Часть 32 \ Завершение боя.

Бастиан

Эверетт, теперь регент, справился за полгода. Не только силой. Он предложил амнистию всем рядовым участникам, суд — командирам, и земельную реформу — как решение причин, которые породили мятеж. Но была одна проблема, которая не поддавалась переговорам: «Капитан» и его «Тени». Бастиан, лишившийся поддержки системы мятежников его покровители либо погибли, либо были схвачены, превратился в блуждающую опухоль. Он стал независимым террористом, мстящим теперь уже всем подряд — и короне, и бывшим союзникам, которых считал предателями. Его тактика стала ещё более изощрённой и жестокой. Атласу пришлось на него охотиться. Это была самая сложная охота в его жизни. Не потому, что Бастиан был сильнейшим артизаном. А потому, что он мыслил так же, как Атлас. Он предвидел засады, менял маршруты, оставлял ловушки. Это была дуэль двух хладнокровных, блестящих стратегов, один из которых окончательно потерял человечность. Атлас победил не силой Искусства, а пониманием. Он изучил распорядок Бастиана, его новые ритуалы, его паранойю. Он понял, что тот, как и отец, завёл себе «лабораторию» в подвале заброшенной усадьбы. Атлас не пошёл туда. Он устроил пожар на соседней ферме, куда Бастиан ходил за провизией. Когда тот отправился туда, чтобы оценить обстановку не помочь, а оценить, Атлас и группа лучших стрелков Эверетта устроили засаду. Они не стали брать его живьём. Они знали, что это невозможно. И слишком опасно. Бастиана убили на открытом поле, когда он возвращался. Он отстреливался до последнего патрона, его лицо было спокойным, почти отстранённым, как будто он наблюдал за неудачным экспериментом. Пуля снайпера попала ему в сердце. Он упал, не издав ни звука. В его кармане нашли потрёпанный блокнот с последней записью: «Эксперимент завершён. Переменная «эмпатия» – нулевая. Переменная «эффективность» – максимальная. Вывод: человеческая компонента является избыточной для достижения стратегических целей. Рекомендации к следующей итерации: исключить.»

Эзра.

Эзра узнал о перевороте и смерти Бастиана от самого Атласа, который навестил его в церкви-крепости через неделю после битвы. Атлас был бледен, но спокоен. — Война закончится скоро. Эверетт на троне. Архитекторы... устранены. И... Бастиан. Его больше нет. Эзра не заплакал. Он давно выплакал всё, что мог, по своему племяннику. Он почувствовал лишь огромную, бездонную пустоту и странное облегчение. Страдание Бастиана, его падение в пропасть, наконец, закончилось. — Как они? — спросил он о других. — В безопасности. Все. Пора собирать их, — сказал Атлас. Эзра сначала поехал в монастырь Святой Тишины. Он застал Селин не у окна, а в монастырском саду. Она сидела на скамье рядом с другой женщиной — немолодой, с лицом, изборождённым морщинами горя, но не пустым. Они молча смотрели на цветущий куст шиповника. Эта женщина, Марта, потеряла на войне троих сыновей и мужа. Её боль была другой — не тихой, как у Селин, а выжженной, как пепелище. Но в их молчаливом обществе друг друга они находили странное утешение. Они не говорили о потере. Они говорили о простом: как поливать розы, как варить бульон, как заштопать разорванную ткань. Через эти маленькие, земные действия они по крохам возвращали себе ощущение жизни. Селин не стала прежней. Но лёд в её глазах начал таять. Она кивнула Эзре, и в её взгляде была не пустота, а тихая, бездонная грусть и понимание. Затем Эзра приехал в церковь-крепость. Когда он вошёл в ризницу и увидел их всех вместе — Адриана и Илиану, Кассиана и Бриану, Беатрис и Делору, — его охватило чувство, которое он забыл, — что-то вроде мира. Они бросились к нему, задавая вопросы. Он рассказал им всё, что мог, опуская самые страшные подробности о Бастиане. — Война кончается, — сказал он просто. — Принц Эверетт на троне. Он обещает мир. И амнистию для всех, кто не запятнал себя военными преступлениями. — А Бас... — начала Бриана и не смогла договорить. — Его война тоже закончилась, — тихо сказал Эзра. — Он нашёл свой покой. Теперь и мы должны найти свой. Они оставались в крепости ещё месяц, пока на дорогах не стало безопаснее. Эти недели были похожи на далёкое, забытое детство, но без беззаботности. Они были наполнены тихой работой, вечерами у общего очага, разговорами, в которых наконец-то стала пробиваться надежда.