Часть 12 \ Воспитание детей ч.2.

Бастиан

Боль в боку была горячей, пульсирующей докрасна тканью. Каждый вдох давался с трудом. Но боль была… приемлемой. Она была доказательством. Доказательством того, что они не просто прячутся. Что они действуют. И они добились цели: информация о Вейланде у них была. Цена — несколько ран и испуг Селин. Он видел её лицо в прихожей. То же выражение пустого ужаса, что и в день, когда они нашли пустой дом. В его груди, рядом с болью от ушиба, ёкнуло что-то острое и виноватое. Но почти сразу же этот укол потонул в холодной волне прагматизма. «Риски были просчитаны. Ранения в рамках допустимого. Задание выполнено. Её реакция — эмоциональная составляющая, которую следует учитывать в будущем, но не позволять ей влиять на решения». Мысли текли чётко, почти как строки из дневника отца, когда тот описывал «побочные эффекты» процедур. Пока Элиана бинтовала его, он анализировал провал. «Ошибка Кассиана — вёл себя слишком активно в зоне наблюдения. Моя ошибка — не предусмотрел резервного пути отхода из аллеи. Вывод: нужны более детальные карты с отметками всех возможных укрытий и путей эвакуации». Он мысленно делал пометки в своём блокноте. Потом он наблюдал, как работают Доминик и Элиан. Без паники. Без лишних слов. Эффективно. Именно так, как он себе представлял. Он чувствовал не зависть, а уважение и желание достичь такого же уровня хладнокровия. После перевязки, когда адреналин схлынул, и боль стала тупой и ноющей, он сидел у камина в главной комнате. Рядом дремал, скрипя зубами от боли в руке, Кассиан. Адриан с вытянутой ногой что-то чертил на грифельной доске, обсуждая с Элианой другой план отхода. Делора молча чинила порванный в суматохе плащ Брианы. Беатрис помогала ей, её пальцы, привыкшие к тонкой работе, ловко орудовали иглой. А потом он увидел её. Селин. Она стояла в дверях, ведущих в её комнату, и не смотрела на них. Она смотрела куда-то внутрь себя, или сквозь стены — в прошлое. Лампа освещала её профиль. За эти недели она похудела, ссутулилась. Раньше её тишина была наполненной — заботой, работой, молитвой. Теперь это была пустота. Раковина, из которой ушло море. Она не плакала. Она просто… исчезала. Раньше такое зрелище вызвало бы в нём порыв — обнять её, утешить, поклясться, что всё будет хорошо. Теперь он смотрел на неё с тем же аналитическим интересом, с каким изучал слабые места Вейланда. «Травма от потери Фариса усугублена постоянным стрессом от нашей деятельности. Она видит в нас его продолжение и боится потерять снова. Её полезность как опекуна снижается. Её эмоциональное состояние становится фактором риска для безопасности, если её апатия перерастёт в неосторожность». Мысль была чудовищной. Бесчеловечной. Он это знал. Но отогнать её не мог. Она пришла, отформатированная тем же безжалостным логическим аппаратом, который он ненавидел в отце и который теперь всё чаще включался в его собственной голове. Он видел, как Бриана, закончив свою работу, подняла глаза и тоже увидела мать. На её лице отразилась чистая, недетская боль. Она встала и пошла к Селин, тихо что-то говоря, обняла её. Селин обняла её в ответ, но это было движение-призрак, автоматическое. Её взгляд оставался пустым. Бастиан отвернулся. В его груди, поверх боли от ушиба, заныла другая, более глубокая и страшная рана — рана от понимания, что он меняется. Что ледяная логика, которая помогала им выживать и мстить, медленно вымораживает в нём что-то человеческое. Он боялся, что скоро смотреть на страдания Селин он будет не с болью сына, а с холодной констатацией стратега: «Эмоционально нестабильный элемент. Требует изоляции или нейтрализации как фактора риска». Он сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони, пытаясь болью вернуть себя в настоящее, в свою человеческую кожу. Но тень отцовского кабинета, его аккуратных записей, его чудовищных «выводов» уже легла на его душу. И он с ужасом чувствовал, как эта тень становится частью его самого.