрывистым, злым лаем. Оскаленные пасти, капли слюны на паркете. Они рвались к ней, как к добыче, — и в этом было что-то почти смешное. Собаки, охраняющие дом, который давно стал гнездом змей. Наама не шевельнулась. Только перевела взгляд на них. Глаза полыхнули алым. Не вспышкой — тягучим, глубоким свечением, будто в зрачках зажгли угли. В воздухе повисла почти физическая тяжесть. Рычание стихло в ту же секунду. Псы замерли, прижали уши, и сели по команде — синхронно, будто их дёрнули за невидимые нити. — Арес, Зевс... На место, — голос сорвался с губ тихий, безэмоциональный. Почти ласковый. Но в нём не было тепла. Собаки развернулись и исчезли в коридоре, словно их и не было. Только стук когтей по паркету — и тишина. И тогда она услышала его. Голос. Тот самый. Слишком сладкий, слишком театральный. Каждое слово липло к слуху, как паутина. — Наама... ты вернулась. Она не обернулась. Услышала, как он спускается по лестнице. Медленно, с пафосом. Каждая ступенька скрипела под его весом, и этот скрип был почти оскорбительным — слишком домашним для человека, который никогда не был ей домом. — А мы-то думали, что ты уже не приедешь. — Он сделал паузу, и улыбка, которую она чувствовала спиной, была хищной. — Что будешь жить у своего очередного хахаля. Последние слова он выплюнул, как косточку. Как правду, в которую хотел верить. Наама замерла. Мышцы спины свело, плечи чуть напряглись. Она смотрела перед собой, на тёмную стену прихожей, на старую люстру, покрытую пылью. Там, за её спиной, воздух начал меняться. Она почувствовала, как внутри распускается печать. Не больно. Скорее привычно — как если бы кто-то сжал её лёгкие холодной рукой. Тень за её спиной сгустилась, стала глубже, оторвалась от пола и вытянулась вверх. Воздух резко похолодел — даже пар изо рта начал вырываться почти незаметным облачком. Гул в ушах стал глубже, будто где-то далеко зазвучал орган. Дружок. Он ждал. Стоял за её плечом, незримый, огромный — почти два метра, с тяжёлыми рогами, которые терялись в тенях потолка. Он не открывал глаз. Не потому что не мог — потому что ждал приказа. Имя. Зов. Арон остановился на середине лестницы. Его лицо, высокомерное и надменное, на секунду дрогнуло. Он посмотрел в глаза дочери и увидел то, чего боялся больше всего: блеск. Животный. Холодный. Слишком знакомый. Он сглотнул и перевёл взгляд туда, где воздух становился глубже. За спиной Наамы висела тьма, которая шевелилась, дышала, облизывалась — метафорически, но от этого не менее жутко. — Я не хотела сюда возвращаться, — голос Наамы прозвучал ровно, как лезвие. — Но это мой дом. Она сделала шаг вперёд. Паркет тихо скрипнул под её каблуками. — Кто-то должен следить, чтобы вы тут всё не очернили. Я не позволю вам портить то, что построили мои бабушка и дедушка. Арон побелел. Губы сжались в тонкую нить. Он ненавидел эти разговоры. Ненавидел, когда она напоминала ему, что он здесь — не более чем приживальщик. — Закрой рот, — процедил он сквозь зубы. Каждое слово было спрессовано, как кулак перед ударом. — Не нужно о них говорить. Наама усмехнулась. Горько, коротко. Сложила руки на груди — жест закрытости и презрения. — А что? — Она наклонила голову, и в голосе проступила ледяная насмешка. — Больно слышать, что ты никогда не станешь главой рода? Что ты здесь никто? Тишина. Тягучая, как патока. И в эту тишину ворвался визг. — Как ты смеешь! — Екатерина, вылетела из тени лестничного пролёта, размахивая руками. Её лицо исказила ярость — не благородная, а мелкая, базарная. — Как ты смеешь так разговаривать с родным отцом?! Кем ты себя возомнила?! Она металась, жестикулировала, забыв о всяком этикете. Её голос резал слух, как битое стекло. Наама медленно перевела на неё взгляд. Тяжёлый. Пустой. Как у человека, который перестал считать собеседника достойным. — Отца? — Она хмыкнула, и в этом звуке было столько презрения, что Екатерина на секунду замерла. — Смешно слышать. Он мне никто. Человек, который оплодотворил мою мать, — не более. Она сделала шаг вперёд. Всего один. Но этого хватило, чтобы Екатерина отшатнулась. — А ты, — продолжила Наама, и голос её начал набирать силу, впервые за долгие месяцы выходя за пределы ледяного шёпота, — как ты смеешь так со мной разговаривать?! Воздух в прихожей содрогнулся. Стекло в люстре мелко задрожало, и где-то далеко на кухне звякнула посуда. Екатерина и Арон стояли в ступоре, как два восковых манекена, боясь шелохнуться. Но своим присутствием они уже делали самое страшное — разжигали пламя. Наама чувствовала, как внутри неё закипает гнев. Не горячий — такой же холодный, как воздух в комнате. Он поднимался из груди, из самого нутра, и тварь пил этот гнев, как иссохшая земля — воду. Она чувствовала его удовольствие. Тень за её спиной расползалась по стенам, принимая причудливые формы. Оскал. Жуткий, широкий, почти до ушей. Он нравился демону. Это развлечение. — Но! — Наама повысила голос, и он зазвенел, как натянутая струна. — Я скажу вам так... Она перевела взгляд на отца. — Ты, милый папочка, даже не носишь эту фамилию. Тебе было позволено остаться здесь только потому, что тебя было жалко. — Она сплюнула слово «жалко», как гнилую ягоду. — Мой дедушка проявил к тебе милосердие. А ты чем платишь? Пауза. Она набрала воздух. — Гордыней, алчностью. И этой... — Наама кивнула на застывшую Екатерину, не удостаивая её даже взглядом, — шлюхой, которую ты привёл в родовой дом, что запрещено. И дал ей столько воли, сколько у тебя самого никогда не было. Воздух заканчивался. Тело дрожало от злости — мелкой, нервной дрожью, которую она не могла контролировать. Где-то на границе сознания демон шептал: «Дай мне их. Всего на минуту. Я буду нежным». Она почти согласилась. Но остановилась. Резко выдохнула, и дрожь ушла, оставив после себя пустоту. Она умела это — обрывать себя в последний момент, не давая огню пожрать то, что ещё можно спасти. Тень за её спиной не ушла. Она расползлась по полу дымкой — низкой, цепкой, как туман над Невой. И поползла к ним. Наама не сказала ни слова. Она просто смотрела. Тень настигла отца первой. Схватила за ногу — не больно, но цепко, как чужая рука в темноте. Дёрнула. Резко. Арон потерял равновесие и рухнул на паркет с глухим стуком. Он закричал — не от боли, от ужаса. Он узнал это ощущение. Оно было слишком похоже на тот случай, который он пытался забыть. Его тело поползло назад по полу, как тряпичная кукла. Екатерина завизжала, забилась, замахала руками, пытаясь отогнать тень. Её магия, жалкая, слабая, рассыпалась, как гнилая паутина. Она пыталась сдвинуть тонну детскими руками. — Остановись! — кричала она, и голос срывался на фальцет. — Прекрати немедленно! Наама стояла неподвижно. Смотрела сверху вниз. Безжалостно. Без единой эмоции на лице. Слуги разошлись по своим делам, будто не заметили ничего необычного. В этом доме все давно научились не замечать. Или умирать. Дружок дышал за её спиной. Он был доволен — вибрировал, как струна, которую перебирают пальцы. Этот вкус — страх, унижение — он любил его больше всего. Наама выдержала паузу. Пять секунд. Десять. — Сгинь, — сказала она. Голос был ровным. Пустым. Так говорят с прислугой, которую больше не хотят видеть. Тень дёрнулась, как живое существо, и втянулась в пол, в стены, в щели между досками. Исчезла. Остался только холод на коже. Отец тяжело дышал, лёжа на полу. Екатерина сидела рядом, прижимая руки к груди, смотря на Нааму с ненавистью и страхом. А Наама просто развернулась. Не обернулась. Не сказала прощай. *** Она поднялась на второй этаж, и каждая ступенька под ногами издавала знакомый скрип — жалобный, как голос старого дома, который помнил всё. Особняк Чернавских был живым существом, и сейчас он затаился, прислушиваясь к своей хозяйке. Комната встретила её тишиной и полумраком. Высокие стрельчатые окна выходили на лес, и сквозь витражи пробивался мутный свет петербургского вечера — сизый, водянистый, словно город вываривали в свинцовом бульоне. Комната была просторной, но не пустой: массивная кровать с балдахином из тёмного бархата, старый дубовый стол, заваленный книгами и свитками, туалетный столик с потускневшим зеркалом в резной раме, дверь в ванную, шкаф — чёрное дерево, пахнущее ладаном и временем. Она прошлась по комнате. Пальцы скользнули по спинке стула — привычное движение, проверка: всё ли на месте. Вещи уже были разложены, руки слуг не касались её вещей, знали: в эту комнату нельзя входить без её ведома. Наама подошла к окну и коснулась прохладного стекла. Где-то внизу Нева катила свои тёмные воды, и в их движении было что-то успокаивающее — вечное, равнодушное, как время. И тогда голос заговорил. — Ты не дала мне насладиться этим до конца... Он звучал изнутри, из самой глубины — томный, почти ленивый, как кот, который потягивается после сытного обеда. Дружок был в прекрасном расположении духа. Он лизал остатки её гнева, как сладкие крошки. — Могли бы устроить то, что было тогда, — голос стал игривым, в нём проскользнула ностальгическая усмешка. — Помнишь те крики? Я слышал их до сих пор. Сладкая музыка. Наама тяжело вздохнула. Воздух из лёгких вышел с усилием, будто она выдыхала камень. Ей надоело это. Вечно кормить демона, вечно быть на поводке у собственной силы. Но она не могла отрицать очевидное: это была её сила. И он её защищал. — Заканчивай, — сказала она устало, и голос прозвучал глуше, чем хотелось бы. — Молю, дам я тебе то, что ты хочешь. Но только когда мне будут угрожать. Тишина. А затем — глухое, недовольное рычание. Оно прошло вибрацией по позвоночнику, осело где-то в основании черепа. — Какая есть, — сущность почти обиделась, но в его голосе прорезалась сталь, которую она знала слишком хорошо. — Но ты не забывай, девочка: ты только моя. И за мою защиту ты должна мне. Сделай это. Иначе будет так же, как в твои двенадцать. Последние слова он произнёс уже не ласково. Они упали в тишину, как камни в колодец. Наама замерла. Пальцы, всё ещё лежавшие на стекле, сжались в кулак. Костяшки побелели. Она подняла глаза и посмотрела на своё отражение в большом, старом зеркале, стоявшем у туалетного столика. И не увидела себя. Вместо неё в тёмной глубине стекла стояла маленькая девочка. Грязная, в ссадинах и кровоподтёках. Рваная рубашка, спутанные волосы, лицо в синяках. Она стояла на коленях в холодном подвале, прикованная цепью к стене — как зверь, как вещь. Наама судорожно вздохнула. И провалилась. *** Она не помнила, с чего началась та ссора. Было слишком давно, слишком больно — память смазывала детали, оставляя только ощущения: крик, грохот, и бешеный стук сердца, который не хотел успокаиваться. Арон снова был недоволен. Чем-то. Поведением. Взглядом. Тем, что дочь не подчинялась, что в ней жило что-то, чего он не мог контролировать, и это бесило его больше всего. — Ты ведёшь себя как дикарка! — орал он, и его голос разлетался по коридорам особняка. — Ты что, не понимаешь, что ты — Чернавская?! Ты должна нести это имя с достоинством! Она тогда огрызнулась. Что-то про "имя, которое он не заслужил", про мать, про деда. Удар. Первый. Горячий, обжигающий — щека горела, в ушах звенело. А потом он схватил её за волосы — так сильно, что она вскрикнула. — Если ты не умеешь вести себя как человек, — прорычал он ей в лицо, и от его дыхания пахло вином и ненавистью, — я буду воспитывать тебя как зверя! Её потащили в подвал. Она вырывалась, кричала, кусалась, царапала его руки, оставляя глубокие борозды. Звала на помощь. Но прислуга в коридорах отворачивалась и уходила прочь, боясь попасть под горячую руку. В этом доме все давно знали: не вмешиваться, не смотреть, не слышать. Ступени. Холодный бетон. Запах сырости и плесени. Он швырнул её на пол, и она ударилась локтем — резкая боль пронзила руку, но даже она не могла перебить ужас. Цепь со звоном захлестнула её лодыжку — грубое, ржавое железо обожгло кожу. — Надеюсь, это научит тебя хоть какому-то контролю, — Арон выплюнул слова, как гнилые зубы. Закрыл дверь. Замок щёлкнул — громко, окончательно. И наступила темнота. Она кричала. Долго, до хрипоты, до того момента, когда голос сел и превратился в сиплый шёпот. Дёргала цепь, пыталась её сломать — бесполезно. Плечи горели, ладонь кровоточила. Через час она уже не плакала — сил не было. Просто сидела в углу, прижав колени к груди, и смотрела в пустоту. А демон ждал. — Ты знаешь, что делать, — шептал он. Спокойно, почти ласково. — Ты же чувствуешь меня. Я здесь. Просто позови. И я всё решу. И она понимала: это единственный выход. В этом доме у неё больше не было союзников. Только он. Только эта тьма, которая жила внутри неё с рождения. Она закрыла глаза. Сделала вдох, надрывный, хриплый. — Сарвиэль... Комната взорвалась холодом. Воздух стал плотным, как лёд. Дыхание вырывалось белым облачком. Тени сгустились, выползая из углов, из-под двери, собираясь вокруг маленького тела. А когда она — уже не она — открыла глаза, в них горел алый свет. Сарвиэль потянулся. Затекшие мышцы, детское тело, которое было так непривычно маленьким, хрупким — но теперь в нём текла сила, способная снести стены. Он размял шею, хрустнул костяшками, и его губы расползлись в хищной улыбке. Он посмотрел на цепь. Легким движением ноги дёрнул её — и она звякнула, но даже не сдвинулась. Он фыркнул. Встал, отряхнул грязь с одежды, стёр с лица слёзы — они казались чужими, не его, слишком слабыми. — Никто, — прошептал он в темноту, и голос его был низким, вибрирующим, как у большого зверя, — не смеет трогать моё. Никто. Он пожалеет. Он пошёл к двери. Не открыл — снёс. С глухим треском дерево разлетелось в щепки, и Сарвиэль шагнул в коридор, который уже не принадлежал старому особняку. Теперь это были его владения. Он шёл медленно, наслаждаясь каждым шагом. Тени стелились за ним, как шлейф, касались стен, ламп, картин. Слуги, попадавшиеся на пути, замирали, вжимались в стены, боясь дышать. Но Сарвиэль не обращал на них внимания — они не были его целью. Цель ждала наверху. Спальня Арона. Демон вошёл тихо. Слишком тихо для того, кто может снести стены. Он приблизился к кровати — огромной, с тяжёлым балдахином, где спал мужчина, сжимая в руках одеяло, как укрытие. Сарвиэль наклонился. Стоял и смотрел на спящего. Чувство отвращения поднялось в нём. Он помнил Арона. Ещё с той поры, когда жил в Мирославе. Видел, как тот смотрел на неё, как боялся, как ненавидел. И теперь — та же ненависть, только к дочери. — Мерзость, — прошептал Сарвиэль. Тени поползли из его рук. Они текли, густые, как дым, и тянулись прямо к горлу спящего. Сомкнулись — медленно, ласково, почти нежно. Арон дёрнулся. Открыл глаза — и застыл. Ужас плескался в них, липкий, животный. Крик застрял в горле, превратившись в сиплый хрип. Дышал он через раз, хватая ртом воздух, а тени всё сжимались. — Тш-ш-ш, — Сарвиэль наклонился ближе, почти коснувшись губами его уха. — Будет больно. Но не смертельно. Я просто... покажу, как не надо. Следующий удар швырнул Арона об стену. С глухим стуком тело ударилось о штукатурку и сползло вниз. Мужчина застонал, пытаясь подняться, но демон уже был рядом — присел на корточки, заглянул в глаза, и улыбнулся: — Слушай сюда, Арон. Ещё раз ты посмеешь прикоснуться к моему... — Он сделал паузу, его голос зазвенел, как сталь, которую точат о камень. — Останешься без рук. Он встал. Развернулся. И на мгновение остановился, бросив взгляд через плечо — на жалкую фигуру, которая лежала на полу, не в силах даже пошевелиться. А затем его глаза стали прежними. Маленькая девочка стояла в центре комнаты. В грязи, в крови, в рваной одежде — но прямая, как струна. Она перевела взгляд на отца, и в нём не было ни капли жалости. Только тихое, холодное удовлетворение. Она вышла из спальни. Прошла по коридору. И никто не посмел остановить её. *** Наама мотнула головой, и воспоминание рассыпалось, как пепел на ветру. Она снова видела себя — взрослую, стоящую перед зеркалом, с прямой спиной и спокойным лицом. Но внутри всё дрожало. Она отвернулась. Не могла больше смотреть на своё отражение. Прошла к шкафу, открыла тяжёлую дверцу — и в нос ударил запах кожи и дерева. Пальцы пробежали по вешалкам, остановились на коротком чёрном платье — шёлк, строгий крой, минимум украшений. Идеально. Она переоделась быстро. Без лишних движений, по-военному — как привыкла за годы в Колдотворце, где на сборы давали считанные секунды. Накинула косуху — мягкая, потёртая кожа, хранящая запах табака, дождя и свободы. Схватила сумку. Спускаясь вниз, она не обернулась. В прихожей уже не было ни отца, ни его ведьмы. Собаки сидели в углу и не лаяли. Старый дом молчал, как и должно быть. Наама вышла на улицу, и свежий воздух ударил в лицо — влажный, с запахом реки и приближающегося дождя. Машина — чёрный "Ягуар", старый, как сам особняк, но ухоженный — стоял у ворот. Она села за руль, завела мотор. И уехала в центр. Город встретил её огнями. Нева катила свои воды, тускло отражая фонари. Люди спешили по набережным, укрываясь от мелкого дождя, который уже начинал моросить. Наама смотрела на них сквозь стекло и чувствовала себя чужой. Она не знала, куда едет. Просто — подальше. Подальше от этого дома, от этого голоса в голове, от воспоминаний, которые душили, как чужие руки. — Ты молчишь, — прошептал Сарвиэль внутри, и в его голосе звучало любопытство. — Ты злишься? — Нет, — ответила она вслух, и голос прозвучал пусто. — Я просто устала. Демон хмыкнул. Но ничего не сказал. Он знал: иногда молчание — лучший способ быть рядом. *** Клуб встретил её басами, которые вибрировали в груди, как второй пульс. Тяжёлый ритм врезался в тело, заставляя кровь пульсировать быстрее. Запах духов, алкоголя и разгорячённых тел смешивался в густой, почти осязаемый коктейль. Синий и фиолетовый свет разрезал полумрак, выхватывая из темноты лица — пьяные, расслабленные, готовые к любым приключениям. Наама скользнула внутрь, и толпа расступилась перед ней, словно вода перед камнем. В этом не было магии — только уверенность, которая читалась в каждом её движении, в том, как она несла свои плечи, как смотрела прямо перед собой. Чёрное платье блестело в стробоскопическом свете, кожаная куртка висела на плечах, открывая ключицы. Она дала себе волю — ровно настолько, чтобы утолить жажду, но не выпустить зверя из клетки. Алкоголь обжигал горло, расслаблял мышцы, делал мир чуть мягче, края — менее острыми. Поцелуи — быстрые, чужие, без имён — были как глоток воды в пустыне. Чужие руки на талии, горячее дыхание у шеи, шепот, обещающий продолжение, которого никогда не последует. Она брала ровно столько, сколько было безопасно — на грани, но не за чертой. Сарвиэль ворочался внутри, принюхиваясь к её эмоциям, как зверь к запаху крови. Он был сыт — события в особняке накормили его, дали достаточно энергии. Но он был любопытен. Он всегда был любопытен, когда она так делала. — Ты играешь с огнём, — прошептал он, почти одобрительно. — Мне нравится. — Я знаю свои пределы, — мысленно ответила она, и в голосе проскользнула усмешка. — В отличие от некоторых. Демон фыркнул, но спорить не стал. Она не помнила, как возвращалась домой. Память подвела где-то между третьим коктейлем и такси, которое пахло дешёвым освежителем воздуха и жареным картофелем. Проснулась она уже в своей кровати, с лёгким отголоском головной боли и металлическим привкусом во рту. День начинался одинаково уже вторую неделю. Спуск вниз — скрип ступеней. Завтрак, который она игнорировала. Взгляды отца — тяжёлые, полные молчаливого осуждения. Взгляды Екатерины — ядовитые, как змеиный яд, и такие же липкие. Но хуже всех был Елисей. Сводный брат появился в их жизни три года назад, когда Екатерина переехала в особняк. Он был старше Наамы на два года — высокий, с бледной кожей и жидкими светлыми волосами, вечно откинутыми со лба. Его глаза, светлые и пустые, рассматривали её каждый раз, когда они пересекались в коридоре, как рассматривают насекомое под увеличительным стеклом. И он не мог упустить возможности уколоть. — Наама, — однажды он перегородил ей путь, прислонившись плечом к косяку, и его губы растянулись в натянутой улыбке. — Ты выглядишь... свежо. Прямо с утра, а уже как после бурной ночи. Она остановилась. Медленно перевела взгляд с его лица на руку, которая небрежно касалась дверного проёма, и обратно. — Елисей, — голос её был ровным, почти вежливым, но в нём звенела сталь. — Тебе не кажется, что твои шутки теряют актуальность? Или ты так пытаешься компенсировать недостаток внимания со стороны мамочки? Он хмыкнул, но улыбка стала напряжённой. Его глаза сузились. — Ты всегда такая колючая? Или это только со мной? — Он сделал шаг вперёд, сокращая расстояние. От него пахло дешёвым одеколоном и сигаретами. — Может, тебе просто не хватает... мужского внимания? Наама рассмеялась. Сухо, коротко, без капли веселья. Этот звук резанул по ушам острее, чем любое оскорбление. — Мне не хватает только одного — чтобы ты закрыл свой рот и исчез из моего поля зрения. Но, судя по твоей наглости, это слишком сложная просьба. Она обошла его, задев плечо, и он дёрнулся, будто её прикосновение было ледяным. — Когда-нибудь ты заплатишь за своё высокомерие, — прошептал он ей в спину. Наама не обернулась. — Жди, — бросила она через плечо. — И дыши. А то вдруг сдохнешь раньше. На этом разговор был окончен. *** Была у Наамы и своя отдушина. Место, где она могла дышать полной грудью, не боясь, что кто-то посмеет нарушить её покой. Библиотека дедушки. Она находилась на третьем этаже, под самой крышей, и пахла старыми книгами, воском и временем. Сюда редко заходили слуги — слишком пыльно, слишком тихо. Сюда не совался отец — он боялся того, что хранили эти стены. Екатерина вообще старалась обходить комнату стороной, словно чувствовала, что здесь не место таким, как она. А Наама приходила сюда часами. Она сидела в большом дубовом кресле с высокой спинкой, поджав под себя ноги, и изучала семейные фолианты. Книги по искусству ведунов — древние, покрытые плесенью и паутиной, пожелтевшие страницы с руническими символами и чернильными формулами. Здесь были ритуалы, которые не преподавали даже в Колдотворце. Слишком древние. Слишком опасные. Слишком... родные. Она могла сидеть так дотемна. Пальцы скользили по страницам, вдыхали запах пыли и ладана. Наама читала медленно, почти вдумчиво, смакуя каждую букву. Иногда останавливалась, закрывала глаза и запоминала — не слова, а ощущения, узоры силы, которые прятались за ними. Сарвиэль ворочался внутри. Ему было скучно. Он считал эти занятия бессмысленными — зачем читать, когда можно просто взять? Но он не мешал. Во-первых, потому что она питала его достаточно. Во-вторых, потому что иногда она делала ошибки. — Non voce — voluntate «Не голосом — волей», — прочитала она вслух, и буквы поплыли, складываясь в неправильную конструкцию. — Не так, — голос демона раздался изнутри, с лёгкой насмешкой. — Ты пропустила падеж. Воля — это не то, что ты хочешь. Это то, что ты есть. Она фыркнула, но поправилась: — Voluntate, non voce. «Волей, не голосом». — Лучше, — одобрил он. — Но всё равно слишком буквально. Пойми — это не просто слова. Это... — Я знаю, — перебила она, и в голосе проскользнуло нетерпение. — Это состояние. Но я хочу понять именно слова. Сначала — буквы. Потом — смысл. Демон замолчал. Но она чувствовала, что он улыбается. *** Она ждала этого момента. Ждала, когда наконец-то сможет уехать в Москву. В Великобританию. Туда, где её не ждали взгляды Екатерины и ядовитые шутки Елисея. Где она могла быть собой — не «Чернавской», не «наследницей», а просто Наамой. Письмо пришло за день до отъезда. Велес. Короткий текст, без лишних приветствий — как и всегда. Он писал по делу: «Вылет сегодня, 10:00. Собрание у отеля в 14:00. Свят уже в Москве. Велена приедет вечером. Не опаздывай. И прошу, без эксцессов дома». Она усмехнулась. Без эксцессов. Он знал её слишком хорошо. Наама начала собирать вещи. Книги, зелья, ритуальные принадлежности — всё было упаковано в чёрную дорожную сумку. Она действовала быстро, почти механически, проверяя каждую вещь, каждую деталь. Пальцы скользили по рукоятке кинжала, по гладкой поверхности амулетов, по тиснёной обложке личного дневника. Сарвиэль молчал. Он чувствовал её предвкушение, её желание уехать. И одобрял. Здесь, в этом доме, ему было тесно. Ему нужна была свобода. Ей нужна была свобода. Когда она закончила, за спиной раздался голос. — Наама. Она не обернулась. Знала, кто это. — Что ты хочешь, Арон? Отец стоял на пороге, не смея переступить. Его лицо было напряжённым — смесь страха и ненависти, которую она знала слишком хорошо. — Ты уезжаешь. — Да, — она застегнула сумку. — И тебя это радует. Так что не притворяйся, что тебе есть что сказать. Он промолчал. И Наама развернулась, чтобы пройти мимо него. Но не успела сделать шаг, как с лестницы донеслись голоса — и вот уже Екатерина и Елисей, два шакала в человеческом обличье, стояли внизу и смотрели на неё. Екатерина прижимала руки к груди, словно собиралась читать проповедь. — Ты уходишь, Наама, — начала она, и голос её дрожал от едва сдерживаемой злобы. — И знаешь, что? Когда ты переступишь порог, ты перестанешь быть хозяйкой этого дома. Ты больше не имеешь права прикасаться к родовой магии, не имеешь права называть себя Чернавской! Наама остановилась. Медленно, как если бы время замедлилось, она перевела взгляд с Екатерины на Елисея, а затем обратно. И на её губах застыла ледяная усмешка. — Ты, — сказала она тихо, и голос её был спокоен, как гладь замерзшего озера, — какая-то дешёвая ведунья, пришла в мой дом и имеешь наглость указывать мне, что я могу и что не могу делать? Она сделала шаг вперёд, и Екатерина отшатнулась, словно от удара. — Ты знаешь, кто я, Екатерина? — продолжила Наама, и голос её стал громче. — Я — Чернавская. Я — наследница рода, который старше, чем твоя кровь. Я — та, у кого в жилах течёт сила, которую ты не сможешь понять даже в своих самых смелых снах. Екатерина побледнела. Её губы дрожали. — А ты, — Наама перевела взгляд на застывшего Елисея, и её глаза полыхнули алым — только на мгновение, но этого хватило, чтобы он отступил на шаг, — ты вообще никто. Ты — плод желания женщины, которая хотела власти, но оказалась просто трусливой и пустой. У тебя нет силы. У тебя нет права называть меня «сестрой». Ты для меня — пустое место. Просто грязь под ногами. Она подошла к нему почти вплотную, и он отпрянул, вжимаясь в стену. — Ты — паразит, Елисей. Ты живёшь за счёт рода, который тебе не принадлежит, и смеешь смотреть на меня с превосходством. Мне почти жаль тебя — если бы ты не был так жалок, что вызываешь только отвращение. Она выпрямилась, и в голосе её зазвенел холод: — Запомните оба: пока я жива, этот дом — мой. И когда я вернусь, я надеюсь не увидеть ваших лиц здесь. Иначе вы на собственной шкуре почувствуете, что значит оскорбить Чернавскую. Екатерина всхлипнула. Где-то глубоко внутри неё зрела истерика. Слёзы покатились по её щекам, размазывая тушь. Елисей стоял, как прибитый к стене — с открытым ртом и пустыми глазами, словно она отвесила ему пощёчину, от которой он не мог прийти в себя. Наама больше не смотрела на них. Она развернулась и вышла. За её спиной в прихожей повисла тишина — та самая, которая бывает после взрыва. А она уже открывала дверь, шагала на улицу, вдыхала влажный воздух, который пах дождём и свободой. Водитель уже ждал у машины. Чёрный «Мерседес» стоял у ворот, и его фары рассекали рассветные сумерки. Наама села на заднее сиденье и закрыла глаза. — В аэропорт, — сказала она, и голос её был усталым, но довольным. Машина тронулась. Город проплывал за окном, как размытая картинка. Огни, мосты, люди. И — где-то далеко, за поворотом — особняк Чернавских, который всё меньше и меньше весил на её плечах. Она выдохнула. — Ты в порядке? — раздался внутри голос Сарвиэля. В нём не было насмешки. Только вопрос. Наама открыла глаза и посмотрела в окно. — Впервые за долгое время — да, — ответила она. И улыбнулась. *** Самолет заходил на посадку, и Москва открывалась за иллюминатором серо-зелёным одеялом — бескрайние спальные районы, изгибы Москвы-реки, золотые купола, которые вспыхивали в лучах закатного солнца. Наама смотрела вниз, и странное чувство свободы разливалось в груди. Она оставляла позади Петербург. Особняк. Отца. Шакалов, которые именовали себя её семьёй. Самолёт коснулся взлётной полосы, и колёса взвизгнули, встречаясь с бетоном. Двигатели взревели, замедляя ход. Пассажиры зашевелились, защёлкали ремнями, зашуршали пакетами. Наама оставалась неподвижной, глядя в иллюминатор, пока лайнер не остановился окончательно. В Домодедово было шумно. Гул голосов смешивался с объявлениями о рейсах, запахом кофе из автоматов и дешёвых духов из дьюти-фри. Она шла по стеклянному коридору, и её каблуки цокали по кафелю — мерно, уверенно, как метроном. Сумка висела на плече, лёгкая, почти пустая — всё нужное было в багаже. Она увидела их сразу, когда вышла в зал прилёта. Двое парней стояли у стеклянных дверей, и даже в толпе их невозможно было не заметить. Свят — высокий, широкоплечий, в чёрной куртке, которая подчёркивала его фигуру, и с каштановыми кудрями, выбивающимися из-под воротника. Он заметил её первым — его лицо озарилось улыбкой, и он рванул вперёд, почти бегом. Велес стоял чуть позади, спокойный, как всегда. В узких квадратных очках, с блокнотом в руках — он что-то записывал, но поднял глаза и коротко кивнул. На его губах застыла лёгкая, привычная усмешка. — Привет! — Свят подлетел к ней, и его руки потянулись к багажу, чтобы забрать сумку. — Давай помогу. Наама качнула головой, не отдавая багаж. — Не нужно, я сама. Голос был ровным, без эмоций — но он не был холодным. Просто привычным. Свят на мгновение замялся, но быстро убрал руки, не обижаясь. Он привык к её манере. К её стенам. Велес открыл багажник такси, и Наама закинула сумку внутрь. Он придержал дверцу, и она скользнула на заднее сиденье. Свят сел рядом с ней, Велес — спереди, рядом с водителем. Машина тронулась, и город поплыл за окнами. Дорога прошла в тишине. Только тихое шипение радио — какая-то старая песня, которую никто не слушал. Велес что-то помечал в своём блокноте — цифры, схемы, заметки на полях. Он всегда делал это, когда не хотел говорить. Свят отвернулся к окну, разглядывая виды, словно не видел Москву сотню раз. Он и правда нечасто здесь бывал. А Наама сидела на заднем сиденье, крутила своё обсидиановое кольцо на пальце. Оно было прохладным, гладким, и это ощущение успокаивало. Она делала это всегда — когда думала, когда нервничала, когда пыталась не взорваться. Сейчас — далеко от своих «родственников» — она могла выдохнуть. Сарвиэль молчал. Она чувствовала, что он тоже отдыхает. Или ждёт. Как всегда. *** Машина свернула в центр, и город изменился. Стекло и бетон сменились старыми зданиями, с лепниной, арками и золотыми куполами. Улицы стали шире, фонари — выше. А затем они остановились у высокого фасада отеля «Метрополь». Это место дышало историей. Высокие колонны, мраморные полы, запах старого дерева и полированных поверхностей. Люстры с хрустальными подвесками лили тёплый свет, отражаясь в зеркалах. Портье в строгих костюмах держались выпрямленно, и каждый шаг по паркету звучал почти музыкально. Они заселились быстро. Велес, как и планировал, тоже решил остановиться здесь — чтобы не мотаться по городу. Номера были рядом, на одном этаже, с видом на внутренний двор. Наама зашла в свой номер, и дверь за ней закрылась с тихим щелчком. Она осталась одна. Комната была просторной: большая кровать с белым бельём, высокие окна, за которыми уже начинал темнеть город, и ванная с мраморной отделкой. Она прошла по номеру, касаясь пальцами поверхностей — холодных, чужих. Чувствовала себя неловко. Не потому, что боялась. А потому что привыкла быть одна. Она быстро переоделась. Короткая джинсовая юбка, простая майка на бретелях — чёрная, открывающая плечи и ключицы, — и босоножки на каблуках. В зеркале она видела себя: бледная, худощавая, с длинными чёрными волосами, которые падали на плечи. Она взяла тушь — чуть подкрасила ресницы, чтобы взгляд стал глубже, выразительнее. Сделала это почти машинально, привычным движением. В дверь постучали. — Открыто, — сказала она, не оборачиваясь. Дверь открылась, и вошёл Свят. Он остановился на пороге. Его взгляд скользнул по ней — быстро, но внимательно. Она чувствовала его, даже не глядя в зеркало. Он улыбнулся — той самой улыбкой, которая была одновременно дерзкой и тёплой. — Решила покорять Москву в первый же день? — Он закрыл дверь и прошёл внутрь, вальяжно, как у себя дома. — А я-то думал, мы будем сидеть в номерах и страдать от тоски. Наама посмотрела на него через зеркало — холодно, с лёгкой усмешкой. Игнорируя его слова, она спросила: — Когда приедет Велена? Свят прошёл к креслу и рухнул в него, развалившись, как кот, занявший чужой диван. Он закинул ногу на ногу и откинул голову на спинку, разглядывая потолок. — В пять. А потом сразу — гулять. — Он вздохнул, и голос его стал усталым. — Я так устал, ты не представляешь. Дома было... адски. Он не успел договорить. Наама развернулась к нему, скрестила руки на груди, и в её голосе проскользнул сарказм — сухой, как пыль. — Что, папочка снова что-то выкинул? И ты, как всегда, получил за всех? Она улыбнулась — но улыбка была пустой. Свят напрягся. Он поднял на неё взгляд, и в нём промелькнула тень — обида, смешанная с раздражением. — Хуже, — сказал он, и голос его стал глуше. — И это не смешно. Я рассказал ему, что между нами произошло. Ты что, вообще не слушаешь? Наама замерла. Её взгляд метнулся к нему — сначала холодный, а затем она что-то заметила. Как сжались его челюсти. Как напряглись плечи. И на мгновение она позволила себе смягчиться. Только на мгновение. — О-о, — протянула она, и в голосе проскользнула нотка тепла. — Так это значит... ты получил из-за меня? — Она наклонила голову. — Жаль. И снова развернулась к зеркалу, уходя от его взгляда. Свят сидел молча. Смотрел, как она подкрашивает ресницы, как касается пальцами шеи, как её плечи движутся в ритме лёгких, почти невидимых движений. Он не мог отвести от неё взгляд. Она была как маяк — холодный, далёкий, но притягательный. Ему было больно от её сарказма. Но она была рядом. И этого было достаточно. *** Вечер наступил быстро, как и всегда в Москве. Велена приехала, когда солнце уже начинало садиться за горизонт, оставляя на небе розовые и синие полосы. Она вышла из такси — светлая, как луч солнца, в лёгком платье и с улыбкой, которая могла бы растопить самый холодный лёд. Она обняла каждого, даже Нааму, и та позволила себе короткое прикосновение — почти незаметное, но Свят заметил, как на мгновение Наама расслабилась. Они пошли гулять по набережной. Москва-река катила свои тёмные воды, и огни города отражались в ней, превращая поверхность в живое полотно. Воздух был влажным, с запахом воды и деревьев, и лёгкий ветер шевелил волосы Наамы. Они шли вчетвером. Свят и Велес впереди — они о чём-то спорили, и Велес снова язвил, подкалывая Кравца за его манеру разваливаться и занимать всё пространство. Велена была посередине — она смеялась, подбадривала обоих, вовлекая их в беседу. Наама держалась чуть позади. Она шла как стена — молчаливая, отстранённая. Но Велена всегда вовлекала её в разговор, даже когда Наама не отвечала. Взгляд, вопрос, иногда — короткое прикосновение. — Наама, как тебе Москва? — спросила Велена, повернувшись и идя задом наперёд, не обращая внимания на прохожих. — Шумно, — ответила та, и голос её был равнодушным. — У тебя здесь был шанс развеяться, — улыбнулась Велена. — Или ты предпочитаешь оставаться загадкой? Наама хмыкнула: — Я просто наблюдаю. На случай, если кто-то из вас начнёт делать глупости. Велес обернулся: — Ты всегда поздно включаешься. Мы уже сделали все глупости, когда ты стояла молча и рассматривала небо. — Тогда я слишком поздно начала. В следующий раз предупреждайте заранее. Свят засмеялся. Это был редкий, искренний смех. И даже Наама позволила себе короткую улыбку. А затем Велена заметила клуб. Он стоял на шумной улице — яркие огни, музыка, которая разносилась далеко за пределы дверей. Басы били по стенам, и даже на улице чувствовалась вибрация. Велена загорелась, её глаза вспыхнули, как искры. — Ну, пожалуйста, мальчики! — Она схватила Свята за руку, а другой рукой — Велеса. Она тянула их за собой, и её голос был настойчивым, как у ребёнка, который хочет игрушку. — На час! Хотя бы на час! Отдохнём перед тяжёлым годом! Свят сопротивлялся для вида, но его ноги уже двигались за ней. Велес вздохнул, поправил очки и проворчал что-то про «непонятную молодёжь», но не сопротивлялся. Перед Веленой невозможно было устоять. Она смотрела на них с мольбой и улыбкой, и отказать ей было невозможно. Они зашли внутрь. *** Мир взорвался басами. Звук ударил по ушам, заполнил грудь, заставил сердце биться в такт ритму. Клуб был огромным — танцпол, забитый людьми, которые двигались, как единое тело. Свет от диско-шаров и прожекторов выхватывал лица, руки, края одежды — и всё это смешивалось в калейдоскоп. От запаха духов, пота и алкоголя кружилась голова. Дым от сигарет и кальянов поднимался к потолку, смешиваясь с лазерными лучами. Они прошли к бару. Свят сразу заказал что-то крепкое — виски, двойной, — и смотрел на танцпол, как на поле битвы. Велес взял сок и отошёл в сторону, прислонившись спиной к стойке. Его взгляд сканировал пространство, выхватывая детали — лица, выходы, группы людей, которые могли быть опасны. Он следил за Наамой. Она вышла на танцпол, и сразу вокруг неё образовалось пространство. Не пустое — люди крутились рядом, касались, смотрели. Но её движения были так уверенны, так плавны, что никто не решался подойти слишком близко. Она танцевала, закрыв глаза, растворяясь в музыке. Её тело двигалось в такт, и каждый её жест был словно продолжение ритма. Сарвиэль не находился за печатью. Он подступал, как волна, — его тянуло к запаху эмоций, к взглядам, к этой смеси страха и вожделения, которая витала в воздухе. Наама чувствовала его присутствие, но не сопротивлялась. Она давала ему ровно столько, сколько было безопасно. Велена танцевала рядом, лёгкая, как перышко. Она кружилась, смеялась, её светлые волосы разлетались, и каждый, кто смотрел на неё, улыбался в ответ. Она была как луч света — тёплый, безопасный, притягательный. Свят напивался. Бокал за бокалом. Сначала — виски, потом — что-то ещё, он уже не помнил названия. Он танцевал с одной девушкой, потом с другой, но его взгляд постоянно возвращался к Нааме. Она не смотрела на него. Но она чувствовала его взгляд. А потом он сорвался. Наама двигалась в ритме музыки, когда руки обвили её талию. Она не вздрогнула, только повернула голову — и увидела его. Свята. Он был близко, слишком близко. Его дыхание обжигало её шею, и от него пахло алкоголем и чем-то ещё — диким, первобытным. — Наама... — прошептал он, и голос его был хриплым, как будто он забыл, как говорить иначе. — Я больше не могу... Сарвиэль ворочался внутри. Он чувствовал слабость Свята, его жажду, его отчаяние — и это было для него идеальным топливом. — Давай, — прошептал демон, и его голос был сладким, как мёд с ядом. — Давай вспомним, какой он был. Он ведь уже готовый, разве ты не видишь? Наама развернулась в его объятиях. Их лица оказались в считанных сантиметрах. Она заглянула в его глаза — и они были тёмными, полными огня. Она видела, как он смотрит на её губы. И вдруг её зрачки полыхнули алым — ярко, как вспышка, и он увидел это. В этот момент Свят перестал быть собой. Его сознание превратилось в туман. Осталось только одно — она. Её глаза, её губы, её запах. Он прильнул к ней, жадно, как человек, который тонет, как зверь, который нашёл воду. Его руки сжали её талию, притягивая к себе, и он целовал её так, как если бы это был последний поцелуй в жизни. Она ответила. Не сразу, не слабо, а с той же жадностью. Они пожирали друг друга, не замечая окружающего мира. Сарвиэль ликовал — он пил эмоции, как вино, и они были сладкими, как запретный плод. Свят оторвался от её губ и потянулся к её шее. Горячие поцелуи, прикусывания, и каждый раз — ощущение, что он теряет контроль, что он не может остановиться. Для него всё шло вспышками — звуки, движения, ощущения. Для Наамы — чётко, ясно, как в замедленной съёмке. Она вела его. Или он вёл её — уже не важно. *** Они вышли из клуба, и прохладный воздух ударил в лицо. Москва дышала ночью — огнями, тишиной, и влажным ветром. Свят держал её за руку, сжимая её пальцы, как будто она могла исчезнуть. Он помнил, как пришёл в отель. Как поднимался на лифте, как не мог дождаться, пока двери откроются. Как закинул её на плечо и шлёпнул, и она рассмеялась — низко, хрипло, как ведьма. — Свят, — сказала она, и голос её был насмешливым. — Ты что, хочешь уложить меня на пороге? — Хочу уложить тебя везде, — ответил он, и голос его был низким, полным желания. Он занёс её в номер. Дверь захлопнулась — и всё, что было дальше, превратилось в вихрь ощущений. Она стояла перед ним, освещённая лунным светом, и он не мог отвести взгляд. Её кожа была бледной, как фарфор, и она светилась в полумраке. Он медленно снял с неё майку, и когда его пальцы коснулись её плеч, она не отстранилась. — Ты уверен? — спросила она, и голос её был тихим, почти шёпотом. — Я никогда не был так уверен, — ответил он, и в этом была правда. Его поцелуи были голодными. Он покрывал её плечи, шею, ключицы — жадно, не останавливаясь, оставляя красные следы на бледной коже. Она выгнулась, и её пальцы вцепились в его волосы, потянули, заставили его поднять голову и посмотреть ей в глаза. — Ты слишком быстрый, — прошептала она, и в её голосе проскользнула усмешка. — Ты не даёшь мне насладиться. Он замер. И тогда она взяла инициативу в свои руки. Она толкнула его на кровать, и он упал на спину, глядя на неё снизу вверх, как на божество. Она была как кошка. Гибкая, плавная, каждый её жест был отточен до совершенства. Она двигалась по его телу медленно, смакуя каждое прикосновение, и шептала ему на ухо: — Ты ведь хочешь этого, правда? Но это был не её голос. Он был глубже, старше, полным искушения. Сарвиэль. Свят не слышал его — он слышал только шёпот, который заполнял его сознание, который стирал все мысли, кроме одной — она. — Да, — выдохнул он, и это слово было хриплым, почти молитвенным. — Да, я хочу тебя. Только тебя. Она наклонилась к нему, и её глаза полыхнули алым. — Тогда... дай мне всё. А потом — темнота. Не пустота, а насыщенная, полная ощущений, которую он не мог запомнить, но его тело помнило. Руки на его груди, прикосновения, тепло её тела, её дыхание, смешанное с его дыханием. Он слышал её голос — иногда её, иногда другой — и наслаждался каждым звуком. Ночь поглотила их. *** Солнце пробивалось сквозь шторы, и комната наполнялась тусклым светом. Наама проснулась первой. Лежала неподвижно, глядя в потолок, и чувствовала, как тело болит — приятно, но настойчиво. Она повернула голову и посмотрела на спящего Свята. Он лежал на животе, и его широкая, рельефная спина была сейчас разрисована красными следами — картой их ночи. Царапины, засосы, следы её пальцев. И этот вид вызвал в ней не чувство вины, а странную смесь сожаления и тоски. «Что я наделала?» Она села, и простыня упала с плеч. Комната пахла ими — потом, страстью, чем-то чужим и родным одновременно. Она быстро встала, нашла одежду и оделась. Каждое движение было быстрым, почти нервным. Она подошла к столу, взяла листок и ручку. Написала всего одно слово. Одно — но такое, которое стирало всё, что было между ними. «Ошибка». Она положила записку рядом с ним и выскользнула из комнаты, оставив дверь приоткрытой. Он проснулся только в обед. Голова гудела, тело болело, и во рту был привкус металла. Свят перевернулся на спину, прикрыл глаза рукой, и когда его взгляд упал на пустое место рядом, в груди кольнуло. Холодное. Пустое. Он заметил записку и взял её в руки. Прочитал. Одно слово. Оно ударило его, как пощёчина, острая и отрезвляющая. — Сука... — выдохнул он, сжимая листок. Его пальцы зарылись в волосы, и он закрыл глаза, пытаясь вспомнить. Обрывки: танцпол, её глаза, её тело, её шёпот. Слишком мало. Слишком отрывисто. Только ощущения, которые теперь казались наваждением. Больно. Обида пульсировала где-то в груди. И страх — что он не сможет вернуть это. Он откинул записку в сторону, и она упала на пол, белая, с одной-единственной фразой, которая разбила его вдребезги. А в его голове — тишина. Только голос, который шептал: «Ты сделал это. Ты сделал это, и она ушла». И стало холодно. Одиноко. *** Московское утро вползало в номер сквозь неплотно задёрнутые шторы — бледное, золотистое, с лёгкой дымкой, которая обещала жаркий день. Велена сидела на полу перед большим зеркалом в резной раме. Её длинные светлые волосы разметались по плечам — непослушные пряди выбивались из общей массы, упрямо не желая ложиться ровно. Она водила расчёской по ним, напевая себе под нос что-то из репертуара «Комбинации» — старую, но такую жизнерадостную мелодию, от которой на душе становилось легко. — Не забывай меня... — мурлыкала она, слегка покачивая головой в такт. — Я вернусь... Чёлка упрямилась. Она падала на глаза, мешая видеть своё отражение. Велена цокнула языком, намочила пальцы водой из стоящей рядом бутылки и пригладила непослушные волосы. Они наконец легли так, как надо — мягкой волной, обрамляющей лицо. Настроение было приподнятым. Сегодня они летят в Великобританию. Квиддич. Живые эмоции. Толпа. Она любила это — чувствовать, как воздух вибрирует от криков, как над головой проносятся метлы, как победа или поражение меняют всё на мгновение. Но внутри, глубоко, сидела тревога. Маленький червячок, который грыз её изнутри. Она вспомнила вчерашний вечер. Как Свят и Наама смотрели друг на друга. Как исчезли вдвоём. Как сегодня утром Наама вышла из номера Свята — слишком рано, слишком быстро, с лицом, которое ничего не выражало. Велена вздохнула, отложила расчёску и подошла к чемодану. — Ох, что же вы наделали, — прошептала она, перебирая платья. — Калечите старые раны... Дураки. Она выбрала лёгкое летнее платье — нежно-голубое, почти прозрачное на просвет, с летящей юбкой. Приложила к себе, покрутилась перед зеркалом. Светилась. Словно внутри неё горел маленький огонёк, который не могла погасить даже тревога за друзей. — Ну что, красавица? — спросила она своё отражение и улыбнулась. — Готова покорять Лондон? В дверь постучали — и она сразу открылась. — Доброе утро, Велена, — раздался спокойный голос Велеса. Он стоял на пороге, в своей привычной рубашке, с заправленными за уши тёмными волосами и узкими квадратными очками. На его губах играла лёгкая усмешка. Велена развернулась к нему, и улыбка её стала ярче — она не могла не улыбаться этому человеку. — Доброе! Как ты? — Она указала на диван, приглашая войти. — Заходи, не стой на пороге. Велес шмыгнул в комнату, прикрыв за собой дверь. Остановился, окинул её внимательным взглядом, и в глазах его мелькнула искра одобрения. — Я отлично. А вот ты... — Он задумчиво прищурился. — Похожа на цветок, который случайно попал на клумбу. Сольёшься с ней и не заметят. Она засмеялась — звонко, легко. — Спасибо, мастер комплиментов, — ответила она, присаживаясь на край кровати. — Я тронута до глубины души. — Я стараюсь, — он пожал плечами, но в голосе проскользнула теплота. — А что по поводу наших друзей? Наама выглядит бодро — но это, наверное, только внешне. А вот Свят... Он прошёл к дивану и сел, поправив очки. Его лицо стало серьёзнее. — Свят как в спячку провалился. Из номера не выходил. Даже на завтрак не пришёл. Велена вздохнула. Её улыбка погасла на мгновение. — Я знаю. Я видела, как Наама выходила от него утром. Быстро. Почти бегом. — Она покачала головой. — Боюсь, между ними снова что-то произошло. — Между ними всегда что-то происходит, — хмыкнул Велес. — Они как кошка с собакой. Сначала рвут друг друга на части, а потом делают вид, что ничего не было. Он замолчал, уставившись в одну точку. Он вспомнил вчерашнюю ночь. Как они с Веленой вышли из клуба, оставив Свята и Нааму внутри. Как гуляли по Красной площади. Он рассказывал ей о Москве — о её тайнах, о Кремле, о том, как здесь смешиваются эпохи. А она слушала, и её глаза сияли. Она смеялась. Он заметил, как она улыбается, когда он хмурится, когда задумывается о чём-то. И в тот момент ему показалось, что он готов слушать её вечность. Но эта девушка была ему подругой. Только подругой. И он знал, что иначе быть не может. Его мысли прервал её голос. — Как думаешь, они поговорят? — спросила Велена, и голос её стал серьёзным. Она повернулась к нему, и её лицо, обычно лёгкое и беззаботное, стало напряжённым. — Или будут делать вид, что ничего не случилось? Велес удивлённо поднял бровь. Ему всегда было интересно, как эта девушка — с её внешностью куклы, с её вечной улыбкой — могла быть такой проницательной. — Они всегда так делают, — ответил он, пожимая плечами. — Сначала что-то творят, а потом один жалеет, а другая делает вид, что ничего не было. — Он усмехнулся, но в глазах его мелькнула тревога. — Им просто нужно время. Пара дней. Максимум — неделя. Велена подошла и села рядом с ним, на диван, почти касаясь его плеча. Она повернулась к нему, и её глаза были серьёзными. — Будут всю поездку ковырять друг друга, — сказала она с лёгким раздражением. — А нам придётся за этим наблюдать. Иногда это так бесит! Он хмыкнул. — Брось, они не настолько глупые. — Он махнул рукой, словно отмахиваясь от назойливой мухи. — Я думаю, что между ними на самом деле ничего не было. По крайней мере, такого, что стоило бы обсуждать. — Ты так думаешь? — переспросила она, и в голосе её прозвучало сомнение. — Я уверен, — ответил он, и в этом была сила его убеждённости. — С нами они в любом случае ничего обсуждать не будут. Это их личное дело. Велена покивала, и в её глазах промелькнула лёгкая грусть. — Тогда... нам остаётся только быть рядом, — сказала она. — Что бы ни случилось. Они замолчали. В комнате повисла та особенная тишина, которая бывает между друзьями — когда слова не нужны, и можно просто быть рядом. А затем Велена посмотрела на часы и вскочила: — Нам пора. Обед, а потом аэропорт. Собирайся, Вяземский. Не заставляй нас ждать! Велес улыбнулся её энергии и встал. — Иду, иду. *** Ресторан отеля «Метрополь» был залит мягким золотистым светом. Высокий потолок с лепниной, белые скатерти, запах свежих булочек и кофе. Официанты скользили между столиков, и каждый звук — звон приборов, шёпот разговоров — тонул в мягком фоне классической музыки. Они сидели за круглым столом у окна. Велена оживлённо что-то рассказывала — о чемпионате, о командах, которые собиралась посмотреть, о том, где они будут сидеть на трибунах. Её голос звенел, как колокольчик, и она жестикулировала, не сдерживая эмоций. Велес поддерживал разговор, иногда вставлял язвительные замечания, поправлял её, когда она путала названия команд. Свят — на удивление — был вовлечён. Он не молчал, не сидел с каменным лицом. Он отвечал на вопросы, даже шутил пару раз, но его улыбка не доходила до глаз. Он казался пустым — как чашка, из которой выпили всё до дна. Наама сидела молча. Она ковыряла вилкой в тарелке, передвигала еду с места на место, но не ела. Её взгляд был устремлён в пустоту, словно она видела что-то за пределами этого мира. В её голове шла война. — Ты всё испортила, — шипел Сарвиэль, и его голос был сладким, как мёд, пропитанный ядом. — Но это было так... сладко. Не хочешь повторить? — Замолчи, — мысленно ответила она, и голос её был холодным, как лёд. — Моя милая... — он почти мурлыкал. — Ты же сама хотела этого. Не отрицай. Я чувствовал, как дрожали твои руки, когда ты касалась его. Ты ведь хочешь повторить, правда? — Я сказала — замолчи! Её мысленный крик отдался эхом в голове, но Сарвиэль только рассмеялся. Тихий, довольный смех, который она ненавидела больше всего. Голос извне вырвал её из транса. — Наама, вызывает Земля, — сказал Велес, приподняв бровь. Его голос был спокойным, но она чувствовала в нём нотки беспокойства. — Прекрати, я чувствую, что ты напряжена, и та тварь тоже не дремлет. Наама медленно перевела взгляд на него. Холодный, отстранённый взгляд, в котором не было эмоций — только пустота. — Что? — спросила она, и голос её был таким же пустым. Велес закатил глаза, но его усмешка была скорее защитной реакцией. — Ты как будто с Луны упала. Мы говорили о планах, а ты сидишь и смотришь вникуда. Наама открыла рот, чтобы ответить, но Велена опередила её. — Пойдём, — сказала она мягко, протягивая руку. — Нам нужно ещё доехать до аэропорта. И там нас ждёт Лондон. — Она улыбнулась — тёплой, искренней улыбкой. — Не хочешь же ты пропустить всё это из-за глупой ссоры? Наама посмотрела на её руку. На мгновение показалось, что она оттолкнёт её, но она просто прошла мимо, не взяв Велену за руку. Та лишь вздохнула, пожала плечами и пошла за подругой. *** Ночь была тёмной, и самолёт разрезал небо, как нож — масло. Под ними простиралась бесконечная чёрная пустота, лишь изредка прерываемая огнями пролетающих городов. Салон был почти пуст. Только редкие пассажиры, закутанные в пледы, дремали в креслах. Свет был приглушённым, и воздух пах пластиком, кондиционером и дорогой. Велена и Наама сидели рядом у окна. Велена уснула почти сразу, едва самолёт набрал высоту. Её голова покоилась на плече Наамы, а длинные светлые волосы разметались по её чёрной куртке. Наама сидела неподвижно, глядя в иллюминатор. Она чувствовала тяжесть на плече — не физическую, а ту, что шла изнутри. Смесь раздражения, вины и странной тоски. Она не убрала голову Велены. Это было бы слишком грубо, слишком холодно даже для неё. Она позволила подруге спать, чувствуя её дыхание, её тепло. Но внутри неё кипело. Она перебирала в голове события прошлой ночи. Его глаза. Его руки на её талии. Его шёпот. И записка. Одно слово. — Ты жалеешь? — прошептал Сарвиэль внутри, и голос его был задумчивым, как у философа. — Ты жалеешь, что это произошло? Или о том, что это закончилось? Наама не ответила. Она просто смотрела в ночь, где внизу проплывали огни Германии, и думала о том, что впереди — новое испытание. Что ждёт её впереди? Она не знала. Но чувствовала: что-то изменится. *** Аэропорт встретил их влажным холодом и гамом голосов. Они вышли из здания прилёта, и ночной Лондон распахнулся перед ними — тёмный, мокрый, с блеском фонарей на мокром асфальте. Дождь только что прошёл, и воздух пах озоном, выхлопными газами и мокрым камнем. Их ждала машина. Чёрный «BMW» стоял у обочины, и водитель, молчаливый, в строгом костюме, открыл перед ними дверь. Они погрузились в машину, и город поплыл за окнами. Велена проснулась, когда они подъезжали к отелю. Она улыбнулась, протирая глаза: — Я проспала всю дорогу? — спросила она, и голос её был сонным. — Ты проспала даже взлёт, — ответил Велес, поворачиваясь к ней с переднего сиденья. — Я думал, ты впала в кому. — Это называется — быть в гармонии с собой, — парировала она, улыбаясь. Свят молчал. Он смотрел в окно, и его лицо было непроницаемым. Наама смотрела на город. Ей казалось, что он смотрит на неё в ответ — старый, мокрый, со своими тайнами. И она знала: это только начало. Наконец-то глава! Спасибо, что ждали её — это правда очень ценно для меня. Очень жду ваши комментарии и, пожалуйста, пишите отзывы. Мне важно знать ваши мысли, не бойтесь проявлять активность в моём ТГК🖤 Люблю вас! ТТ: Miiiil_weasl ТГК: Miiil_weasl