11. Мы справились.

Глава одиннадцатая.

Серые, тяжёлые тучи затянули небо — будто кто-то нарочно выбрал такую погоду под моё настроение. Мокрый асфальт после дождя стал темнее, а свежий воздух залетал в школьный кабинет через щёлочку окна. Все события, что произошли меньше чем за неделю, довольно сильно нагнетали обстановку. О том, что у меня была болезнь, про которую я совсем не знала. Признание Хенкина. Непонятные чувства внутри при виде Кислова — мы так и не поговорили о том, что между нами происходит и что будет дальше. Смерть отца Гены, про которую он до сих пор не знает. Сегодня с утра Боря подтвердил эту потерю — его отец, Константин, работает над этим делом вместе с моим папой, они вместе выезжали на место. Но рассказать об этом Зуеву никто не осмелился. Думаем о том, что сегодня после школы пойти к нему. Гена последние дни отключал телефон, боялся слежки. Мы не могли до него дозвониться. Как оказалось, пока я была в больнице, Гена встретил некую Вику, с которой поделился веществами, предназначенными для продажи. Она узнала о его тайнике и украла всё, что там было. Поставщики узнали об этом и принялись искать Гендоса. Приехали к его отцу и забили до смерти. Наши родители с Хенкиным этого не знают. Точнее, не знают настоящую причину. Бабич до сих пор с тем парнем, Рита рассказала, что видела их вместе в городе. За всё это время Анжела ни разу не виделась с Мелом, не звонила, не писала. Зато у Кварцовой начали сближаться отношения с Егором. Она рассказывала мне об этом с искрами в глазах, и я хоть за кого-то радовалась. Рите я не стала говорить о том, что было с Кисловым в тот день. С Борей у нас теперь более спокойные отношения — он меня больше не трогает. Но я до сих пор ловлю на себе его взгляды и делаю вид, будто ничего не замечаю. Голос учителя географии смешивался с голосом соседки по парте. Рита что-то увлечённо рассказывала, перебивая преподавателя, а я смотрела в окно — на тучи, на мокрые ветки деревьев, на серую мглу. Мои мысли были далеко. — Ира! — Рита пихнула меня локтем. — Ты где витаешь? Я тебе уже третий раз про Мела рассказываю, а ты даже не моргаешь. — Прости, отвлеклась. — я потёрла виски. — Извини. Голова идёт кругом. Столько всего... — А ты думаешь, у меня нет? — она вздохнула, откинулась на спинку стула. — Но я хотя бы пытаюсь отвлекаться. — Ты сильнее, — усмехнулась я. — Ну уж нет. Просто у меня подруги дуры, которые не умеют отдыхать. — Рит, я сейчас думаю совсем о другом. У меня от такого количества информации голова кипит. Давай встретимся вечером. Как раз пятница. Посидим, всё обсудим. Ко мне придёшь? — Договорились. Напиши, когда освободишься. Я глянула на экран телефона — до звонка оставалось две минуты. Я написала ребятам, чтобы ждали на крыльце. Прозвенел звонок. Парни вышли буквально сразу, не дожидаясь меня. На улице было прохладно — середина апреля, а ветер всё ещё кусался. У раздевалки толпились ученики. Мы переждали, пока народ рассосётся, забрали куртки. У зеркала в холле я проверила макияж. Всё на месте. Тяжёлая дверь школы поддалась с трудом. На крыльце стояли Киса, Мел и Боря — ждали меня. Рита обнялась со мной на прощание и пошагала к дому. Мы пошли молча. Никто не знал, с чего начать, что говорить. Каждый боялся сказать эту новость Гене. Шаг был быстрым, но не хотелось спешить. Не потому, что мы не хотели встретиться с другом — все боялись сказать ему правду. Конечно, могло показаться, что отношения Гены с отцом были натянутыми, но это не так. Несмотря на все ссоры, они были друг для друга единственными близкими людьми. На горизонте показался заброшенный самолёт. Внутри нас, скорее всего, ждал весёлый Гена, который совсем не подозревал, какие новости его ждут. Ребята колебались, не зная, кому говорить. Решили, что скажу я. Честно, я была совсем не готова. И понятия не имела, как к этому подойти. Мы вошли. Гена сидел в кресле, закуривая сигарету. Увидев нас, подскочил и расплылся в улыбке. — Наконец-то вы пришли! Я вас заждался. — Он держал сигарету между зубов, обнял меня за плечи, пожал руки парням. — Чего кислые такие? Умер кто? Я переглянулась с ребятами. Мел пожал плечами. Боря отвёл взгляд. Киса стоял с серьёзным лицом. — Ген, тут такое дело... — я замялась. — В общем... твой отец умер. Он засмеялся. Поглядел на нас. — Смешная шутка. Он снова сел в кресло, затянулся. Но заметил, что наши лица не меняются. Сигарета между пальцев начала обжигать кожу, но он будто не чувствовал. — Это не шутка, Ген. — я сглотнула. — Это правда. Вчера моему отцу позвонили — соседи вызвали полицию на твой адрес. По приезду оказалось, что его уже нет. Следы пыток. Забили до смерти. Сегодня отец Бори подтвердил — они вместе с моим папой выезжали на место. — Пацаны, если это шутка, я вас прибью. — Гена перевёл взгляд на парней. Никто не смотрел в его сторону. Молчание длилось вечность. Его глаза наполнились слезами. Он закрыл лицо руками — плечи затряслись. Я подошла к нему, обняла, погладила по спине. Кофта на моём плече намокла от его слёз. В напряжённой тишине было слышно, как Мел нервно щёлкает зажигалкой — раз, другой, третий. Киса стоял у входа, привалившись плечом к обшивке, смотрел в пол. Боря тяжело опустился на ящик и уставился в разбитый иллюминатор. Лишь тихие всхлипы Гены нарушали тишину. В воздухе пахло металлом и дымом сигарет. Сигарета, брошенная на пол, дымилась, и я вдыхала этот горький запах, пытаясь сосредоточиться. Гена отодвинулся, заглянул мне в глаза. — Это из-за меня? — спросил он. — Потому что я спрятался. Потому что не вышел на связь. Думал, так будет безопаснее. Для всех. — Ты не мог знать, — тихо сказал Мел. — Мог, — оборвал его Гена. — Должен был знать. — Он поднял голову, и я увидела его глаза — мокрые, но без единой слезы. Только этот странный блеск от слёз, которые он выпустил в моё плечо. — Они его убили. Из-за меня. — Они убили его, потому что он был твоим отцом, — поправила я. — Ты тут ни при чём. Не надо себя в этом винить. И ехали они туда, потому что думали, что ты там или отец что-то знает о том, где ты. А получилось, как получилось. Не вернёшь уже время назад. Гена не ответил. Он сжал челюсть так сильно, что на скулах заиграли желваки, и медленно, очень медленно перевёл взгляд на ржавый потолок самолёта. Тишина затянулась. Киса первым не выдержал, достал сигарету, прикурил, выпустил дым в трещину обшивки, уже вдвойне наполняя самолёт ядким запахом. Мел сел на корточки у противоположной стены и начал рассматривать свои кроссовки. Боря так и сидел у окна, не оборачиваясь. — Я должен съездить к нему, — наконец сказал Гена. Голос сел окончательно, превратившись в шёпот. — На кладбище. Пока ещё можно... просто постоять рядом. — Поехали, — сказала я без колебаний. — Я с тобой, — добавил Киса. — Нет. — Гена покачал головой, резко, как от удара. — Вы остаётесь. Это... это я сам. — Я поеду, — повторила я, глядя ему в глаза. — Ты не должен быть один. Не сейчас. Он хотел возразить. Я видела, как перекатываются желваки, как сжимаются кулаки. Потом он выдохнул — коротко, как после удара под дых — и кивнул. — Только ты. Гена посмотрел на парней. Те пожали плечами — мол, решай сам. Я кивнула им и мы покинули заброшенный самолёт. Мы вышли под дождь. «Шестёрка» стояла за одним из гаражей, уткнувшись капотом в кирпичную стену. Гена сел за руль, я устроилась рядом. На переднее сиденье. В салоне пахло бензином, старыми сигаретами и чем-то горьким — может быть, страхом. Я включила печку, но это не помогло. Сиденья были холодными — пришлось закутаться в куртку. — Без музыки, — попросил Гена, когда моя рука потянулась к магнитоле. Я убрала кисть. — Хорошо. Ехали молча. Дождь размывал стёкла, дворники скрипели в такт каким-то невесёлым ритмам. Гена вёл, не глядя на меня, и я боялась нарушить эту тишину, такую хрупкую, такую неправильную. Слова всё равно не шли. Небо стало ещё темнее, капли били по стеклу, с каждым разом ускоряясь. Город остался позади, начались промзоны, потом пустыри, потом кладбищенская ограда. Я никогда не была на кладбище. Никогда не видела свежих могил, свежих венков, свежей земли. Не думала, что в шестнадцать лет придётся. Кладбище встретило серым небом и мокрыми крестами. Ветер поднимался с бешеной скоростью, будто не желая нас встречать, прогоняя поскорее, но нас это не останавливало. Лёгкий свист нагонял обстановку. Гена заглушил мотор. Но не вышел. Сидел, уставившись на капли, стекающие по лобовому стеклу, и молчал. — Пойдём, — тихо сказала я. Он кивнул, открыл дверь и вышел под дождь. Мы шли по центральной аллее молча. Грязь чавкала под подошвами, ветер доносил запах сырой земли и прелых венков. Я держалась чуть позади — на шаг, на полшага, чтобы он чувствовал моё присутствие, но не чувствовал вторжения. Не хотелось напрягать его и нарушать личное пространство. Гена остановился у свежей могилы. Табличка ещё не была установлена — только деревянный колышек с бумажкой в целлофане. Я прочитала имя. Перевела взгляд на фамилию. Такую же, как у Гены. Зуев. Стало жутко и тяжело дышать. Рядом стояли двое мужчин — простые работяги в заляпанных куртках, резиновых сапогах, с лопатами. Они явно приехали устанавливать ограду. При виде нас переглянулись и отошли в сторону, не мешать. Гена подошёл к холмику, опустился на одно колено прямо в грязь и замер. Я видела, как дрожат его плечи, но он не издал ни звука. Словно разговаривал с отцом через мысли. Я не знала, что делать — смотреть или отвернуться. Решила не смущать его своим присутствием и отошла на пару шагов, глядя себе под ноги. А потом они появилиcь. Почувствовав, что я во что-то врезалась, хотела поднять голову, но увидела, как к моему животу приставили чёрный, матовый пистолет, прижимая как можно сильнее. Я не видела лиц. Только две пары ботинок. Пистолет начал сильнее давить, намекая, чтобы я двигалась в сторону парня, спиной. Чавканье ботинок по мокрой земле заставило Гену обернуться — он похолодел от картины, которую увидел. Я стояла уже около него. Пистолет убрали от моего тела, и мой взгляд поднялся. Перед нами стояли двое. Коренастый мужик с цепью, лысый, с тяжёлым взглядом. И тощий, с птичьим лицом, нервный, с пистолетом в руке. — Зуев, — сказал коренастый. Голос спокойный, даже ленивый. — А мы тебя ждали. Думали, ты умнее будешь. На кладбище, блин. Как в кино. — Он усмехнулся. Стало жутко. Мурашки пробежали по телу. Гена сжал кулаки. — Валите, — сказал он глухо. — Место не для разговоров. — Место для долгов, — тощий шагнул вперёд, навёл пистолет на меня, потом на Гену. — Самое подходящее. Они затолкали нас в машину. Ехали минут двадцать. Молча. Только короткие указания: «налево», «прямо», «вон в тот проезд». Город остался позади — пошли гаражи, заброшенные стройки, ржавые ангары. — Сюда, — сказал коренастый, когда Гена вырулил на разбитую площадку перед старой автомойкой. Мы вышли. Дождь хлестал по лицу. — Так, Зуев, — коренастый — Колян — достал сигарету, прикурил. — Рассказывай. Где товар? — Я уже сказал. Девка спёрла. — И где эта девка? — Не знаю. Колян затянулся, посмотрел на тощего — Михея. Тот усмехнулся. — Слышь, Колян, — сказал Михей. — А давай спросим у девчонки. Он рванул ко мне. Схватил за волосы, дёрнул назад. Пистолет упёрся в висок. — Ира! — Гена рванулся, но Колян ударил его под дых. — Стоять! — Отпусти её, — прохрипел Гена. — Она ничего не знает. — А ты знаешь? — Не знаю. Михей засмеялся. Провёл стволом по моей щеке, спустился к шее. — Колян, глянь, какая хорошенькая. Может, пока он думает, мы с ней покатаемся? — Не надо... — Гена шагнул вперёд. — Говори, урод, — Михей дёрнул меня за волосы, приставил пистолет к виску. — А то надругаюсь над твоей подружкой. Прям здесь. Пусть знает, какой у сыночка дружок. — Я убью тебя. — Попробуй. Колян сплюнул. — У него палец на спуске, Зуев. Не дёргайся. Я стояла не дыша. Пистолет у виска, вонь перегара, дождь по лицу. — Я не знаю, где она, — сказал Гена. Голос сел. — Клянусь. — Жаль. — Колян кивнул Михею. Тот убрал пистолет от моего виска, ударил меня в спину. Я упала в грязь. — А ты некрасиво поступаешь, Зуев. Гена прыгнул на него. Началась драка — глухие удары, хрипы. Михей взвизгнул, выстрелил — пуля ушла в землю. Гена перехватил его руку, вывернул, пистолет отлетел в сторону. — Ира! Бери! Я бросилась вперёд. Схватила пистолет. Направила на Коляна. — Стоять! Колян усмехнулся. Шагнул ко мне. — Девка с пушкой. Смешно. Убьёшь? — Не подходи! — Он шагнул снова. Я зажмурилась и нажала на спуск. Грохот выстрела расколол воздух. Колян покачнулся. Глаза расширились. На груди расплылось тёмное пятно. — Сука... — прошептал он. И рухнул лицом в грязь. Я смотрела на него. Он не двигался. — Ира, — Гена подскочил ко мне, схватил за плечи. — Ира, смотри на меня. — Я не хотела... он шёл на меня... — Я знаю. — Гена обнял меня. — Всё хорошо. — Он мёртв? — Гена не ответил. Он поднялся, подобрал пистолет, повернулся к Михею. — Уезжай. Скажешь своим — долг закрыт. Иначе найдём. Михей подхватил Коляна и потащил к машине. — Ира, вставай. Нам нужно уехать. Мы ехали молча. Я смотрела в окно на серое небо, на мокрые деревья, на пустые поля. Гена вёл, не глядя на меня. — Куда мы? — спросила я. — Не знаю. Проехали город, выехали за его пределы. Дорога стала хуже, потом и вовсе пропала. Гена свернул к морю. Остановился у самого берега, там, где мы были когда-то — в другой жизни. Море было серым, тяжёлым, таким же, как небо. Волны бились о камни, ветер трепал волосы, кидал в лицо солёные брызги. Мы вышли из машины. Гена полез в багажник, достал старый плед, бросил на капот. — Сиди. Я забралась на капот, он сел рядом. Долго молчали. Просто смотрели на воду. — Он меня бил, — вдруг сказал Гена. — Не часто. Но бил. Я повернулась к нему. — Когда я мелким был. За двойки, за прогулы, за то, что с плохими компаниями связался. Я его ненавидел. — А потом? — А потом мать ушла. И он остался один. И я остался один. И мы... мы больше не дрались. Мы просто молчали. Понимаешь? Сидели на кухне, курили, смотрели телевизор. И молчали. — Это хуже, чем драка, — сказала я. — Наверное. — Он достал сигарету, но не закурил, покрутил в пальцах. — Он меня ничему не научил. Ни шить, ни готовить, ни даже гвоздь забить. Всё сам. Но он был... единственный. Понимаешь? — Понимаю. — Хорошо, что ты рядом, — сказал он тихо. — А то бы я... Не договорил. Я взяла его за руку. Он не отнял. — Расскажи про отца, — попросила я. И Гена рассказал. Про то, как работал на двух работах, чтобы он ни в чём не нуждался. Про то, как не приходил на родительские собрания, потому что стеснялся своих рук — вечно в масле. Про то, как умерла мать и отец запил. А потом бросил. Сразу. Как отрезало. — Он сказал: «Ты теперь мужик. Сам справишься». Мне четырнадцать было. — И ты справился, — сказала я. — А у меня выбора не было. Мы замолчали. Волны бились о берег, ветер менял направление, становился теплее. Тучи рассеивались, в просветах показалось небо — чистое, вымытое дождём. — А ты? — спросил Гена. — Ты почему с отцом живёшь? Где мать? Я вздохнула. Рассказала про маму. Про то, как она ушла, когда мне было двенадцать. Как сказала, что устала, что хочет жить для себя. Как я её ненавидела, а потом перестала. — Она звонит иногда. Спрашивает, как дела. А я не знаю, что отвечать. Сказать, что меня чуть не убили на кладбище? Что у меня операция была? Что я влюбилась в наркомана? — В Кису? — А ты догадливый. Гена усмехнулся. — Он хороший. Только дурак. — Все мы дураки, — сказала я. — Это да. Он наконец закурил. Выдохнул дым в небо — оно уже светлело, тучи уходили к горизонту. — Ир, — сказал он, глядя на море. — Я уеду. — Знаю. — Не сразу. Но... скоро. Меня будут искать. Эти, другие. Полиция, может. Я не хочу, чтобы вы из-за меня... чтобы ты... — Гена, — перебила я. — Ты мне как брат. Старший брат, которого у меня никогда не было. Не говори «прощай». Скажи «до свидания». Он повернулся ко мне. В глазах блестело. — До свидания, мелкая. Я обняла его. Он обнял меня. Крепко. — Мы ещё увидимся, — сказала я. — Обязательно. Мы сидели на капоте, пока не стемнело. Смотрели на звёзды, которые появлялись одна за другой. Гена рассказывал, как в детстве хотел стать лётчиком, а потом — дальнобойщиком. Как собирал модели самолётов, а отец смеялся и говорил, что это игрушки, что надо думать о деньгах. — А ты о чём думаешь сейчас? — спросила я. — О том, что у меня не было права на детство, — сказал он. — И теперь уже не будет. Я не нашлась, что ответить. Мы молчали. Звёзды становились ярче. — Поздно уже, — сказал Гена. — Поехали, отвезу тебя. Мы ехали молча. Но это было другое молчание — не тяжёлое, не давящее. Усталое, почти родственное. Я смотрела в окно, считала фонари. Один, другой, десятый. Гена вёл одной рукой, второй мусолил пачку сигарет, но не закуривал. — Не хочу, чтобы ты запомнил меня курящей, — сказала я. — Ты и так всегда куришь. — Привычка. — Вредная. — Я знаю. — Он свернул в переулок, остановился за два квартала от моего дома. — Дальше сама? — спросил он. — Сама. — Ир... — Не надо, — сказала я. — Не говори ничего. Просто обещай, что напишешь. — Обещаю. — И позвонишь. — И позвоню. — Я смотрела на него. Его профиль в свете фонаря — усталый, взрослый, чужой. Мой брат, которого я, возможно, больше никогда не увижу. — Спасибо тебе, — сказала я. — За всё. — Тебе спасибо, мелкая. Что не бросила. Я вышла из машины. Хлопнула дверцей. Не обернулась. Шла по тёмной улице, считала шаги. В подъезде было тихо. Поднялась на свой этаж, достала ключи. Дома темно. Папа ещё не вернулся. Я прошла в комнату, села на диван. Достала телефон. На часах было почти десять. Написала Рите.

Ирина Самойлова [21:47]

Рит, я сегодня не приеду. Плохо себя чувствую. Завтра встретимся.

Маргарита Кварцова [21:48] Ты меня пугаешь. Опять голова? Может, приехать?

Ирина Самойлова [21:48]

Нет, не надо. Отдохну — и всё. Ты не обижайся.

Маргарита Кварцова [21:49] Ладно. Отдыхай. Но завтра расскажешь всё.

Ирина Самойлова [21:49]

Обещаю.

Я убрала телефон. Смотрела в потолок. В груди щёлкало — тихо, ровно, как метроном. Я выстрелила. Я. Ира Самойлова, которая боится крови, боится конфликтов, боится думать о смерти. Я выстрелила в человека. В грудь. Или не в грудь? Я не знала. Не хотела знать. Гена сказал — в плечо. Но почему он так долго молчал? Я достала телефон, открыла заметки, написала: «Я никогда не узнаю правду. Но мне кажется, сегодня я убила человека». Потом стёрла. И пошла в душ. Смыть с себя эту ночь. Эту грязь. Эту кровь.