Часть 10 \ Ответы произнесенные полушепотом в темноте

Бастиан.

В лесном доме воцарилась своя, тягучая тишина. Не спалось Бастиану. Призраки прошлого — падающее тело Фариса, усмешка Рено, пустые глаза Селин — слишком громко шептались в его голове. Он вышел из своей каморки на чердаке, намереваясь спуститься в кухню за водой. Приглушенные голоса из гостиной заставили его замереть на лестнице. Говорили Селин и Эзра. Их тон был необычайно серьезным, лишенным обычной сдержанности. Бастиан, движимый инстинктом, который не раз спасал его на крышах, прижался к стене в темноте. — ...он не должен был этого делать, — голос Селин звучал хрипло от подавленных слез. — Ни Фарис, ни Магнус. Они были ослеплены страхом. — Страхом за него, — тихо ответил Эзра. — Сила Амары была... неестественной. Даже для Искусников. Видеть будущее в снах? Слышать мертвых? Это выходило за рамки любых орденов. Это было чистое, неконтролируемое пророчество. И оно начало проявляться в мальчике. Слишком рано. Слишком сильно. Бастиан замер, кровь застыла в жилах. Мама? Искусник? — Он видел, как умрет горничная, за неделю до того, как она упала с лестницы, — прошептала Селин. — Рассказал ей сказку, в которой «фея упала с облака и уснула навсегда». А потом, в пять лет, он подошел к Магнусу и спросил: «Папа, почему дядя с серебряным лицом хочет, чтобы твое сердце замолчало?» Он описал Сердцереза, Эзра! Ребенок! — И они решили не рисковать, — голос Эзра стал жестким. — Они испугались не только за него. Они испугались, что его найдут. Что из него сделают орудие. Или уничтожат. Фарис нашел... специалиста. Не из орденов. Отщепенца, который клялся, что может не просто заглушить дар, а изъять его. Сжечь нейронные связи, отвечающие за эту... восприимчивость. — Они думали, что запечатывают! — в голосе Селин прорвалась настоящая боль. — Фарис клялся мне, что это будет как замок на двери. А этот... этот мясник в рясе... он не запечатал. Он вырезал. Как опухоль. После процедуры Бастиан не спал трое суток, а потом проспал почти неделю. И когда проснулся... он был другим. Тихим. Его сны стали просто снами. Он забыл ту сказку про горничную. Перестал задавать вопросы о «серебряном лице». Бастиану стало физически плохо. Он схватился за перила, чтобы не упасть. В голове что-то щелкнуло. Туманные, обрывчатые воспоминания раннего детства — странные, яркие сны, которые казались реальнее яви; шепот в пустой комнате; необъяснимый страх перед определенными людьми, которых он видел впервые. И потом... пустота. Ровное, нормальное детство. До того самого кошмара на балу. — Ирония в том, — сухо сказал Эзра, — что, уничтожив его дар, они, возможно, подписали себе смертный приговор. Если бы он остался пророком, он мог бы предвидеть заговор против Магнуса. Предупредить Фариса. — Не говори так! — Селин всхлипнула. — Они любили его. Они пытались защитить. — Самый страшный вред часто причиняют из любви, Селин, — Эзра вздохнул. — Теперь этот мальчик носит в себе не дар, а рану. Пустоту, где должно быть что-то большее. И мы не знаем, что из этого вырастет. В этот момент под Бастианом скрипнула половица. Разговор в гостиной мгновенно оборвался. — Кто там? — резко спросил Эзра. Бастиан, не раздумывая, метнулся обратно на чердак, проскочил в свою комнату и прыгнул на кровать, натянув одеяло до подбородка. Он слышал, как тихие шаги поднялись по лестнице, как дверь его комнаты чуть приоткрылась. Он лежал, учащенно дыша, изображая сон. Через несколько бесконечных секунд дверь закрылась.Его мир, и так расколовшийся на осколки, теперь был размолот в пыль. Не спасение. Увечье. Его собственная сила, наследство матери, было вырвано с корнем. Фарис, которого он боготворил… участвовал в этом. И отец… что знал его отец? Он не спал до рассвета. Мысли бушевали ураганом. Мама — пророк. У него был дар. Его дар убили. Отец и Фарис... они не спасли его. Они его оскопили. Из страха.Это знание жгло изнутри, смешивая горечь предательства с ледяным ужасом от понимания, какое чудовищное насилие над ним совершили. Ему нужны были ответы. Настоящие, а не полушепоты в темноте. И он знал, где их искать. Там, где все началось. Рано утром, оставив краткую записку о том, что «ушёл на несколько дней, проверю окрестности», он взял припрятанный сверток с едой, нож и, украдкой выкрав одну из лошадей, отправился в путь. Обратно в город. В особняк Щедронов. Особняк, когда он увидел его через семь лет, не выглядел грандиозным. Он выглядел мертвым. Заброшенный сад, заросший бурьяном. Облупившаяся краска на ставнях. Окна, темные и пустые, как глазницы черепа. Ворота были заперты, но для Бастиана, выросшего на крышах, это не было проблемой. Он проник на территорию через дыру в задней стене. Тишина здесь была иной, чем в лесу. Это была тишина забытого склепа, насыщенная памятью о роскоши и смехе, которая лишь подчеркивала нынешнее запустение. Он прошел через зал, где когда-то танцевали. Паркет был покрыт толстым слоем пыли, а с потолка свисали лохмотья паутины, похожие на траурные украшения. Он поднялся по парадной лестнице. И тут его накрыло воспоминание, яркое и болезненное. Не о бале. О другом. Он маленький, в шелковой ночной рубашке, сидит на огромной кровати в комнате родителей. За окном бушует гроза. Но ему не страшно. В руках у матери, Амары, книга со старинными миниатюрами. Она необычайно красива, с темными, как ночь, волосами и глазами, которые, казалось, видят сквозь стены. «И вот восемь святых, Басти, смотрели на мир не глазами, а… сердцем, — её голос был мелодичным, убаюкивающим. — Святой Кассий слышал музыку в биении сердец. Святая Илма ощущала песню ветра в своих легких. А Святая Нокта… она понимала язык страха, тихий шепот в темноте. Они не были волшебниками. Они были… очень, очень внимательными». «А мы можем так?» — спрашивает он. Мама замирает, её улыбка становится печальной. Она гладит его по голове. «Иногда, чтобы услышать тишину, нужно замолчать самому. Навсегда». Он поднялся в кабинет отца. Дверь была заперта, но замок поддался после нескольких минут возни с отмычками — спасибо урокам Кассиана и Лайзы. Кабинет Оскара Щедрона был похож на склеп. Массивный дубовый стол, пустой. Пустые книжные шкафы. На стене — огромный герб семьи, теперь покрытый паутиной. Бастиан обыскал все ящики — они были пусты. Отчаяние начало подступать. И тут его взгляд упал на камин. Над ним висела большая картина — охота на оленя. Он помнил, как отец иногда подолгу смотрел на неё. Он подошёл и нажал на раму в определённом месте, как когда-то подсмотрел в детстве. Тихий щелчок, и картина отъехала в сторону, открывая сейф, встроенный в стену. Код? Бастиан замер. И вдруг его пальцы сами, будто движимые смутной мышечной памятью, набрали комбинацию: дата рождения Амары. Сейф открылся с глухим стуком. Внутри лежало не золото. Там лежали несколько толстых, кожаных фолиантов. Дневники. И папка с грифом «СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО. ПРОЕКТ «ХИМЕРА». Сердце Бастиана заколотилось. Он сел за пыльный стол, откинул обложку первого дневника. Почерк отца был твёрдым, без единой помарки, бесстрастным, как отчёт бухгалтера. Записи Оскара Щедрона. «…Амара демонстрировала сегодня очередной «эпизод». Назвала имена трёх придворных, которые умрут от падучей до конца года. Проверил — все трое в истории семьи имели подобные случаи. Не предсказание. Вычисление? Или всё же… дар? Её ценность для моих исследований неоценима, но её нестабильность неприемлема. Надо изолировать её от ребёнка. Бастиан проявляет тревожные признаки: смотрит в пустые углы, разговаривает сам с собой. Носитель дефектных генов. Необходимо наблюдение.» «…Переговоры с главой ордена Кукловодов провалились. Отказываются сотрудничать, цитируют свой проклятый Кодекс. Нашёл альтернативу — бывшего, по кличке Стервятник. Готов за золото на всё. Обсудили процедуру «нейтрализации» аномальных способностей у субъекта Б. (сын). Фарис, тот сентиментальный дурак, настаивает на «запечатывании». Слабость. Дефект нужно искоренять, а не маскировать. Стервятник уверяет, что его метод даёт необратимый результат. Идеально.» Бастиан читал, и море ледяной ярости накатывало на него. Он был для отца «субъектом Б». «Дефектом». «Носителем аномальных генов». «…Процедура проведена. Субъект Б. стабилен, видения прекратились. Амара в ярости. Устроила истерику, кричала, что я «убил в нём её глаза». Пришлось применить седативные. Её собственная полезность подходит к концу. Частоты «эпизодов» участились, её предсказания стали бессвязными, опасными (упоминала имена высокопоставленных особ в контексте будущих скандалов). Необходимо подумать о её… финальной изоляции.» Следующие несколько страниц были вырваны. Потом шла запись, датированная периодом после смерти Амары («скоропостижно скончалась от пневмонии» — гласила официальная запись). «…Начал «Проект ХИМЕРА». Цель: создание контролируемого артизана, идеального инструмента для разведки и устранения. Испытуемые — подобранные на улицах дети с латентными способностями или купленные у обнищавших семей. Методы Стервятника… эффективны, но грубы. Выживает один из десяти. Но те, кто выживает… показывают поразительные результаты. Орден Люмьеров уже проявил интерес. Возможно, сотрудничество. Корона в неведении, но когда результаты будут, они поймут свою выгоду…» Бастиан отшвырнул дневник, будто он был ядовитой змеёй. Его тошнило. Его отец был не просто холодным человеком. Он был монстром. Он мучил детей в подвалах своего особняка, ставя опыты, чтобы создать идеальное оружие. А его мать… её «пневмония» теперь звучала как приговор. Он схватил папку «ХИМЕРА». Внутри были отчёты. Сухие, с цифрами. «Субъект 14: проявление контроля над влагой. После стимуляции №7 — отказ почек. Утилизирован.» «Субъект 22: признаки кожной чувствительности к свету. Принудительная экспозиция к ярким вспышкам привела к необратимой слепоте и психическому распаду.» И подписи. Оскара Щедрона. И… другие. Печати. Последней в папке лежала пожелтевшая миниатюра. Портрет Амары. Её зелёные глаза смотрели с грустью и знанием, которого теперь был лишён её сын. На обороте её рукой было написано: «Моему сокровищу, Бастиану. Помни, истинное зрение — не глазами, а сердцем. Даже если его заставят замолчать.» Он сидел в пыльном кабинете своего отца-чудовища, сжимая в руках портрет матери-провидицы, с душой, разорванной на части. Вся его жизнь была ложью. Его сила была украдена. Его отец был тираном и убийцей. А Фарис и Селин… они были соучастниками, пусть и из лучших побуждений. Вернувшись в лесной дом, Бастиан был другим. Он не говорил о дневниках, о проекте «Химера», о портрете матери. Он молчал, как могила, и это молчание было страшнее любой ярости.Он лишь уходил — в лес, на дальний пруд, на чердак. Внутри него бушевала буря. Образ отца-чудовища смешивался с отцовскими аккуратными, логичными записями. Беспощадная логика, лишенная сантиментов. «Дефект нужно искоренять, а не маскировать». Грубо, жестоко. Но… разве не к этому же пришли Фарис и Селин, пусть и мягче? Они тоже увидели в его даре угрозу и устранили её. Только их методы оставили шрамы на душе, а методы отца — в лабораторных журналах.Однажды ночью, разбирая в уме структуру Конклава Тишины по слухам Лизетт, он наткнулся на мысль отца, выведенную на полях дневника:«Бесконтрольная сила — хуже, чем её отсутствие. Ордена, со своим Кодексом, — это клубы дилетантов, играющих в мораль, пока их дар разъедает их изнутри. Невозможно построить стабильное общество на фундаменте из спящих вулканов. Либо ты контролируешь вулкан, либо изолируешь его, либо уничтожаешь, пока он не уничтожил тебя.» Бастиан сжал кулаки. Он думал о своём кошмаре. Эта сила была абсолютной. Она не оставляла выбора. Разве такой силе можно позволить существовать свободно? Фарис пал от неё. Любой из них мог пасть завтра.Впервые, сквозь омерзение, он понял ход мысли отца. Не оправдал. Услышал. Он не мог действовать вслепую. Нужны были союзники или, как минимум, информация. Печати в документах «Химеры»… одна была королевской с небольшой геральдической добавкой — знаком графского дома Вергилий, близкого к трону. Вторая — печать ордена Сердцерезов с интригующей деталью: не стандартная, а с маленькой серебряной насечкой в виде кинжала. Знак фракции? Или личная печать мастера ордена? Эзра, видя его мрачную сосредоточенность, как-то вечером осторожно спросил: — Ты что-то ищешь, племянник? — Информацию, — коротко бросил Бастиан, не отрываясь от карты королевства, на которую он наносил слухи о передвижениях Конклава. — О тех, кто стоял за смертью Фариса. Не только Рено. — Это опасная тропа. Она ведет в самое сердце тьмы. — Я уже в тьме, — холодно ответил Бастиан. — Хотя бы хочу знать, кто в ней со мной соседствует. Он начал с рискованного. Через Кассиана, чьи связи уходили в самые тёмные переулки столицы, он наладил канал к информатору — бывшему писцу канцелярии, согнанному со службы за долги. За золото Эзра тот добывал копии указов, списки присутствующих на закрытых судах, записи о перемещениях войск. Имя графа Вергилия всплыло сразу. Он был главой Тайного Совета по «Особым угрозам», куда входил и Конклав Тишины. Логично. А печать с кинжалом… Информатор, побледнев, сказал, что такую используют «Молчаливые Лекари» — элита внутри Сердцерезов, отвечающая не за лечение, а за «окончательную диагностику» врагов короны. Их главу звали Мастер Вейланд.Читая сухие отчёты о «прогрессе» проекта «Химера», Бастиан ловил себя на мысли, что анализирует их не только с ужасом, но и с… профессиональным интересом. «Субъект 23 показал устойчивый контроль над температурой в радиусе 3 футов. Попытка расширить радиус привела к термическому шоку и отказу субъекта. Вывод: область влияния жёстко привязана к биологическому полю носителя. Возможно, усиление через внешние резонаторы…» Он думал о Ледяных Псах. О том, как их озноб и судороги делали их уязвимыми. А что, если найти способ компенсировать цену? Что, если «резонатор» из специального сплава мог бы брать часть теплового удара на себя? Безумие. Аморально. Но… технически изящно.Однажды, обучая Бриану более сложным приёмам борьбы , она просила научить её «бить как Фарис», он ловил её ошибки не с терпением учителя, а с раздражённой аналитичностью. — Ты тратишь слишком много энергии на замах, — сказал он, и его голос прозвучал чужим, отстранённым. — Эффективность удара — в скорости и точности, а не в размахе. Это не танец. Это механика. Твоё тело — инструмент. Неэффективный инструмент ломается. Бриана отшатнулась, глядя на него с неподдельным испугом. В его тоне было что-то от ледяного сквозняка из прошлой жизни. Мысли мучили его по ночам. Он видел во сне не только казнь Фариса, но и ряды бледных, испуганных детей в подвале особняка. Они смотрели на него пустыми глазами «субъектов». А потом сцена менялась. Он стоял рядом с отцом, одетый в его лабороторный халат, и они вместе рассматривали схему какого-то устройства, гасящего нервные импульсы. Во сне это не было ужасно. Это было… интересно. Как сложная задача. Он просыпался в холодном поту, с криком «Я не он!» на губах. Но зерно сомнения было посеяно. Отец был чудовищем, но он не был дураком. Его методы были чудовищны, но его цель — контроль над хаотичной, опасной силой — разве была совершенно безумной? Он начал вести собственные записи. Не дневник, а скорее аналитический журнал. Он записывал всё, что знал об Искусниках: их слабости, их зависимость от ритмов, их уязвимости перед Конклавом. Он искал закономерности. Паттерны. Как отец. И однажды он понял одно различие между отцом и Фарисом , его отец выбрал простой ответ: всё, что нельзя понять и подчинить, должно быть уничтожено. Он боялся. А страх — плохой советчик. Фарис… Фарис выбрал защиту ближнего, даже ценой жестокого выбора. Он действовал из любви. Пусть и слепой. Он презирал методы отца . Но его безжалостную, ясную логику… он начал понимать. И это понимание было страшнее любого кошмара. Оно означало, что пропасть между тем, кем он был, и тем, кем мог стать, была не между добром и злом. А между одним видом жестокости и другим. И он, стоя на краю, с ужасом чувствовал, как почва под его ногами медленно осыпается в сторону отцовского наследия. С каждым днём голос в его голове, звучащий точными, бесстрастными фразами из тех дневников, становился чуть громче, чуть убедительнее.