Часть 15 \ Прощение в тишине

Селин

Война пришла не с грохотом барабанов. Она пришла на устах усталого, испуганного гонца, который ворвался в кабачок соседней деревни, крича о мобилизации. Слух, как лесной пожар, мгновенно охватил всё вокруг, перелетел через реку и достиг их убежища. Его принёс Матвей, вернувшийся с рынка, его обычное невозмутимое лицо было серым от пыли и страха. — Король объявил, — сказал он, снимая шапку. — Вторжение с востока. Граф Леостар поднял мятеж и… и ведёт с собой «особых» наёмников. Говорят, искусников. Все здоровые мужчины от семнадцати до сорока пяти — в ополчение. Через неделю сборные пункты. Тишина, повисшая после этих слов, была гулкой, как перед ударом грома. Эзра закрыл глаза. Бастиан медленно поднял голову от карты, которую изучал. Его взгляд встретился со взглядом дяди. В нём не было страха. Была лишь мгновенная, холодная переоценка обстановки. Для Селин эти слова прозвучали не как объявление войны. Они прозвучали как похоронный звон. Последний. Она сидела на своём месте у окна, и казалось, будто её и без того прозрачная фигура стала ещё призрачнее. Война. Значит, придут. Заберут. Бастиана. Адриана. Кассиана. Маленького Адриана с его ясными глазами, озорного Кассиана… и Бастиана. Её мальчика, в глазах которого она с каждым днём видела всё больше ледяной, чужой тени. Она не заплакала. Слёзы, казалось, высохли у неё внутри много недель назад. Она просто почувствовала, как последняя опора, последняя иллюзия безопасности, рухнула в бездну. Теперь оставалась только пустота. И в этой пустоте вдруг родилось одно-единственное, кристально ясное желание: исчезнуть. Не умереть. Просто перестать быть здесь, где каждый вздох — это память о Фарисе, каждый стук в дверь — угроза, каждый взгляд Бастиана — напоминание о том, что она ничего не смогла предотвратить. На следующее утро к ней вошли Доминик и Элиан. Они не говорили много. — Тётя Селин, — тихо начала Элиан, опускаясь перед ней на колени. — Мы должны уехать. В безопасное место. Далёкое и тихое. — Фарис… он бы хотел, чтобы вы были в безопасности, — добавил Доминик, его обычно твёрдый голос звучал непривычно мягко. Селин посмотрела на них. Она видела в их глазах не жалость, а решимость и… печаль. Они не спрашивали. Они предлагали выход из кошмара. И она кивнула. Один раз. Медленно. Сборы были тихими, как ритуал. Элиан помогала ей сложить немного одежды, тёплый плащ, немного личных вещей — гребешок Фариса, потёртую шкатулку с пуговицами. Селин двигалась автоматически, её руки дрожали. Потом она села за стол в своей комнате. Перед ней положили три чистых листа бумаги, чернила, перо. Написать… что? Как выразить ту пропасть, что зияла у неё в душе? Письмо Беатрис. «Моя тихая, умная девочка. Ты всегда была самой сильной из нас. Сильной в своей тишине, в своей аккуратности. Не дай миру сломать эту твою красоту. Шей. Вышивай. Создавай. Пусть твои руки помнят, как творить, а не только разрушать. Я всегда с тобой. В каждой ровной строчке, в каждом аккуратном узле. Береги Бриану. Она свет, а свет нужно беречь от ветра. Люблю тебя. Мама Селин.» Письмо Бриане. «Моя львица. Моя живая, непослушная искорка. Не дай им потушить твой огонь. Злись. Борись. Пой, даже если вокруг темно. Твой смех был лучшим лекарством. Пусть он звучит, хотя бы в твоей душе. Слушай Бастиана, но не дай его холоду проникнуть в тебя. Ты — тепло. Ты — жизнь. Обнимай Беатрис, когда ей страшно. Вы — две половинки одного сердца. Я всегда в твоём смехе. Люблю тебя безмерно. Мама Селин.» Перо дрогнуло над третьим листом. Селин сжала его так, что костяшки пальцев побелели. Письмо Бастиану. «Бастиан. Сын мой-Она вывела эти слова, и чернила легли, как клятва-. Я вижу, как тяжела ноша на твоих плечах. Вижу, как ты стараешься быть сильным для всех. Прости меня. Прости нас с Фарисом. Мы хотели защитить тебя от одной бури, но, кажется, ввергли в другую. Я уезжаю не потому, что не верю в тебя. А потому, что не могу больше быть камнем на твоей шее. Ты должен быть легким. Быстрым. Холодным, если нужно. Не оглядывайся на меня. Не позволяй моей памяти быть твоей слабостью. Будь лидером, которым тебя готовил Фарис. Но, умоляю… где-то в самой глубине, сохрани ту частичку, что помнит сказки на коленях и запах лаванды. Это не слабость. Это якорь. Чтобы ты всегда знал, за что сражаешься. Возвращайся. Возвращайся к сёстрам живым. Я буду молиться. Каждую минуту. Люблю тебя. Даже если ты больше не веришь в эту любовь. Твоя мама Селин.» Она сложила письма, не промокая чернила, и отдала их Элиан.Зная даже что их так и не отдадут получателям . — Передайте… когда будет можно. Не сейчас. Они вышли из дома на рассвете, когда все ещё спали. Селин оглянулась на порог. На этом пороге Фарис когда-то взял её за руку и ввёл в новую жизнь. Теперь она покидала его одна. Она не посмотрела на окна, за которыми спали её дети. Она боялась, что если посмотрит, её ноги откажутся нести её прочь. Доминик помог ей сесть в простую, без опознавательных знаков, повозку. Элиан села рядом, накинув на плечи Селин тёплый плед. Лошадь тронулась. Лес поглотил их бесшумно, как море поглощает камень. Селин не плакала. Она смотрела на удаляющийся дом, и в её сердце, вместо боли, воцарялась странная, леденящая пустота. Путь в монастырь Святой Тишины был для неё не спасением. Он был погребением заживо. Но, возможно, в этой тишине её наконец оставят в покое. И призраки перестанут шептать. Эзра наблюдал за отъездом из окна своего кабинета. Он видел, как Селин, не оглядываясь, садится в повозку. Видел, как Доминик метнул последний взгляд на дом — на спящих внутри его подопечных. Видел, как Элиан что-то тихо сказала Селин и накрыла её пледиком. «Бегите, — подумал он беззвучно. — Бегите далеко. Найди свой покой, Селин. Ты его заслужила».