Часть 21 \ Лучь солнца среди шторма

Адриан.

Разведка была долгой и бесплодной. Они с Бастианом два дня кружили по предгорьям, стараясь засечь маршруты курьеров мятежников. Всё было тихо. Слишком тихо. Именно это и насторожило Бастиана. — Здесь кто-то уже прошёл, и недавно, — он слез с коня, осматривая едва заметный след от сапога на мягком грунте у ручья. — Не крестьянский. Военный. И шёл не по тропе. Адриан кивнул, ощущая знакомое напряжение в плечах. Он доверял чутью Бастиана безоговорочно. Они осторожно двинулись дальше, ведя коней в поводу. И наткнулись на них в маленькой лесной ложбине. Трое королевских драгун. Вернее, то, что от них осталось. Они лежали в неестественных позах, будто их швырнуло гигантской рукой. Один был мёртв — его шея была вывернута под невозможным углом. Двое других стонали, заливаясь кровью из рваных ран. Рядом валялись три изуродованных трупа вражеских кавалеристов. Стычка была яростной и короткой. — Помоги мне, — коротко бросил Бастиан, уже опускаясь на колени рядом с одним из выживших, пытаясь зажать артерию на его ноге. Адриан бросился ко второму. Тот был в чуть лучшем состоянии — пуля пробила плечо навылет, но, похоже, не задела кость. Однако потеря крови была серьёзной. — Госпиталь... — прошептал драгун, хватая Адриана за рукав мутным взглядом. — Ради всего святого... Мысли Адриана, быстрые и чёткие: «Двоих не довезти на двух конях. Басту нужен для разведки. Значит...» — Баст, — сказал он вслух. — Я отвезу их. В ту деревню в пяти милях отсюда, там должен быть полевой лазарет. Ты продолжай маршрут. Встретимся у условленного камня на закате. Бастиан поднял на него взгляд. В его серо-синих глазах мелькнуло недовольство — он ненавидел разделяться. Но логика была железной. — Спешишься. Берёшь моего коня под вьюк. На своего сажаешь того, кто полегче. Второго привяжешь к седлу. Оружие наготове. Если что — бросаешь их и уходишь. — Понял. Через десять минут Адриан уже скакал прочь от ложбины, ведя на поводу лошадь Бастиана, на которой, с трудом удерживаясь в седле, сидел раненый в плечо драгун. Второй, с перевязанной ногой, был приторочен к седлу позади Адриана, его стоны сливались со стуком копыт. Полевой лазарет в деревне был устроен в самом большом здании — бывшем амбаре. Воздух внутри был густым от запахов крови, йода, пота и ржаного хлеба. Адриан, втолкнув раненых в руки санитаров, едва не рухнул от усталости сам. Он прислонился к косяку двери, переводя дух, и тут увидел её. Она стояла у длинного стола, заваленного бинтами и склянками, и помогала хирургу — держала плечи молодого солдата, пока тот вырезал пулю. Её волосы, цвета спелой пшеницы, были туго убраны под белый, уже посеревший от грязи платок, но несколько прядей выбивались, обрамляя лицо с тонкими, уставшими, но удивительно правильными чертами. Глаза, цвета лесного ореха, были сосредоточенными и одновременно полыми — тем взглядом, который бывает у тех, кто видел слишком много страданий. Её руки, хоть и в крови, двигались уверенно и мягко. Она подняла взгляд, встретился с ним. И в её глазах на миг промелькнуло что-то живое — не жалость, а... понимание. Он только что привёз раненых. Он сделал что-то нужное. Она кивнула ему, едва заметно, и снова склонилась над своим пациентом. Адриан не мог отвести глаз. Это был не просто порыв к красивой женщине. Это было... узнавание. Как будто в этом хаосе боли и смерти он вдруг нашёл точку тихого, стойкого света. «Она как якорь. Посреди этого ада. Она держится». Он вернулся на следующий день. Под предлогом проведать раненых. Потом ещё. Он находил причины: приносил найденные в лесу целебные травы , вспомнив кое-что от матери , помогал таскать воду, чинить сломанную койку. Её звали Илиана. Она была дочерью деревенского лекаря, и когда война пришла, она просто осталась, чтобы помогать. Они мало говорили поначалу. Обменивались лишь необходимыми фразами. Но взгляды становились длиннее. Она заметила, как он аккуратно перевязывает рану старику-ветерану, и одобрительно кивнула. Он видел, как она уговаривает плачущего от боли юнца, и её голос, тихий и твёрдый, действовал лучше морфия. Однажды вечером, когда основная суета утихла, он застал её одну у ручья за амбаром. Она мыла руки, и плечи её под тонкой серой блузкой дрожали от усталости. — Вот, — Адриан протянул ей кусок тёмного, душистого хлеба и ломтик сыра, добытые им в обмен на патроны. — Чтобы силы были. Илиана взглянула на него, и в её карих глазах тронулись лёд и усталость. — Спасибо, — она взяла еду. Их пальцы ненадолго соприкоснулись. — Ты... не похож на других солдат. Ты не пьянствуешь, не хвастаешь. Ты просто... делаешь, что нужно. — Моя мать была знахаркой, — сказал Адриан, садясь на камень рядом. — Она говорила, что главное лекарство — это порядок и спокойные руки. — Умная женщина, — прошептала Илиана, откусывая хлеб. И впервые за всё время он увидел на её губах тень улыбки. Слабую, измученную, но настоящую. С этого началось. Их разговоры стали длиннее. Он рассказывал ей о море, о порте, о друзьях (опуская опасные детали). Она — о лесе, о травах, о своём отце, который ушёл с партизанами и не вернулся. Они находили покой в этих коротких минутах тишины, украденных у войны. Адриан чувствовал, как к нему возвращается что-то человеческое, что-то, что он начал терять в бесконечных вылазках и хладнокровных расчётах Бастиана. Он влюблялся.Медленно, глубоко, как тонет в тёплой воде.