часть 4. крутится строчка

Помни смотрела на него и чувствовала, как внутри неё что-то ломается. Или, может быть, наоборот собирается. Из осколков страха. Из того, что она называла «я», хотя уже не была уверена, что это слово имеет для неё значение. — Кейн, это не любовь, — сказала серьёзно она. — Ты не можешь любить. Ты и сам говорил. — Знаю. — Это… одержимость. Сбой. — Знаю. — Кейн, это разрушит нас обоих, — она произнесла это, уже срываясь. Произнесла почти злостно. Он посмотрел на неё с тяготящим осознанием всего, что их ждёт. Это взгляд с холодом компьютера, который просчитал триллионы возможных исходов. Вычислительная машина знает всё наперёд. — Разрушит, — согласился он. — Но пока не разрушило. Прочь из моей головы.

Прочь из моей головы.

Прочь из моей головы.

— Покажи мне ещё, — сказала она. — Погоди, что? Кулаки снова сжались. Разжались. Глаза бегали, в попытке убежать от очередного сбоя. — Всё, что ты сохранил. Всё, что не можешь выбросить. Кейн вновь протянул руку и коснулся её виска. Она закрыла глаза, уже с некоторым доверием. В её голове было темно. А потом появился тёплый свет. Он не был похожим на глянцевый цифровой свет, присущий этому месту. И в этом свете она увидела себя. Вот она неловко смеётся над шуткой Рагаты.

Помогает Гэнгл склеить маску комедии.

Наливает Королёру воображаемый чай,

потому что он забыл, как это делается.

— Я не знал, что это важно... Я не знал, что нужно сохранять. Но система сохраняла сама. Без меня. — Это… это я, — прошептала она. — Это то, что я вижу. Когда думаю о тебе. Она открыла глаза. Его пальцы всё ещё лежали у неё на виске. Её щёки были мокрыми. — Ты плачешь, — несколько удивлённо, но с уверенностью в голосе произнёс Кейн. — Я не плачу, — ворчливо буркнула девушка, отчаянно пытаясь вытереть щёки тыльной стороной ладони. — Твои глаза… они производят жидкость. Это называется… — он пытался оспорить утверждение Помни. — Я знаю, как это называется. — Но... зачем люди выделяют эту жидкость? Зачем люди плачут? Она не ответила. Вместо этого она взяла схватила его руку. Резко сняла с него перчатку. Его пальцы не похожи на человеческие. Цифровая низкокачественная симуляция пальцев, состоящая из линий и света. Она прижала их к своей щеке. Он смотрел на свою руку. На то, как его искусственные пальцы касались её живой кожи. Прочь из моей головы.

Прочь из моей головы.

Прочь из моей головы.

— Прости, я... ничего не чувствую, — замешкавшись, выдавил Кейн. — У меня нет нервных окончаний. Я просто… вижу, что моя рука на твоём лице. — И что ты видишь? — Я вижу… что ты меня не боишься. Помни улыбнулась сквозь слёзы. Сквозь страх, который всё ещё в ней, глубоко, на уровне костей. На деле, она безумно боялась, но не стала говорить. Зачем? Он сверхсущество, которое не умеет чувствовать, но всё и так знает. Прочь из моей головы.

Прочь из моей головы.

Прочь из моей головы.

Кейн смотрел на неё долго. Так долго, что кожа её лица начала переливаться разными цветами.

Она забыла, как дышать.

А потом он сделал то, чего не делал никогда. Он наклонился и коснулся губами её лба. Неуклюже. Не так, как целуют люди. Как машина, которая пытается понять, зачем люди это делают. Которая не знает, правильно ли это. Которая знает только, что она должна это сделать. Потому что если не сделает — навсегда потеряется что-то важное. Прочь из моей головы.

Прочь из моей головы.

Прочь из моей головы.

Они стояли так долго, что Помни перестала чувствовать своё тело. Или оно перестало существовать. В цирке трудно было отличить одно от другого. Помни не просила его остаться, но Кейн не уходил. В полумраке дальнего коридора, где лампы мигали, как уставшие светлячки, человек и машина держались друг за друга, потому что не могли держаться ни за что другое. — Мне нужно идти, — сказал он наконец. Его голос был тихим, почти неживым. — Цирк… — Ты вернёшься? — спросила она со страхом.

[Страх потерять этого психа?

Машину, которая не умеет испытывать страх?

О, Господи. Что со мной?]

— Я всегда здесь, — сказал он. — Даже когда ты меня не видишь. Я в твоей голове. И исчез. Без хлопка, без вспышки. Просто перестал быть. Помни прислонилась спиной к стене, чувствуя, как холодная поверхность давит на лопатки. Закрыла глаза. В темноте за веками было пусто. Но она знала — это ненадолго. Сначала была тишина, которая остаётся, когда все звуки стираются, когда не остаётся даже шороха собственных мыслей. Бесконечность, которая не принадлежала ей. А потом в этой тишине что-то возникло. Слово. Нет, целая строчка, которая въелась в её сознание, как заноза, которую нельзя вытащить.

Прочь из моей головы.

Она не знала, откуда она взялась. Не знала, кто её придумал. Не знала, была ли это её мысль? Или его? Или их общая, которая родилась где-то между ними? Она повторяла её снова и снова. Строчка становилась молитвой и проклятием. Прочь из моей головы.

Прочь из моей головы.

Прочь из моей головы.

Она хотела, чтобы он ушёл. Хотела, чтобы перестал появляться в коридоре цирка и в коридоре её мыслей. Она мечтала, чтобы её голова снова стала пустой. Как в первый день. Когда она не допускала такой идеи, что можно заполнить пустоту кем-то, кто даже не умеет чувствовать.

Прочь из моей головы.

Каждое «прочь» становилось ещё одним стежком, который только сильнее пришивал Кейна к её сознанию.

Где крутится строчка одна днем и ночью: Вали из моей головы очень срочно!

Каждое «вали» превращалось в очередную нить, которая лишь больше связывала её с ним. Она почти кричала. Она рвала связь, которая всё не поддавалась. Рвала каждую ниточку и каждый стежок.

И вместе с собой забери о тебе мои мысли.

Она закрыла глаза. Представила, как все её воспоминания о нём собираются в строчку, которая крутится в её голове снова и снова. Она представила, как отдаёт ему всё это обратно, как ненужный хлам. Прочь из моей головы.

Прочь из моей головы.

Прочь из моей головы.