Часть 6 \ КОШМАР БУДУЩЕГО

БАСТИАН

Бастиан, засыпая в своей комнате под шум прибоя, уже видел не кошмар об особняке, а карту города, прочерченную лунными дорожками по крышам. Он был больше не мальчиком, убегающим от тени. Он был частью невидимой сети, частью тихого сопротивления. И где-то в темноте, возможно, уже скользили другие тени — те, кто владел не ножами или веревками, а самой тканью жизни и смерти. Охота началась. И они, сами того не зная, только что пересекли ее след. Сон начался не с образа, а с запаха. Сладковато-приторный, густой запах гниющей плоти и ржавого металла вперемешку с дымом ладана. Бастиан стоял на пустынной, залитой грязью площади, окутанной предрассветным туманом. Небо было цвета синяка – грязно-лиловое, без звезд. Воздух был тяжелым, влажным, им трудно было дышать, будто легкие наполнялись не кислородом, а студенистой слизью. Он стоял на площади. Не на рыночной площади порта, а на какой-то чужой, вымощенной черным, отполированным временем и слезами камнем. Здания вокруг были не домами, а зубчатыми глыбами теней, упирающимися в багровое, беззвездное небо. В центре площади возвышалась плаха. Не простая деревянная колода, а нечто органичное, будто выросшее из камней — черное, жилистое, сочащееся темной смолой. И на ней стоял Фари , спиной к нему. Не в своем привычном плаще, а в грубой, пропитанной чем-то темным рубахе. Его руки были скованы за спиной не цепями, а… жилами. Длинными, бледно-розовыми, пульсирующими сухожилиями, которые, казалось, росли прямо из деревянных колодок и впивались в его запястья. Бастиан попытался закричать, предупредить, но звук застрял у него в горле, густой и беззвучный, как смола. Он рванулся вперед, но ноги утонули в липкой, теплой грязи по колено. Каждый шаг давался с титаническим усилием, будто невидимые руки хватали его за лодыжки из-под земли. И началось. Не удар. Не звук. Изменение ритма. Сначала Бастиан почувствовал его кожей. Весь мир — биение гигантского сердца под площадью — замедлился. Пульсация в висках стала тягучей, густой, как патока. Потом он увидел. Из груди Фариса, прямо сквозь кожу и ткань рубахи, начал сочиться тусклый, багровый свет. Он пульсировал в такт замедляющемуся ритму. Красная Тишина. Фарис не закричал. Он лишь выгнулся в неестественной судороге, словно невидимый кулак сжимал его сердце, выжимая из него жизнь капля за каплей. Его могучее тело, способное править лошадьми в шторм и драться с волнами, вдруг стало хрупким, ссутулившимся. Цвет покидал его лицо, сменяясь мертвенным свинцовым оттенком. — НЕТ! — наконец вырвалось у Бастиана, но крик был беззвучным, поглощенным всепоглощающей тишиной. Он рванулся снова, с нечеловеческим усилием отрывая ноги от камня. Казалось, он побежал, но плаха не приближалась. Она отдалялась, растягивая пространство. Он бежал сквозь синие, безликие фигуры, которые не обращали на него внимания, будто он был призраком. Он увидел, как Фарис медленно, невероятно медленно, падает на колени. И спустя миг, когда тело Фариса безжизненно рухнуло на черную смолу плахи, Затем Бастиан очутился в другом месте. В бальном зале. В особняке ван Доренов. Но зал был пуст, пылен, и вместо хрустальных люстр с потолка свисали черные, похожие на легкие, сплетения корней. На паркете, усыпанном не конфетти, а высохшими лепестками и костями птиц, лежали два тела. Фарис. И рядом с ним — его отец, Магнус ван Дорен. Оба бледные, оба с одинаково пустыми, открытыми глазами, уставленными в гнилой потолок. Из груди каждого сочилась тонкая струйка не крови, а той самой, леденящей душу черноты. Он попытался вдохнуть, но воздух не шел. Его собственное сердце захлебнулось, споткнулось о чужую, враждебную волю... Бастиан вырвался из сна с тихим, хриплым всхлипом, как утопающий, выброшенный на берег. Он сел на кровати, обхватив грудь руками, ожидая найти ледяные щупальца или кровавую рану. Но под рубахой билось его собственное, обезумевшее от страха, но живое и невредимое сердце. Он дрожал. Мелкой, неконтролируемой дрожью, от которой стучали зубы. Лоб и спина были покрыты ледяным, а не горячим потом. В комнате стоял предрассветный полумрак, и каждую тень, каждый складку на занавеске его воспаленный мозг готов был принять за очертания синего плаща или серебряного шлема. Он сидел, прислушиваясь. Не к шуму прибоя. Он прислушивался к ритму. К тиканью часов в гостиной. К собственному дыханию. К далекому крику чайки. Искал сбой. Искал признаки чужого вмешательства. Этот сон был не просто страшной фантазией. Он был слишком реален. Бастиан медленно поднялся с кровати, его ноги были ватными. Он подошел к окну, отодвинул тяжелую ткань. На востоке, над свинцовым морем, ползла багровая, как засохшая кровь, полоса зари. Новый день наступал. Но для Бастиана мир с этой минуты был навсегда поделен на «до» и «после». После кошмара. После знания о том, что смерть может прийти не с клинком в темном переулке, а из тишины, нарушив самый сокровенный ритм твоего бытия. Он сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони, чтобы боль вернула его в реальность. Страх еще клокотал внутри, ледяной и тошнотворный. Но под ним, медленно, как лава, начинала подниматься другая эмоция. Яростная, беспощадная решимость. Рассвет больше не нес успокоения. Он был цветом предупреждения. Цветом крови, которая еще не пролилась, но уже была обещана.