Часть 30 \ сливание со тьмой.

Решение не было эмоциональным порывом. Оно было выводом. Как решение математической задачи, где все переменные были подставлены, а ответ получился единственным и неоспоримым. «Корона убила Фариса. Система, частью которой он служил, перемолола его в угоду политическим интригам. Конклав — инструмент этой системы. Искусники, ордена — либо её слуги, либо жертвы. Отец... отец был частью этой гнили, но он хотя бы видел её суть и пытался её контролировать. Безуспешно. Фарис и Селин пытались защитить меня, отрезав часть меня самого. Неудачно. Все пути, все союзы, построенные на лжи, сентиментальности или страхе, ведут к поражению. Остаётся только одна чистая позиция: позиция силы. Силы, которая не признаёт правил этой игры. Мятежники... они не лучше. Они такие же люди. Но они — молот, которым можно разбить старую, прогнившую вазу. А из осколков... из осколков можно построить что-то новое. Что-то прочное. Без слабостей.» Он вышел к посланникам Леостара не как беженец, а как актив. Он представил им не свои слёзы, а досье. На слабые места королевской обороны, на маршруты снабжения, на методы работы Конклава, которые он изучил досконально. Он говорил на их языке — языке эффективности, выгоды, жестокой необходимости. — Вы предлагаете информацию. Что вы хотите взамен? — спросил его суровый, поседевший в боях полковник врага. — Команду. Небольшой, мобильный отряд. Полную свободу действий в выборе целей и методов. И доступ к вашим... особым ресурсам, — ответил Бастиан, его голос был ровным, как лезвие. — Я уничтожу в десять раз больше, чем любая ваша рота. И научу вас, как бить туда, где это больнее всего. Ему дали шанс. И он его превзошёл. Жестокость как инструмент Отряд «Тени» под командованием «Капитана» (он запретил использовать своё имя) стал легендой ужаса. Они не просто нападали. Они демонстрировали. Захваченных королевских офицеров не расстреливали. Их допрашивали. И допросы Бастиана не имели ничего общего с грубыми пытками. Он использовал знания, полученные из дневников отца и из собственных наблюдений за Искусством. Он не бил людей. Он ломал их. С солдатами, пойманными в засаде, он работал как Сердцерез-самоучка. Не имея дара, он использовал приборы — метрономы, устройства, создающие инфразвук. Он заставлял их слушать ритм, сбивающий собственный пульс, пока у них не начинались панические атаки, неконтролируемое мочеиспускание, галлюцинации. Потом, на пике страха, задавал вопросы. Они лопались, как перезрелые плоды. — Где следующий конвой? — его голос в наушниках жертвы звучал как спокойный, разумный бас метронома на фоне хаоса в голове. — Не... не знаю... клянусь... — Ты знаешь. Твой пульс участился на 12 ударов, когда я упомянул мост у брода. Значит, мост. Спасибо. С гражданскими, заподозренными в помощи королевским войскам, он применял психологию. Он запирал отца и сына в соседних камерах и давал им понять, что жизнь одного зависит от предательства другого. Он не угрожал пытками. Он создавал ситуацию, где моральный выбор становился пыткой сам по себе. Люди сходили с ума, обвиняя себя, быстрее, чем от пыток огнём. Но главной его «лабораторией» стали пойманные Искусники. Особенно слабые, не обученные, «дикие». Для Бастиана они были не людьми, а феноменами. Живыми пособиями по анатомии той силы, что отравила его жизнь. Он ставил эксперименты. Под наблюдением двух наёмных медиков таких же отбросов, как и он сам, но покорных его интеллекту он исследовал пределы дара. — Субъект 4 - Бездыхая девушка, лет шестнадцати, — диктовал он, стоя за стеклом, наблюдая, как её пристёгивают к креслу. — Цель: определить зависимость радиуса воздействия от уровня паники. Стимул — угроза утопления. Он наблюдал, как её глаза расширялись от ужаса, как она пыталась создать вокруг себя вакуум, чтобы оттолкнуть приближающихся людей с мешками на головах. Он замерял расстояние, на котором гасли свечи, фиксировал, когда у неё начиналось носовое кровотечение, когда она теряла сознание. Он не испытывал отвращения. Он испытывал интерес. — Вывод: эффективность обратно пропорциональна эмоциональной стабильности. Страх усиливает дар, но ускоряет наступление побочных эффектов и потерю контроля. Потом её увозили, сломленную, пускающую слюни. Её судьба его не интересовала. Это был отработанный материал. Сны стали его единственным «отдыхом». И в них всё чаще являлся отец. Не тот чудовищный тиран из дневников, а тот, каким Бастиан начал его понимать — холодный, блестящий логик. Сон. Кабинет в особняке, но чистый, упорядоченный, залитый холодным лунным светом.Оскар Щедрон сидит за столом, изучая какую-то схему. Он поднимает голову. Оскар : Прогресс есть. Ты движешься эффективнее, чем я в твои годы. У тебя нет моих... сентиментальных ограничений. Бастиан стоя по стойке смирно, как солдат: Сантименты — слабость. Они мешают видеть систему целиком. Оскар : Именно. Ты видишь? Эти «одарённые»... они — ошибка природы. Сбой в программе. Или, если угодно, новый, дикий вид оружия. Но оружие должно иметь чёткие тактико-технические характеристики , инструкцию по применению, предохранитель. Ты не просто уничтожаешь их. Ты составляешь каталог. Молодец. Бастиан: Их дар — ключ. Ключ к контролю. Если понять, как он работает на биологическом уровне, можно создать контр-меры. Или... воспроизвести его, но уже в управляемом виде. Оскар ,одобрительно кивает: Проект «Химера». Ты идёшь по моим стопам. Но дальше. Без оглядки на мораль. Мораль — для тех, у кого нет власти определять, что есть мораль. Бастиан: А что есть власть? Оскар : Власть — это знание, применённое без колебаний. Знание тела. Знание страха. Знание боли. Ты овладеваешь этим знанием. Скоро ты станешь не просто капитаном. Ты станесь... архитектором новой реальности. Где такие, как мы, будут решать, кому жить, а кому быть инструментом. Просыпаясь, Бастиан не чувствовал отвращения. Он чувствовал... подтверждение. Он был на правильном пути. Пути очищения. Пути порядка, построенного на костях хаоса. Безумие Бастиана не было буйным. Оно было тихим, методичным, как ржавчина, разъедающая сталь изнутри. Признак первый: Персонализация объектов. Он перестал видеть в своих пленных людях. Они были «Субъект 7», «Источник инфразвука», «Образец с кожной проводимостью». Даже своих собственных бойцов он начал называть по функциям: «Снайпер», «Взрывник», «Наблюдатель». Имена стёрлись. Признак второй: Ритуалы и ритм. Он стал патологически зависим от ритма. Его дни были расписаны по минутам. Отклонение в пять минут могло вызвать у него приступ раздражения. Он отбивал такт пальцем по столу во время допросов, и если ритм сбивался (кто-то кашлял, скрипела дверь), он мог прерваться и с ледяной яростью приказать наказать виновника за «помехи в работе». Признак третий: Параноидальная перепроверка. Он никому не доверял. Даже своим успехам. После каждой блестяще проведённой операции он устраивал разбор, выискивая малейшие изъяны, и наказывал за них с непропорциональной жестокостью. Он видел предательство в случайном взгляде, в опоздавшем докладе. Кульминационный эпизод: К нему привели пленного королевского офицера, майора. Тот, старый ветеран, смотрел на него с презрением. — Изменник. Щенок, кусающий руку, которая его кормила. Бастиан не стал его пытать. Он принёс карту и поставил перед майором стакан с водой. — Вы знаете расположение резервных складов в секторе 7-Б. Я даю вам выбор. Скажете — умрёте быстро. Не скажете... — Он ткнул пальцем в стакан. Вода внутри вдруг заволновалась, забурлила, хотя он её не касался. Это был фокус, химическая реакция, но выглядело сверхъестественно. — Я заставлю воду в вашем теле вести себя так же. Клетки начнут разрываться изнутри. Это будет очень долго и очень больно. Офицер плюнул ему в лицо. — Делай, что хочешь, ублюдок. Бастиан не рассердился. Он кивнул, как учёный, получивший предсказуемый результат. Он приказал привязать майора и начал «процедуру» — капал на его кожу разные реактивы, имитируя «кипение изнутри», одновременно включая запись сердцебиения офицера и его криков. Он изучал, как тело реагирует на ожидание невыносимой боли. Офицер умер от разрыва сердца через два часа. Бастиан записал в журнал: «Субъект продемонстрировал высокий болевой порог, но слабость сердечно-сосудистой системы. Страх ожидания оказался эффективнее физического воздействия на конечной стадии». После этого он вышел в свою каморку, сел на кровать и долго смотрел на свои руки. Они были чистыми. На них не было крови. Только чернильные пятна от записей. Он думал о сёстрах. О Адриане. О Кассиане. Они были... далеко. Они были частью старого мира. Слабым, эмоциональным миром, который нужно было сжечь дотла, чтобы построить новый, прочный, разумный. И если они окажутся на пути этого очищающего пламени... что ж. В лесу, где идёт пожар, гибнут и невинные деревья. Это печально, но неизбежно. Это — логика. Он лёг спать. И ему снова приснился отец. На этот раз они стояли вместе перед огромным, идеально чистым городом будущего, вычерченным на чертёжной доске. — Вот он, — говорил Оскар. — Мир без слабости. Без искажений. Ты почти у цели, сын. Осталось лишь убрать последние... эмоциональные помехи. Бастиан проснулся с твёрдым решением. Он не был сумасшедшим. Он был просветлённым. Он видел истину, скрытую за пеленой чувств. И он был готов заплатить любую цену, чтобы воплотить её в реальность. Даже если этой ценой будет всё, что когда-то составляло его душу. Душа, как он теперь считал, была всего лишь ненужным, мешающим органом восприятия.