Люблю тебя

Четыре месяца спустя. Гермиона почувствовала полнолуние ещё до того, как открыла глаза. В воздухе витала особая тяжесть — напряжённая, почти осязаемая. За это год она научилась распознавать этот знак: ночь становилась чужой, будто сама природа затаила дыхание. Она лежала в кровати, прислушиваясь к шуму ветра за окном, и ощущала рядом его присутствие. Билл спал, но сон его был неспокойным: он ворочался, бормотал что‑то неразборчивое, а его рука, лежавшая на её талии, оставалась напряжённой, словно он готов был в любой миг вскочить. Повернувшись к нему, Гермиона осторожно провела пальцами по его лицу, касаясь шрамов — тех самых, которые давно перестали быть для неё чем‑то заметным, слившись с его чертами, став частью его истории. — Билл, — прошептала она едва слышно. — Ты спишь? Он открыл глаза. В темноте они казались почти чёрными, и в их глубине таилось что‑то, от чего у неё сладко ёкнуло сердце. — Нет, — тихо ответил он. — Не могу. — Полнолуние, — сказала она, словно это всё объясняло. Он тяжело вздохнул, приподнялся на локте и посмотрел на неё. На его лице лежала усталость — та самая, которую она научилась замечать именно в такие ночи. Он уже выпил зелье, но оно не приносило покоя. Луна всё равно тянула его за собой, не давая забыться. — Ты не должен был брать выходной, — мягко упрекнула она. — Мог бы поработать. — Я хотел побыть с тобой, — просто ответил он. — И я не могу уснуть, когда луна светит. Ты же знаешь. — Знаю, — она накрыла его руку своей, крепко сжала пальцы. — Но не хочу, чтобы ты страдал из‑за меня. — Я не страдаю, — он чуть усмехнулся, и в этой усмешке было столько усталости, что ей захотелось обнять его крепче. — Это не страдание. Скорее… раздражение. А с тобой оно становится чуть тише. — Правда? — Правда. Она улыбнулась, придвинулась ближе и прижалась к нему. Он обнял её, притянув к себе, и она почувствовала, как быстро и неровно бьётся его сердце. — Хочешь поговорить? — тихо спросила она. — Нет, — он наклонился и поцеловал её в макушку. — Хочу просто лежать рядом. Чувствовать, что ты здесь. Она закрыла глаза, вслушиваясь в его дыхание, ощущая, как его руки скользят по её спине, успокаивая одним своим прикосновением. Ветер за окном продолжал шуметь, но постепенно этот шум переставал быть тревожным — он становился фоном, неважным, потому что здесь, в этой комнате, было главное. — Билл, — снова тихо позвала она. — Мм? — Я хочу тебе кое‑что сказать. Он чуть приподнялся, вглядываясь в её лицо, будто хотел прочесть в нём то, что она ещё не произнесла. — Я много думала о том, что случилось, — начала она, подбирая слова. — О Флёр, о письмах, о моей руке… О том, как мне было страшно, когда казалось, что я потеряла всё. Он молча сжал её ладонь, не отводя взгляда. — И я поняла, — продолжила она, чувствуя, как внутри разливается тихая уверенность, — что ничего не потеряла. Потому что у меня есть ты. А пока ты рядом, я справлюсь со всем. В его глазах, несмотря на усталость, вспыхнуло что‑то тёплое. — Я люблю тебя, — сказал он просто, без пафоса, так, будто эти слова были самой естественной вещью на свете. — Я знаю, — она улыбнулась, чувствуя, как на душе становится светлее. — Я тоже тебя люблю. Он наклонился и поцеловал её — долго, нежно, так, что у неё закружилась голова. Она чувствовала его дыхание, его тепло, его руки, которые держали её крепко, не давая упасть. — Ты даже не представляешь, что для меня значишь, — прошептал он, отрываясь от её губ. — Представляю, — она коснулась пальцами его ошейника, провела по маленькой бусинке, тускло блестевшей в темноте. — Потому что ты для меня значишь ровно то же самое. Он снова притянул её к себе, уткнулся лицом в её волосы. — Я буду любить тебя всегда, — тихо произнёс он. — И буду рядом. Всегда. Она обняла его в ответ, и по щеке скатилась слеза — но это была слеза счастья, лёгкая и прозрачная, как утренний свет. Они лежали в темноте, прижавшись друг к другу, а луна по‑прежнему светила в окно. Но теперь её свет не имел значения. Потому что главное было здесь — в их близости, в их тепле, в том, что они были вместе. И этого было достаточно. Утро пришло незаметно. Гермиона проснулась от лёгкого прикосновения — Билл гладил её по спине. Она открыла глаза и увидела его: он лежал рядом, улыбался, и в его взгляде не было прежней усталости. Только тепло. — Доброе утро, — сказал он. — Доброе утро, — улыбнулась она в ответ. — Ты спал? — Нет, — он покачал головой. — Но я и не устал. Я рассматривал твое чудесное лицо. — Ты всегда смотришь на меня, когда я сплю? — Всегда, — он наклонился и поцеловал её в лоб. — Потому что ты самая красивая, когда спишь. — Я всегда красивая, — шутливо возразила она. — Знаю, — рассмеялся он. — Но когда ты спишь, ты хотя бы не споришь со мной. Она шутливо ударила его подушкой, а он притворился, что ему невыносимо больно, и они оба рассмеялись. Потом он притянул её к себе и поцеловал, и она почувствовала, как внутри разливается счастье, тёплое и настоящее. — Билл, — сказала она чуть позже, когда их дыхание снова стало ровным. — Мм? — Я хочу, чтобы у нас была семья, — произнесла она тихо, но твёрдо. Он замер, словно время на секунду остановилось. — Что? — переспросил он, будто не поверил своим ушам. — Семья, — повторила она, глядя ему прямо в глаза. — Как у Перси и Одри. Как у Джинни и Гарри. Хочу, чтобы у нас были дети. Чтобы мы растили их вместе, чтобы они бегали по нашему дому и смеялись. Хочу, чтобы мы стали настоящей семьёй. Он смотрел на неё, и в его глазах мелькнуло что‑то такое, от чего у неё замерло сердце. — Ты серьёзно? — спросил он, всё ещё не веря. — Серьёзнее некуда, — кивнула она. — Никогда не была серьёзнее. И тогда он улыбнулся — широко, искренне, так, что шрамы на его лице словно разгладились, став незаметными на фоне этой улыбки. — Я тоже этого хочу, — сказал он. — Хочу, чтобы у нас была семья. И я буду любить тебя и наших детей всю свою жизнь. На мгновение он замолчал, а потом вдруг соскочил с кровати и выбежал из комнаты. Гермиона смотрела ему вслед с удивлённым видом, слыша, как он что‑то ищет в гостиной. Через минуту он вернулся — босиком, в одних пижамных штанах, с растрёпанными волосами. На шее поблескивал ошейник, а в руках он сжимал маленькую бархатную коробочку. Сердце Гермионы бешено заколотилось, будто хотело вырваться из груди. — Я не планировал делать это сегодня, — признался он, садясь на край кровати. — Честно. Хотел подождать до вечера, пригласить тебя на ужин, зажечь свечи… Но ты сказала это, и я просто не могу больше ждать. Он открыл коробочку. Внутри лежало кольцо — простое, из белого золота, с маленьким рубином, который сейчас переливался в лучах утреннего солнца, словно крошечный огонёк. — Гермиона Грейнджер, — начал он, и в голосе его дрожала улыбка, — я люблю тебя. Люблю с того самого вечера, когда ты вышла на крыльцо Норы в Рождество. Люблю за твой ум, за твою силу, за то, что ты не сдаёшься, даже когда кажется, что всё потеряно. Люблю за то, что подарила мне этот ошейник и сделала меня своим. Люблю за каждую минуту, что мы прожили вместе, и хочу прожить с тобой все оставшиеся. Он осторожно взял её протезную руку, поднёс к губам и поцеловал кончики пальцев. — Выходи за меня, — тихо, но твёрдо произнёс он. — Стань моей женой. Позволь нам создать ту семью, о которой ты мечтаешь. Гермиона смотрела на него: на его глаза, в которых стояли слёзы, на кольцо, на ошейник — её метку, её доказательство того, что он принадлежит ей. — Да, — выдохнула она. — Да, я выйду за тебя. Он надел кольцо на её безымянный палец правой руки — на протезную, холодную, но теперь такую родную. На руку, которая теперь носила его кольцо. На руку, которая была её, и его. — Я люблю тебя, — прошептал он. — Я тоже, — ответила она, обнимая его так крепко, будто боялась, что он исчезнет. Они остались лежать, не разжимая объятий. Он целовал её пальцы, место, где теперь сияло кольцо. Она гладила его по волосам, по ошейнику, по лицу — по каждой черте, которую знала наизусть. За окном медленно вставало солнце, заливая комнату тёплым светом. Начинался новый день. И новая жизнь.