Часть 8

Она  была довольна собой. Даже более чем. Чётко, точечно, умело. Она ударила туда, где больнее всего — по его образу, по его репутации, по его уверенности в собственной неприкосновенности. Она не опустилась до лжи, не придумала ничего, чего не было. Она просто сказала правду. Ту, которую все знали, но никто не решался произнести вслух. Работа была сделана идеально. В её стиле. Она вышла из кабинета, чувствуя, как напряжение последних дней отпускает. Плечи расправились, дыхание стало глубже. Она шла по коридору, и теперь шепотки за спиной звучали иначе. Кто-то смотрел с уважением. Кто-то — с опаской. Кто-то — с интересом. К ней счастливая подбежала Пэнси. — Гермиона! — выдохнула она, хватая подругу за руку. — Ты знаешь, кто мой партнёр? Гарри Поттер! Её глаза сияли. Гермиона знала, что Пэнси давно нравился Гарри — тот самый Гарри Поттер, племянник кого-то из совета директоров, тихий, спокойный парень, который держался особняком от золотой молодёжи. Пэнси вздыхала по нему ещё с прошлого года, но никак не могла найти с ним нужный контакт. А тут — парный проект. Сама судьба. — Это отличная новость, — улыбнулась Гермиона. — Теперь у тебя есть законный повод с ним заговорить. — Я уже заговорила! — Пэнси чуть не подпрыгивала на месте. — Мы договорились встретиться в библиотеке после обеда. Я так волнуюсь, ты даже не представляешь… — Представляю, — усмехнулась Гермиона. Пэнси на секунду замерла, потом схватила её за плечи. — Ещё я знаю про твоё шикарное выступление! — воскликнула она. — Боже, теперь вся школа только об этом и говорит. Как профессионально ты унизила Малфоя. Я слышала, как старшекурсники обсуждали в столовой. Кто-то сказал, что это было «изящно и беспощадно». Гермиона почувствовала, как что-то тёплое разливается в груди. Не гордость. Удовлетворение. — Он заслужил, — сказала она просто. — Ещё как! — Пэнси сжала её руку. — После той статьи… Герми, я так за тебя переживала. А ты пришла и просто разорвала его при всех. Это было великолепно. Девочки медленно шли по коридору, обсуждая случившееся. Пэнси пересказывала сплетни, которые успела собрать за утро: кто что сказал, кто как отреагировал, как Малфой сидел «белее мела» после её слов. — Говорят, он даже не пошёл на обед, — добавила Пэнси. — Забился в библиотеку или куда-то ещё. Его дружки делали вид, что ничего не случилось, но все видели, как они переглядывались. Гермиона кивнула, не комментируя. Она не хотела думать о том, что чувствовал Драко. Не хотела жалеть его. Он начал — она ответила. Всё честно. Они уже почти дошли до лестницы, когда Гермиона почувствовала лёгкое прикосновение к плечу. Она обернулась. Мелисса Малфой стояла в двух шагах, и вид у неё был такой, словно она ждала здесь уже давно. Не было привычной холодной маски, не было высокомерного взгляда. Она смотрела на Гермиону с выражением побитого котёнка — растерянно, виновато, умоляюще. — Гермиона, — сказала она тихо. — Извини… Можно тебя на минуту? Пэнси напряглась рядом, готовая вмешаться. Гермиона бросила на неё быстрый взгляд, давая понять, что всё в порядке. — Я догоню, — сказала она тихо. Пэнси кивнула, бросила на Мелиссу предостерегающий взгляд и ушла, оставляя их вдвоём в пустеющем коридоре. Гермиона повернулась к Мелиссе, скрестила руки на груди. — Слушаю. Мелисса замялась. Опустила глаза, потом снова подняла. Её пальцы теребили край рукава — жест, который Гермиона никогда не видела у Малфоев. Они не нервничали. Они не мяли рукава. — Гермиона, я понимаю, что мой брат поступает как полный идиот, — сказала Мелисса, и голос её дрогнул. — Я честно просила его этого не делать. Она замолчала, будто ожидая, что Гермиона что-то скажет. Гермиона молчала. — Я просила его не трогать тебя, — продолжила Мелисса. — После того, как ты… после того, что ты видела. Я сказала ему, что ты не хочешь нам ничего плохого. Что ты просто… оказалась не в том месте. — Он не поверил, — ровно сказала Гермиона. — Он никогда никому не верит, — Мелисса горько усмехнулась. — Он привык, что все хотят от нас чего-то. Денег, связей, защиты. Он не понимает, как это — когда человеку ничего не нужно. Она посмотрела на Гермиону, и в её глазах была такая искренняя боль, что Гермиона невольно смягчилась. — Я не прошу тебя простить его, — сказала Мелисса. — Я знаю, что он сделал. Я знаю, что это было… непростительно. Но я хочу, чтобы ты знала: я пыталась его остановить. — Ты пыталась, — повторила Гермиона. — А он всё равно это сделал. — Он думал, что защищает меня, — тихо сказала Мелисса. — Это не оправдание, я знаю. Но… он не плохой, Гермиона. Он просто… не умеет иначе. Его так воспитали. Гермиона смотрела на неё. На эту девушку, которая ещё недавно казалась ей ледяной принцессой, а сейчас стояла перед ней с красными глазами и дрожащими руками. — Почему ты пришла? — спросила Гермиона. — Чтобы я его пожалела? — Нет, — Мелисса покачала головой. — Чтобы ты знала. Что не все Малфои такие. Что я… мне жаль. Что всё так вышло. Она замолчала. Потом тихо добавила: — И ещё… я хочу, чтобы ты знала: твоё выступление сегодня… оно было честным. Всё, что ты сказала — правда. И я надеюсь, что он это услышит. По-настоящему. Гермиона молчала долго. Смотрела на Мелиссу, которая стояла перед ней, ломая все стереотипы о своей семье. — Ладно, — сказала она наконец. — Я услышала тебя. Мелисса кивнула, выдохнула, будто с плеч свалилась гора. — Спасибо, — сказала она. — И… прости. Она развернулась и быстро пошла по коридору, не оглядываясь. Гермиона осталась стоять на месте, глядя ей вслед. Она думала о том, что сказала Мелисса. О брате, который не умеет иначе. О семье, которая воспитала его таким. О том, что за маской высокомерного наследника, возможно, скрывается кто-то, кого она ещё не видела. Но потом она вспомнила статью. Слова «квота для социально незащищённых». Лицо матери, когда она читала эту статью. Свои слёзы перед зеркалом. Она сжала ежедневник. — Жалеть буду потом, — сказала она себе тихо. — Сначала — справедливость. Она развернулась и пошла дальше по коридору, оставляя разговор с Мелиссой где-то позади. Драко сидел на баскетбольной площадке, на самой дальней стороне трибун, и курил сигарету. Кажется, она была третьей по счёту. Или четвёртой. Он сбился. Пальцы дрожали, когда он подносил зажигалку, но он не обращал на это внимания. Ветер сдувал дым в сторону, унося его в серое вечернее небо. Он думал о произошедшем. О том, как Грейнджер вышла в центр класса и спокойно, методично разобрала его по косточкам. О том, как одноклассники смотрели на него — кто с любопытством, кто со злорадством, кто с неловкостью. О том, как она сказала: «Никто не назвал его другом». Он думал о Мелиссе. Она не разговаривала с ним третий день. Третий день. Это давило сильнее, чем всё, что случилось на паре. Мелисса, которая всегда была на его стороне, которая готовила ему горячий шоколад по утрам, которая единственная знала, каким он был до того, как отец выжег из него всё мягкое. Она смотрела на него так, будто он стал кем-то чужим. Или будто наконец увидела, кем он был всегда. Грейнджер проделала хорошую работу. Он мог это признать. Хотя бы перед собой. Она сильно ударила по всему, чему только можно было. Самолюбие. Гордость. Та самая непробиваемая уверенность в том, что он всегда прав, всегда сильнее, всегда выше. И самое страшное — она говорила правду. У него не было действительно близких друзей. Не потому что кто-то не хотел дружить с ним по-настоящему. А потому что он сам не подпускал к себе никого и никогда. Он не умел. Его не научили. Он откинулся на спинку трибуны и закрыл глаза. Сигарета догорала в пальцах, но он не чувствовал жара. Воспоминания пришли сами. Непрошеные. Они прошлись по нему кругом, выдавая яркую, болезненную картинку. --- Драко. 6 лет. Беловолосый мальчик сидел на подоконнике в детской, прижав колени к груди. За окном лил дождь, и капли стекали по стеклу, размывая серый пейзаж. Плохой день. Вся его семья собралась на похоронах. Мама плакала, Мелисса держалась за её руку, не понимая, что происходит. Отец был бледнее обычного, сжав челюсть так, что желваки ходили ходуном. Они хоронили близких друзей семьи. Семью Влада. Его лучшего друга. Драко не поехал. Сказал, что не хочет. На самом деле — не мог. Не мог смотреть на маленькие гробы, не мог слушать, как кто-то будет говорить о них в прошедшем времени. Влад и его родители погибли в страшном пожаре. От них ничего не осталось. Только кости, как шепотом сказала няня, думая, что он не слышит. А младшую дочь — девочку, которую Драко любил всем сердцем, — так и не нашли под завалами. Её звали… он пытался вспомнить, но память упрямо прятала имя, оставляя только образ: звонкий смех, тёплые ладошки, которые она протягивала к нему каждый раз, когда он приходил в гости. Они играли вместе. Она была младше, но совсем не боялась его. Бегала за ним по всему дому, пряталась за шторами, смеялась, когда он находил её. А теперь её нет. И он даже не может вспомнить, как её звали. В комнату вошёл отец. Люциус Малфой был в чёрном костюме, от него пахло дождём и чем-то горьким. Он посмотрел на сына — долго, тяжело. — Тебе больно? — спросил он. Драко кивнул, не поднимая головы. Отец подошёл ближе, сел напротив. Его голос был сухим, безжалостным. — Запомни это чувство, — сказал он. — Запомни его на всю жизнь. Это цена, которую мы платим за то, что любим. Если бы ты не привязался к этим людям, сейчас тебе не было бы больно. Драко поднял глаза. Смотрел на отца, не понимая. — Я хочу, чтобы ты был сильным, — продолжал Люциус. — Сильный не тот, кто умеет любить. Сильный тот, кто умеет не привязываться. Любовь — это слабость. Любовь — это уязвимость. А Малфои не могут быть уязвимы. Он встал, поправил манжеты. — Больше никогда не позволяй себе любить кого-то так сильно, чтобы его потеря могла тебя разрушить. Это моё главное правило. Запомни его. Он вышел, оставляя Драко одного. Шестилетний мальчик сидел на подоконнике, смотрел на дождь и учился не плакать. Потому что плакать — это слабость. А Малфои не плачут. --- Драко открыл глаза. Сигарета догорела до фильтра, обжигая пальцы. Он бросил её на бетонные ступени, затушил подошвой. Отец учил его не привязываться. Не подпускать. Не любить. И он научился. Отлично научился. Держал всех на расстоянии, никого не впускал в свою жизнь дальше, чем это было безопасно. Кроме Мелиссы. Мелисса была единственной, кого он не смог оттолкнуть. Единственной, кого любил по-настоящему. И именно поэтому, когда Грейнджер случайно увидела её тайну, он рванул защищать. Не думая. Не выбирая средств. Просто — защищать. Как учил отец? Нет. Отец учил не любить. А он защищал именно потому, что любил. И в этой любви, в этой защите — он стал тем, кого ненавидел. Стал как отец. Жестоким. Беспощадным. Уничтожающим тех, кто встал на пути. Он закрыл лицо руками. — Что я наделал, — прошептал он в пустоту. Ответа не было. Только ветер шумел над пустой баскетбольной площадкой.