Ты сильная, Гермиона.

Прошло три месяца. Гермиона застыла у окна квартиры на Горизонт‑аллее. За стеклом уныло струился осенний лондонский дождь — мелкий, въедливый, будто стремящийся проникнуть сквозь стекло в саму душу. Она смотрела на бегущие по стеклу дорожки воды, но не замечала их. Её взгляд был прикован к собственной правой руке. Протез уже не ощущался совсем чужеродным. Бледная, почти фарфоровая кожа тянулась до локтя, и со стороны это могло сойти за изящную перчатку — если не знать правды. Гермиона освоила его: научилась писать, держать чашку, завязывать шнурки, разбирать руны — пусть и не с прежней скоростью. Но в глубине души рука по‑прежнему оставалась «не своей». Каждое утро, едва открыв глаза, она видела эту руку — и тут же перед внутренним взором вспыхивали картины того дня в поместье: ослепительная вспышка, резкая боль, выжженные на коже буквы — «Грязнокровка», а потом — пустота на месте руки. Она научилась жить с этой пустотой, но привыкнуть к ней так и не смогла. — Опять ты у окна, — прозвучал за спиной знакомый голос. Гермиона обернулась. В дверном проёме, небрежно прислонившись к косяку, стоял Билл. На нём был тот самый старый свитер, который ей так нравился; волосы собраны в низкий хвост, а на шее — ошейник, подаренный ею в ту самую ночь. Он не снимал его ни на минуту. Даже в душе — она как‑то проверила. — Я смотрю на дождь, — тихо ответила она. — Ты смотришь не на дождь, а на руку, — он подошёл, встал позади и обнял её за талию. — Я же вижу, я всё вижу. Она тихо вздохнула и прильнула к нему, ощущая сквозь ткань свитера тепло его тела. — Мне до сих пор тяжело с этим смириться, — призналась она. — Знаю, — он коснулся губами её виска. — Но ты справляешься. Ты всегда справляешься. Ты же у меня сильная девочка? Гермиона повернулась к нему лицом. — Иногда мне кажется, что Флёр была права, — проговорила она. — Что я ужасна. Что я уже не та, что прежде. Билл бережно взял её лицо в ладони и заглянул прямо в глаза. — Ты заблуждаешься, — твёрдо сказал он. — Ты моё все. Ты самая сильная женщина из всех, кого я знаю. Да, ты потеряла руку, но не потеряла себя. Ты всё та же Гермиона, которая читает может спасти и помочь. Та самая, кто всегда может поддержать. Ты — это ты. И я люблю тебя. Любую. Всегда. Его слова разлились внутри неё тёплым светом. — Ты просто невыносим, — улыбнулась она. — Знаю, — он усмехнулся. — Но ты ведь меня любишь. — Люблю, — она прижалась к его груди, уткнулась носом в свитер. — Очень люблю. Он крепко обнял её, и они замерли, слушая, как за окном монотонно шумит дождь. Гермиона чувствовала, как ровно и сильно бьётся его сердце, и думала, что, возможно, именно в этом и кроется счастье: быть любимой, нужной, просто быть — несмотря ни на что. — Билл, — тихо позвала она. — Мм? — Я хочу вернуться на работу. Он чуть отстранился и внимательно посмотрел на неё. — Ты уверена? — Да, — она решительно кивнула. — Не могу больше сидеть дома. Хочу работать. Хочу чувствовать, что приношу пользу. Хочу делать то, что делаю очень хорошо. — А умеешь ты многое, — он бережно взял её протезную руку, поднёс к губам и поцеловал пальцы. — Я буду рядом. На каждом задании. Всегда. На губах Гермионы появилась лёгкая улыбка. — Я знаю. В тот же день они отправились на работу. Гринготтс встретил их привычным запахом старого камня и чернил. Гоблины сдержанно кивали, коллеги тепло улыбались, и с каждым шагом уверенность понемногу возвращалась к Гермионе. Она погрузилась в работу с рунами, расшифровывала древние свитки, и протез слушался её почти безупречно — почти. Когда они вышли на обед, Билл остановился и посмотрел на неё с гордостью. — Ты справляешься, — сказал он. — Я горжусь тобой. — Я просто делаю свою работу, — скромно ответила она. — Нет, — он покачал головой и снова посмотрел ей в глаза. — Ты делаешь куда больше. Ты каждый день доказываешь себе, что тебя не сломать. Что ты сильнее. И я вижу это, каждый день. У Гермионы к горлу подступил комок, а глаза наполнились слезами. — Ты всегда находишь нужные слова, — прошептала она. — Я просто говорю правду, — он улыбнулся.

***

Спустя неделю они приехали в Нору. Воскресный ужин был таким же, как всегда: Молли хлопотала на кухне, Артур углубился в газету, Джордж сыпал шутками, Джинни кормила своего малыша, который уже уверенно сидел. Гермиона сидела за столом, слушала привычный гул голосов и чувствовала, как в груди разливается тихое, почти забытое ощущение счастья. Когда ужин подошёл к концу, Одри подняла глаза и, крепко держа Перси за руку, словно светясь изнутри, сказала: — Ребята мы хотим вам кое‑что сказать. Гермиона встретилась с ней взглядом. Перси улыбался так, как она никогда раньше не видела. — Мы ждём ребёнка, — проговорила Одри, и голос её дрогнул от переполнявшего счастья. На мгновение Гермиона замерла, а потом её лицо озарила широкая, искренняя улыбка. — Поздравляю! — воскликнула она. — Это чудесно! Молли тут же расплакалась, вытирая слёзы фартуком. Артур одобрительно похлопал Перси по плечу. Джордж выкрикнул что‑то про то, что Перси наконец‑то «расчехлил свой старый волшебный жезл», а Джинни смеялась, прижимая к себе своего сына. Билл наклонился к уху Гермионы и тихо прошептал: — Теперь ты следующая. Она повернулась к нему, чувствуя, как по коже пробегает тёплая волна. — Что? — Ничего, — он мягко улыбнулся и поцеловал её в щёку. — Просто я рад, что ты здесь. Она не до конца поняла, что он имел в виду, но в его взгляде было нечто такое, от чего у неё замирало сердце. Вечером, вернувшись в квартиру на Горизонт‑аллее, Гермиона снова стояла у окна, глядя на ночной Лондон. Билл подошёл сзади, обнял за талию и прижался щекой к её волосам. — Сегодня ты была самой красивой, — проговорил он. — Ты говоришь это каждый день, — она чуть улыбнулась. — Потому что это правда. Каждый день. Гермиона повернулась к нему и провела пальцами по ошейнику, коснулась маленькой бусинки, мерцавшей в свете уличных фонарей. — А ты? — спросила она. — Ты счастлив? Он посмотрел на неё долгим, пронзительным взглядом, от которого у неё перехватило дыхание. — Я счастлив, — просто ответил он. — Потому что ты рядом. И хочу, чтобы ты знала: я никогда не уйду. Что бы ни случилось. Ты — моя жизнь. Я люблю тебя. По её щеке скатилась слеза. — Я тоже тебя люблю, — тихо сказала она. — И я всегда буду рядом. Он поцеловал её — нежно, неторопливо, так, будто впереди у них была целая вечность. За окном постепенно стихал дождь, Лондон шумел привычными звуками, а вдалеке загорались огни. Всё было хорошо, и будет так всегда.