13. Вопросы, на которых нет ответа.

Глава тринадцатая.

Утро встретило меня серым потолком и головой, будто налитой свинцом. Я лежала в кровати Риты и смотрела в никуда. Потолок был старый, в мелких трещинах, которые складывались в карту незнакомой местности — реки, притоки, неизведанные земли. От окна несло холодом: Кварцова всегда спала с приоткрытой форточкой, даже в апреле, даже когда зуб на зуб не попадал. Сама она дышала ровно, размеренно — лицо спокойное, беззаботное, как у ребёнка. Светлые кудрявые волосы разметались по подушке, левая рука свесилась с кровати. Человек, который не знает, что вчера на берегу моря нашли куртку с пятнами крови. Человек, который спит спокойно, потому что его совесть чиста. Я ей завидовала. Тело ныло. Шея затекла — спала в неудобной позе, поджав ноги и уткнувшись подбородком в плечо. В висках стучало, во рту стоял металлический привкус — не то от усталости, не то оттого, что слишком сильно кусала губу во сне. Я хотела перевернуться на бок, уткнуться в подушку и забыться ещё на пару часов, но стоило закрыть глаза, как под веками начинали прокручиваться одни и те же картины: куртка Игоря, мелькающая в мутной воде; сам Игорь, сжимающий бутылку виски; выстрел на автомойке и чёрная тень, оседающая на мокрый бетон. Я сжала зубы. Зажмурилась до цветных кругов. Не помогло. Образы въелись туда навсегда, как въедается в дерево старая краска. Вчерашний разговор с отцом звенел в ушах: «Два привода за хранение, один — за распространение». Я смотрела в одну точку на потолке и понимала: Ваня не тот, кем кажется. Для меня он так и остался загадкой — и вряд ли когда-нибудь откроется полностью. Может, это и есть люди, которых мы любим? Мы никогда не знаем их настоящих. Мы любим тех, кого сами придумали. А потом реальность бьёт по лицу — и ты понимаешь, что у твоего парня два привода, что он продаёт наркотики и, возможно, когда-нибудь сядет. Или умрёт от передоза — как тогда, когда Рита позвонила и сказала, что у него остановилось дыхание. И ты уже не можешь от него отказаться, потому что успела влюбиться. Потому что его кудрявые тёмные волосы, его голос с хрипотцой, его запах — древесный, с чем-то неуловимо резким — стали твоими. Сообщение от Бори о том, что Оксана нашла куртку Игоря, вторило в подсознании, то и дело всплывая яркими картинками. Я видела сестру Хенкина — русоволосую, с живым огоньком в глазах, — стоящую по колено в ледяной воде. Видела, как она вытаскивает мокрую ткань, встряхивает её, видит бурые пятна и замирает. Телефон завибрировал под подушкой. Я не сразу его достала. Смотрела на угол наволочки, из-под которого пробивался синеватый свет экрана, и считала до десяти. Глупая привычка: будто если досчитать до конца, сообщение исчезнет. Будто можно отложить реальность ещё на несколько секунд. На счёте «десять» я всё-таки вытащила телефон и прищурилась — слишком ярко. На экране горело: «Борис Хенкин». Боря. Хенк. Светловолосый, с изумрудными глазами навыкате — теми самыми, которые смотрели на меня с обожанием каждый день. Я знала это, но ничего не могла ему дать. Он, наверное, сидит сейчас у себя, горбится над телефоном, прикусив губу. Он всегда так делал, когда волновался. Борис Хенкин [08:14] Ты как? Оксана всю ночь не спала. Она хочет встретиться. Она напугана, Ир. Не так, как обычно. Она реально напугана. Я перечитала сообщение три раза. Оксана — напугана. Та самая Оксана, которая всегда смеялась громче всех, материлась как сапожник и никогда никого не боялась. Если уж она напугана — значит, дело серьёзное. Вспомнила вечер у крыльца, когда она говорила про Рауля. Тогда подруга Бориса не плакала. Была просто злой — побелели костяшки пальцев, сжимавших пачку сигарет. А теперь напугана. Это хуже.

Ирина Самойлова [08:15]

Я в порядке. Где встречаемся?

Борис Хенкин [08:15] На базе. Часа через два. Сможешь?

Ирина Самойлова [08:16]

Да. Кису предупредить?

Борис Хенкин [08:16] Нужно. И Мела тоже. Все должны быть в курсе. «Все должны быть в курсе». Я отложила телефон и почувствовала, как внутри начинает закипать тревога. Не просто беспокойство — холодный, липкий страх, который поднимался от живота к горлу. «Все должны быть в курсе» — значит, речь не только о куртке. Значит, Оксана узнала больше, чем должна была. Значит, теперь она — часть этой грязной тайны. Рядом зашевелилась Рита. Открыла глаза — мутные, сонные, — моргнула пару раз и улыбнулась мне мягко, беззащитно. На щеке отпечатался след от складки наволочки. — Ты чего так рано? — пробормотала она, потягиваясь и зевая, как сытая кошка. — Поехать нужно. Встреча с ребятами. — Опять ваши тайны? — Рита села, потёрла глаза кулаками, совсем по-детски. В её голосе уже проснулось беспокойство. Она всегда чуяла, когда я врала. — Ир, ты в порядке? Ты вчера была сама не своя. — Всё нормально, — я выдавила улыбку. Получилась кривая. — Просто Боря переживает из-за Оксаны. Ей, кажется, нужна помощь. — Тогда давай. — Подруга махнула рукой, не стала допытываться. И за это я была ей благодарна сильнее, чем могла бы выразить. — Я тут приберусь, а ты беги. Я выскользнула из постели. Пол был ледяной — ступни заныли сразу, едва коснулись досок, и я торопливо натянула носки. В ванной пахло мылом с ромашкой и Ритиным шампунем. Я включила воду и долго плескала в лицо — ледяную, до жжения, до ломоты в скулах. Нужно было проснуться. Нужно было смыть с себя эту липкую ночную тревогу. Не помогло. Подняв голову, я встретилась взглядом со своим отражением. Из зеркала на меня смотрела бледная девушка с заострившимися скулами. Каштановые волосы до лопаток висели тусклыми прядями, никак не хотели лежать ровно. Зелёные глаза запали, а под ними, в обрамлении веснушек, растеклись фиолетовые тени — такие густые, будто их нарисовали акварелью. Я машинально коснулась пальцами ключицы и прощупала под кожей крошечный корпус кардиостимулятора — едва заметный бугорок, который всегда напоминал, что моё сердце может остановиться в любой момент. МАС. Синдром, из-за которого я теперь хожу с железкой в теле. Губы были обветренные, потрескавшиеся. Я попыталась пригладить волосы — не слушались. Чёрт с ними. Не до красоты сейчас. Внутри всё дрожало, и я не знала — от холода или от страха. Оделась на автомате: джинсы, свитер крупной вязки — колючий, но тёплый, — сверху ветровка. Всё по карманам: телефон, ключи, кошелёк. Рита ждала в коридоре, кутаясь в халат и привалившись плечом к дверному косяку. — Береги себя, — тихо сказала она. — Постараюсь. Я чмокнула её в щёку, ощутила запах ромашкового крема и выскользнула из квартиры. Дверь закрылась с глухим щелчком, отрезав меня от нормального мира — того, где спят по ночам, не слыша выстрелов, и не знают, как выглядит кровь на асфальте. Улица встретила сырым ветром и серым небом. Оно нависало низко, почти касаясь крыш пятиэтажек, — старое, выцветшее, как простыня, которую забыли снять с верёвки. Весна запоздала: календарь показывал вторую половину апреля, но деревья стояли голые, а по асфальту ветер гнал прошлогодние листья — сухие, скрученные, похожие на дохлых пауков. Я прошла мимо покосившейся песочницы, ржавых качелей и мусорных баков, над которыми кружила одинокая ворона. Где-то далеко лаяла собака. Хлопнула дверь подъезда. Обычные звуки обычного утра — но для меня они звучали иначе, будто всё вокруг замерло в ожидании чего-то плохого. Набрала Кису. Гудки шли долго — пять, шесть, семь. Я уже хотела сбросить, когда на том конце ответили. Голос хриплый, с хрипотцой, — только проснулся, но уже не спал. — Кис, встречаемся на базе. Через час-полтора. Боря сказал, Оксана хочет поговорить. В трубке зашуршало — наверное, он сел на кровати и потянулся за одеждой. — Она что, всё ещё на взводе из-за этой куртки? — спросил он, и сквозь хрипоту прорезалась настороженность. Я представила его: Ваня Кислов, высокий, жилистый, чёрные кудрявые волосы вечно падают на глаза. Нос с небольшой горбинкой, острые скулы. И этот его взгляд — ленивый, тяжёлый, — который становился опасным, когда он злился. Я слишком хорошо знала, как этот взгляд меняется. — Похоже на то. И не только из-за куртки. Боря сказал, она всю ночь не спала. — Добро. Я сейчас, только умоюсь и выйду. — Киса, — я замялась на секунду. — Будь помягче с ней. Она… она не такая, как мы. Она не привыкла к такому. Молчание в трубке длилось пару секунд. Потом он ответил — тише, чем раньше: — Знаю. И сбросил звонок. Я убрала телефон в карман и пошла дальше. По дороге считала шаги. Это помогало не думать. Сто двадцать от подъезда до мусорных баков. Ещё триста до перекрёстка. Двести до остановки. Автобус пришёл почти пустой. Я села у окна, прижалась лбом к холодному стеклу и смотрела, как проплывают серые дома, обшарпанные вывески, пустые ларьки. В салоне пахло дешёвым табаком и мокрой тканью. Женщина на переднем сиденье укачивала коляску — ребёнок хныкал тоненько, надрывно. Город просыпался неохотно, будто тоже не хотел вставать. Я думала об Оксане. О том, как она нашла эту чёртову куртку. Держала её в руках, разглядывала пятна, пыталась понять — и поняла. И теперь она напугана. И теперь она — часть нас. На остановке я вышла и ещё десять минут шла пешком вдоль ржавых гаражей, мимо свалки старых покрышек, по разбитому асфальту, в который вросли осколки стекла. Окраина встретила запахом сырости, ржавого железа и старого дерева. Мы подошли к знакомому зданию — старому, заброшенному, с выбитыми окнами. Стены из тёмно-красного кирпича покрылись копотью и пылью, краска давно облупилась. Внутри царил полумрак — свет едва пробивался через грязные окна, падая на пол жёлтыми тусклыми пятнами. Мы зашли в самую большую комнату. В углу, у дальней стены, стоял старый кожаный диван, продавленный и потёртый, с пятнами непонятного происхождения. Рядом — несколько ящиков, пара стульев и ржавая бочка, заменяющая стол. Вдоль стен тянулись разводы сырости, а на некоторых участках краска вздулась и осыпалась, обнажая серый бетон. Пахло здесь сыростью, старой пылью и почему-то бензином — видимо, от мотоцикла, который стоял в углу. На стенах виднелись граффити — кто-то до нас оставил свои следы: черепа, мрачные надписи, чьи-то имена. И вездесущее «Чёрная весна», выведенное баллончиком чёрной краски. Здесь мы собирались, спорили, молчали и решали свои проблемы. Это был наш мир, спрятанный от чужих глаз. В углах стояла тень — густая, плотная. Но силуэт был уже знаком. Первым, кого я увидела, был Мел. Егор Меленин сидел на перевёрнутом ящике из-под пива, сгорбившись и сложив руки в замок. Свет ложился на его лицо сбоку, высвечивая бледную кожу, короткую стрижку (хотя волосы уже начали отрастать — видно было по неровным прядям надо лбом) и серьёзные, сосредоточенные глаза. Он был самым высоким из нас, но сейчас казался меньше — будто тяжесть последних дней вдавила его в землю. В своей обычной манере он не смотрел на меня, а изучал половицы под ногами, словно там были ответы на все вопросы. Рядом на старом диване сидел Киса. В своей обычной позе: локти на коленях, голова опущена, плечи напряжены. В пальцах крутилась зажигалка. Он не курил — просто щёлкал колёсиком, раз за разом, выпуская крошечные искры, которые гасли, не долетев до пола. Метроном, отсчитывающий время до взрыва. — Привет, — я села рядом, коснулась его плеча. Под рукой проступило тепло — живое, настоящее. Это немного успокаивало. Он был здесь, рядом. Киса поднял голову, и я увидела его лицо: уставшее, напряжённое, с тёмными кругами под глазами. Чёрные кудри растрёпаны, острые скулы, казалось, стали ещё острее. Он улыбнулся, но вышло грустно, вымученно — будто он заставлял себя. — Привет, кошка. — Ты чего такой? — Да не знаю. — Он посмотрел на дверь. — Чувствую, что разговор будет тяжёлым. — Зажигалка щёлкнула снова. — Я вчера Гене звонил. Не взял трубку. Совсем. — Может, он просто не хочет ни с кем говорить, — предположила я, но собственный голос дрогнул. Я сама не верила в свои слова. — Может. — Киса пожал плечами и спрятал зажигалку в карман. — А может, с ним что-то случилось. Мы замолчали, и тишина стала плотной, почти осязаемой. Я слышала, как скрипят половицы под ногами Мела, как ветер гудит в трубах наверху, как колотится моё сердце — слишком громко, слишком часто. Меленин нарушил молчание первым. Он поднялся — медленно, как будто спина болела, — подошёл к иллюминатору, забитому фанерой, и выглянул в щель. Голос звучал низко, размеренно, с той особенной тяжестью, которая бывает у людей, привыкших отвечать за других: — Если они что-то заподозрят, нам конец. — Знаю, — бросил Киса. — Ты понимаешь, что Оксана теперь — уязвимое место? — продолжил Егор, не оборачиваясь. — Она знает. Любой, кто на неё надавит, получит всё. — Она моя сестра, — раздалось от двери. Мы обернулись. В проёме стоял Боря Хенкин. Бледный, с красными от недосыпа глазами, сжатыми челюстями. Светлые волосы растрёпаны, изумрудные глаза смотрели не мигая, и в них стояло то, чего я раньше не видела: упрямство пополам с отчаянием. Одет небрежно: мятая футболка с логотипом какой-то группы, старая джинсовая куртка на размер больше. — Она моя сестра, — повторил он, заходя внутрь. — И если кто-то захочет на неё надавить, он будет иметь дело со мной. — Тихо, — осадил Меленин, поворачиваясь к нему. — Никто не собирается на неё давить. Мы о защите говорим. — О защите, — эхом отозвался Киса и усмехнулся — без веселья, одними губами. — С каких пор мы кого-то защищаем? Мы только разрушаем. Я сжала его руку. Он не ответил, но пальцы сжались в ответ — крепко, почти до боли. — Заткнись, — попросила я. — Пожалуйста. Он посмотрел на меня — долго, изучающе. В тёмных глазах, глубоких, как колодцы, не было злости. Только усталость. Огромная, бескрайняя усталость человека, который слишком давно не спит спокойно. — Ладно, — выдохнул Киса и отвёл взгляд. Через несколько минут пришли Оксана и Боря. Оксана вошла первой, и я смотрела на неё и не узнавала. Обычная громкая, дерзкая, вечно улыбающаяся сестра Хенкина исчезла куда-то, оставив на своём месте собственную тень. Русые волосы, всегда собранные в небрежный, но живой пучок, теперь висели тусклыми прядями. Под глазами залегли круги — не просто синяки от недосыпа, а что-то глубокое, въевшееся. Губы сжаты в тонкую линию. Плечи опущены. Руки скрещены на груди — она держала себя за локти так, будто боялась рассыпаться. Серая толстовка навыпуск была ей велика, и сквозь эту мешковатость я вдруг заметила: её талия стала чуть полнее. Или мне показалось? Или я уже знала то, что ещё не было произнесено вслух? Она выглядела так, будто на плечах лежала вся тяжесть мира. Боря шёл рядом, не касаясь, но близко — в шаге, в полушаге, как телохранитель, готовый подхватить её, если она споткнётся. На лице застыла боль, которую он пытался спрятать и не мог. — Садись, — сказал Меленин, и его голос прозвучал мягче обычного. Даже слишком мягко — так говорят с больными или с детьми. Оксана опустилась на ящик у стены, обхватила плечи руками. В помещении было не холодно, но её трясло — мелкой дрожью загнанного зверька. Егор сел рядом, не касаясь, но близко. Просто быть рядом. — Я всё рассказала Боре. — Её голос дрожал, как натянутая струна. — Всё, что знаю. Про куртку. Про то, что догадалась. — А что ты знаешь? — Киса подался вперёд, и в его голосе зазвучала сталь. Оксана подняла голову. Посмотрела сначала на него — долго, не мигая, — потом на меня. В её взгляде было то, от чего перехватило дыхание. Не обвинение. Не страх. Понимание. Она понимала, кто мы. И всё равно сидела здесь. — Что Игорь мёртв. Что вы его убили. Что его тело — в море. — Каждое слово она произносила раздельно, будто вбивала гвозди. — Боря мне рассказал. Не всё, но достаточно, чтобы понять, во что вы ввязались. — Зачем ты вообще полезла в это море? — Киса встал, прошёлся по комнате. Движения резкие, нервные. — Кто тебя просил? Ты что, хотела найти что-то? — Я гуляла по берегу. — Она не отвела взгляда. — Просто гуляла. Увидела куртку. Она лежала на камнях, мокрая, в водорослях, вся в песке. Я хотела её выбросить, а потом увидела пятна. — Коричневые? — спросил Меленин спокойно, почти буднично. — Да. Я сначала подумала — грязь. Или ржавчина. — Она сглотнула, провела рукой по лицу. Пальцы дрожали. — А потом поняла. Это была кровь. — И ты притащила её домой. — Киса не спрашивал — констатировал. — Ты притащила улику в дом, где живёт твой брат, где живёшь ты. Если кто-то узнает… — Я не хотела знать! — выкрикнула Оксана, и в этом крике прорвалось всё, что она сдерживала. Слёзы. Злость. Отчаяние. — Я не хотела! Я просто хотела помочь! Я думала — может, это чья-то куртка, может, человека ищут… Я не знала, что это ваша! — Киса, хватит! — я встала между ними. — Нет, Ира! — он повысил голос и стукнул кулаком по стене. Глухой удар отдался эхом, и я вздрогнула. — Она в курсе! Теперь она в курсе! И если она проболтается… — Не проболтаюсь. — Голос Оксаны стал твёрдым, и на секунду прорезалась прежняя Оксана — та, которая никого не боялась. — Я не дура. — Ты уже сделала глупость, когда припёрла эту куртку домой! — Киса, хватит! — теперь уже Меленин встал между ними, загородив девушку плечом. — Она не виновата. Она не знала, что это. И она права — не проболтается. — Откуда ты знаешь? — Киса перевёл взгляд на него. — Откуда, блять, ты знаешь? Тишина сгустилась. Я замерла. Боря замер, сжимая пальцами край куртки. Мел опустил руки. Оксана кусала губу так сильно, что на нижней выступила капелька крови. Она отчаянно сдерживала слёзы, но они уже дрожали в уголках глаз. Киса смотрел на неё сверху вниз. Потом взгляд его смягчился — едва заметно, на долю секунды, — и он произнёс тише: — Может, ты сама расскажешь? Или мне продолжить? Оксана молчала. Смотрела в пол. Костяшки пальцев, вцепившихся в край ящика, побелели. — Оксана, — голос Бориса дрожал. — Что он имел в виду? Она медленно, очень медленно подняла голову. Глаза блестели — от слёз или от злости, я не поняла. Может, и от того, и от другого. — Я беременна. — Слова упали в тишину, как камни. — От Рауля. У меня перехватило дыхание. Боря замер — лицо стало белым как мел, изумрудные глаза расширились. — Что? — выдохнул он. — Когда? Как? — Неделю назад узнала. — Оксана машинально провела рукой по животу. Жест был настолько интимным, что мне стало неловко смотреть. — Я не знала, как сказать. Я боялась. — Почему ты мне не сказала? — Боря шагнул к ней, но она отшатнулась — резко, инстинктивно, как от удара. — Потому что ты бы сразу побежал к отцу, а он — к Кудиновым, и начался бы скандал. — Она говорила ровно, механически, будто повторяла эти слова сотни раз. — А Рауль… Рауль сказал, что это не его ребёнок. Что я сплю с кем попало. Что он не будет платить за чужие ошибки. — Я убью его, — сказал Боря. Тихо, почти без эмоций, и от этого стало по-настоящему жутко. Лёд. Замёрзшее озеро, под которым не видно дна. — Не надо. — Оксана схватила его за руку. — Пожалуйста. Я сама разберусь. Я уже решила. — Что? — спросил Меленин. Он сидел, не двигаясь, но плечи напряглись. — Ещё не знаю. Но что-нибудь придумаю. Мы снова замолчали. Я смотрела на Оксану и видела в ней себя — такую же напуганную, такую же одинокую, зажатую в угол. Вспомнила вечер в подвале у Бабичей, когда Рауль прижал меня к стене и шептал в ухо гадости, пока я не ударила его коленом. А она не смогла ударить. Или не успела. Разницы нет. Я сжала кулаки. Ногти впились в ладони. Боль отвлекала, но не спасала. Перед глазами стояло лицо Рауля — смазливое, самоуверенное, с хищной улыбкой. Если бы я знала тогда, что он сделал с сестрой Бори, я бы не ограничилась коленом. Я бы… Я не додумала даже в мыслях. Потому что знала, на что способна. Потому что на автомойке я уже доказала это себе — и Коляну. — А куртка? — спросил Меленин, возвращая всех в реальность. — Что ты с ней сделала? Оксана выдохнула, провела рукой по волосам: — Отдала Боре. Он закопал её в лесу, за старым гаражом. Подальше от дома. Никто не найдёт. — И правильно, — кивнул Киса. Он немного успокоился, но напряжение ещё висело в воздухе, как дым. — Хоть что-то умное. — Кис, — позвала я тихо. Он посмотрел на меня. В тёмных глазах читалось то, что он не мог сказать вслух: «Я знаю. Я тоже боюсь. Но не могу это контролировать». Я взяла его за руку, сжала пальцы. Он ответил тем же — крепко, почти до боли. Мы сидели в тишине. Слушали, как за окном шумит ветер, как скрипит обшивка, как где-то капает вода. Я смотрела на свои руки — они дрожали. И не могла понять, от холода или от страха. Звонок раздался резко, ввинтившись в тишину, как сверло. Я дёрнулась, посмотрела на экран. «Папа». Сердце пропустило удар, потом забилось где-то в горле — часто, судорожно. Я подняла трубку и постаралась, чтобы голос звучал ровно. Получалось плохо. — Да, пап? — Ира, где ты? — Голос Сергея Михайловича был натянут, как струна, — без обычной теплоты, без заботливости, одна холодная, деловая собранность. — Я… с ребятами. На базе. А что случилось? Я обвела взглядом остальных. Киса подался вперёд, на лице застыла тревога. Мел напрягся, развернув плечи. Боря замер, с ужасом глядя мне в лицо, а Оксана прижала ладонь ко рту. — Слушай меня внимательно. — Отец сделал паузу, в которой я услышала то, что он не говорил. Усталость. Беспокойство. — Я вызываю вас всех в участок. Тебя, Кислова, Хенкина, Мела. — А Оксана? — я взглянула на неё. Девушка побледнела ещё сильнее. — Оксана не нужна. Она не имеет отношения к этому делу. У нас есть вопросы по Гене. — Но мы ничего не знаем… — начала я, но он перебил. — Нашли тело. Обгоревшее. На берегу, у рыбачьей бухты. При нём были документы Зуева. Мир остановился. Я перестала слышать своё дыхание. Перестала чувствовать холодный пластик телефона в ладони. Перестала чувствовать руку Кисы в своей. — Что? — прошептала я. Голос сорвался. — Все думают, что это Гена. Но тело обгорело так, что опознать невозможно. Только документы. Поэтому мы проверяем все версии. Приезжайте. Через час. И не заставляйте меня ждать. Трубка замолчала. Я опустила руку с телефоном. Посмотрела на экран — звонок завершился. Потом перевела взгляд на ребят. В комнате было тихо — так тихо, что я слышала, как бьётся сердце Кисы. Или своё. Я уже не различала. — Нашли тело, — сказала я. — Обгоревшее. На берегу. Документы Гены. — Что?! — Киса подскочил как ужаленный. — Он мёртв? — Не знаю. Документы при нём. Но тело обгорело, опознать невозможно. — Это не он, — твёрдо сказал Меленин. — Не может быть. — А если он? — голос Бори дрогнул. — Не он! — рявкнул Киса. — Он не мог так. Он бы позвонил. Он бы… — Ваня осёкся, сжал кулаки, и я увидела, как побелели костяшки. — Нас вызывают? — Да. Всех, кроме Оксаны. Оксана сидела бледная, вцепившись в край ящика. Губы дрожали. — А если спросят про куртку? — прошептала она. — Если спросят, где я была? — Ты ничего не знаешь. — Боря встал перед ней, сжал её плечи ладонями и заглянул в глаза. — Ты просто гуляла по берегу. Ничего не видела. Ничего не находила. — А если… — Никаких «если». — Киса оборвал её резко, но без прежней злости. — Молчи. Просто молчи. И всё будет хорошо. — А если не будет? — спросила я тихо. Киса посмотрел на меня — и в его глазах я увидела то же, что чувствовала сама. Страх. Холодный, липкий страх. — Будет, — сказал он, но я не поверила. Мы поехали в участок.

***

Участок встретил нас запахом дешёвого кофе, казённой бумаги и мокрых курток. Коридоры были пустыми, только где-то вдалеке стучала клавиатура и бубнили по рации. Лампы дневного света гудели на одной ноте. Мы шли гуськом, и каждый шаг давался с трудом, будто ноги прирастали к линолеуму. Нас рассадили по разным комнатам. Меня повели в кабинет с обшарпанными стенами и железным столом, за которым сидел следователь — мужчина лет сорока, с усталыми глазами и редеющими волосами. Он предложил сесть. Я села. Стул был жёсткий, неудобный, спина мгновенно заныла. — Ирина Самойлова? — он перелистывал какие-то бумаги. Пальцы были жёлтыми от табака. — Да. — Вы знакомы с Геннадием Зуевым? — Да. Он мой друг. — Когда вы видели его в последний раз? — Несколько дней назад. Мы были на кладбище. Он приезжал попрощаться с отцом. Следователь поднял глаза поверх очков. Взгляд ничего не выражал — просто работа. — Зачем вы поехали с ним на кладбище? — Он не хотел быть один. — Я собрала все силы, чтобы голос не дрожал. — Я предложила поехать с ним. — Вы знали, что его отца убили? — Да. Он мне сказал. — Откуда ему было об этом известно? — Ему позвонили. Сказали, что нашли тело. — Кто звонил? — Не знаю, — Собственное враньё било в горло. — Он не назвал имени. Следователь кивнул, записал что-то в блокнот — ручка скрипнула по бумаге. Потом отложил её и сложил руки в замок. — После кладбища вы куда-то ездили? — Нет. Гена отвёз меня домой, и я сразу пошла к подруге. — К какой подруге? — Маргарита Кварцова. Она может подтвердить. — Подтвердит, — бесстрастно проговорил он и снова кивнул. Потом помолчал, посмотрел на меня сквозь стёкла очков. — Ирина, вы знаете, чем занимался Геннадий? Я опустила глаза. Мои руки лежали на коленях, стиснутые в замок. Костяшки были белыми. — Не совсем. Мы не говорили об этом. — Вы знали, что он распространял наркотики? Тишина затянулась. Я смотрела на свои пальцы и видела на них пятна — воображаемые пятна крови, которые не смывались уже неделями. — Знала. — И вы продолжали с ним общаться? Я подняла голову и посмотрела следователю прямо в глаза. — Он мой друг. Это не меняет того, что он мой друг. Мужчина покачал головой, но ничего не сказал. Закрыл папку, снял очки и потёр переносицу усталым жестом. — Можете быть свободны. Если вспомните что-то важное — позвоните. Я вышла в коридор на ватных ногах. Сердце колотилось где-то в горле. Мне казалось, что кардиостимулятор под ключицей бьётся громче обычного. В коридоре уже сидел Киса. Локти на коленях, кулаки сжаты, челюсть ходит. Чёрные кудри свесились на лицо, и он не убирал их — так и сидел, глядя в пол. Завидев меня, поднял голову. Глаза были злыми. — Ты как? — спросила я, садясь рядом на холодную пластиковую скамейку. — Нормально. — Голос звучал хрипло. — Спросили, где я был, что делал. Сказал, что не видел его. Что он уехал. Что я не знаю куда. — Поверили? — Не знаю. Вроде да. Из соседнего кабинета вышел Меленин. Бледный, как бумага, но спокойный — такой, каким он бывает всегда, когда вокруг опасно. Серьёзные глаза смотрели куда-то в стену. Короткие волосы на висках взмокли от напряжения. Последним вышел Боря. Его трясло, как осину на ветру. Изумрудные глаза блестели влажно, губы искусаны. — Оксана не звонила? — спросил он с порога. — Нет, — ответила я. — Дома она? — Должна быть. Я сказал, чтобы сидела и молчала. — Поехали отсюда. — Киса поднялся резко, распрямившись во весь рост. — Не могу больше здесь находиться. Мы вышли на крыльцо. В лицо ударил свежий ветер с моря, и я наконец смогла вздохнуть полной грудью. Воздух всё ещё пах казёнщиной и страхом, но хотя бы двигался, хотя бы был живым. Мы вернулись на базу, когда небо начало сереть ещё сильнее — и без того бледное солнце затянуло облаками. Оксана уже была там. Сидела на диване, обхватив себя руками, и смотрела в одну точку на стене. Когда мы вошли, она подняла голову. Глаза красные, воспалённые — плакала. — Ну? — спросила она. Голос был сухим, безжизненным. — Всё нормально. — Боря сел рядом, взял её за руку. — Никто ничего не знает. — А что спрашивали? — Про Гену. — Меленин опустился на ящик, провёл ладонью по коротким волосам. — Про то, где он, чем занимался, видели ли мы его после того, как убили отца. — Я сказала, что не знаю. — Я оперлась плечом о стену рядом с Кисой. — Что он отвёз меня домой, и мы больше не виделись. — Они нашли документы на берегу. — Киса достал наконец сигарету, прикурил. Выпустил струю дыма в потолок. — Документы Гены. Думают, что это он. — Но это не он, — твёрдо сказала Оксана. В её голосе не было сомнений. — Мы знаем. — Киса затянулся, и кончик сигареты оранжево вспыхнул в полумраке. — А они — нет. Снова повисла тишина. Я смотрела в заколоченный иллюминатор на серое небо и думала о том, где сейчас Гена. Жив ли. Узнает ли когда-нибудь, что его считают мёртвым. Думала о его кудрявых волосах, о том, как он смеялся, называя меня «сестрёнкой». О том, как мы стояли у моря после автомойки, и он говорил: «Я уеду. Я должен». А я не могла его удержать. — А меня не вызывали, — сказала Оксана, прерывая мои мысли. — Я сидела тут и думала. Думала, что если они выйдут на куртку… — Не выйдут. — Боря сжал её пальцы. — Мы её закопали. Никто не найдёт. — А если найдут? — Не найдут. — Так, — Киса встал, раздавив окурок в жестянке из-под пива. — Хватит. Всё, что могло случиться, случилось. Теперь мы просто живём дальше. Молчим и живём. — А Гена? — спросила я. Киса помолчал. Потом ответил — тихо, не глядя на меня: — Гена сам выберется. Если захочет. Я опустила глаза. Он не вернётся. Я знала это. Чувствовала каждой клеткой. Но сказать вслух боялась. Потому что если скажу — значит, признаю, что его больше нет. А я всё ещё держалась за надежду, крошечную, как уголёк, который вот-вот погаснет. — Завтра день рождения Анжелы, — вдруг напомнил Меленин, и все повернулись к нему. — Мы идём? — спросил Боря. — Идём. — Киса посмотрел на него, потом на меня. — Все идём. — Но у нас столько секретов… — начала я. — Поэтому и идём. — Он шагнул ко мне, встал напротив, и я почувствовала запах табака и древесного одеколона. — Чтобы сделать вид, что ничего не случилось. — А если что-то случится? — Оксана подала голос с дивана. — Тогда будем решать на месте, — ответил за Кису Боря. Я посмотрела в заколоченное окно. Ветер гнал по небу тучи — низкие, тяжёлые, предвестники грозы. Или дождя. Или чего-то ещё, что мы не могли предвидеть. Мы сидели на базе, пили дешёвое пиво из банок и делали вид, что всё нормально. Но ничего не было нормально. И никогда уже не будет. Я возвращалась одна. Киса предлагал проводить, но я отказалась — слишком резко, кажется, даже обидела его. Но мне нужно было побыть одной. Нужно было перестать притворяться хотя бы на час. Фонари мигали — один через три, остальные разбиты или просто не горели. Дорога была пустой, ветер пробирался под ветровку и лип к рёбрам. Я смотрела на свои ботинки и считала шаги. Триста двадцать от базы до поворота. Ещё четыреста до моста. Двести до дома. Если сбивалась — начинала заново. На середине пути, у старой автобусной остановки с выбитым стеклом, зазвонил телефон. Рита. — Ир, ты как? Всё в порядке? — Да. Всё хорошо. — Ты врёшь. — Голос подруги был тихим, серьёзным. — Я слышу. — Рит, правда. Всё нормально. — Ладно. — Она замолчала на секунду. — Не хочешь — не говори. Но помни: я рядом. Всегда. — Знаю. — У меня защипало в носу. — Спасибо. Я сбросила звонок и пошла дальше — быстро, почти бегом, чтобы не разрыдаться прямо посреди улицы. Дома было тихо. Темнота пахла остывшим ужином и отцовским одеколоном — значит, он заходил, но снова уехал. Я не стала включать свет. Прошла по коридору на ощупь, вошла в свою комнату и села на диван, поджав колени к груди. В тишине кардиостимулятор под ключицей, казалось, жужжал громче обычного — или мне это только чудилось. Я прижала ладонь к груди. Крошечная выпуклость под кожей. Металл. Провода. Вечное напоминание о том, что моё сердце может остановиться в любой момент. МАС. Синдром, который дал мне отсрочку, но не гарантию. Телефон пиликнул. Иван Кислов [21:07] Ты дома?

Ирина Самойлова [21:08]

Да.

Иван Кислов [21:08] Добро. Зайду за тобой завтра. Не вздумай сама идти.

Ирина Самойлова [21:08]

Хорошо.

Я отложила телефон и легла на диван, не раздеваясь. Смотрела в потолок — и он плыл, размывался, как тогда утром, но теперь не от усталости, а от слёз. Киса сказал: «Чтобы сделать вид, что ничего не случилось». И мы будем. Завтра мы пойдём на день рождения Анжелы, будем улыбаться, пить шампанское у бассейна, танцевать под музыку из колонок. И никто не узнает, что у нас внутри. Никто не узнает, что на дне моря лежит тело. Что Оксана беременна. Что Гена пропал. Что я убила человека и спрятала эту правду глубоко-глубоко, под кардиостимулятор, под рёбра, в самое сердце. Завтра мы будем притворяться. А послезавтра — снова. И так до бесконечности, пока однажды всё не рухнет. Я открыла глаза. В комнате было темно. Уличные фонари отбрасывали на потолок жёлтые разводы. Я смотрела на них и думала — сколько ещё мы сможем молчать? Сколько ещё сможем делать вид? Ответа не было.