15. Правда.

Глава пятнадцатая.

Я проснулась от того, что отец разговаривал по телефону в коридоре. Голос у него был напряжённый, тихий — он специально говорил так, чтобы я не слышала, но в утренней тишине каждое слово отдавалось эхом. Я разобрала только обрывки: «нашли», «избили», «допрошу». И тут же похолодела внутри. Села на кровати, прислушалась. В комнате было ещё темно — майское утро только начиналось, за окном серело небо, на котором едва проступали первые полосы света. Я смотрела на дверь и ждала, когда он закончит. Сердце колотилось где-то в горле, и кардиостимулятор под ключицей покалывал — то ли на самом деле, то ли мне это чудилось от страха. Отец говорил ещё минуту, потом попрощался и зашёл ко мне. Он был уже в форме. Чёрная рубашка, погоны, наглаженные брюки — собранный, строгий, но в глазах, когда он посмотрел на меня, мелькнуло что-то другое. Тревога. Смешанная с чем-то ещё — может быть, с нежностью, которую он не умел выразить словами. — Ира, мне нужно ехать. — Я слышала. Он присел на край кровати, взял меня за руку. Его ладонь была тёплой, сухой, шершавой — ладонь человека, который много работает руками, несмотря на то что большую часть времени проводит с бумагами. — Нашли того, кто избил Гену. Он в больнице под охраной. Я поеду на допрос. — Кто это? — спросила я, хотя внутри уже знала ответ. Знала, но не хотела в это верить. — Пока не знаю. — Он пожал плечами, но взгляд у него был странный — будто он знал больше, чем говорил. — Узнаю — расскажу. — Пап… — Что? Я хотела сказать: «Не езди». Или: «Я должна тебе кое-что рассказать». Или: «То, что ты узнаешь — это изменит всё». Но слова застряли в горле. Я просто смотрела на него и молчала. Он поцеловал меня в макушку, поднялся и вышел из комнаты. Через минуту хлопнула входная дверь. Я услышала, как его шаги стихают на лестнице. Тишина. Я осталась одна. Сердце колотилось где-то в горле. Я смотрела на дверь, за которой только что стоял отец, и думала: если это Михей — если это тот, кто был на автомойке, — он видел меня. Он видел моё лицо. И если он расскажет про девушку на кладбище — мой отец сложит два и два. Я откинулась на подушку и закрыла глаза. В голове всплывали воспоминания — недавние, ещё живые, колючие. Как я стояла на автомойке, сжимая чужой пистолет. Как он дёрнулся в моей руке. Как Колян упал. Как Гена схватил меня за плечи и закричал: «Бежим!» И как я потом сидела у моря, смотрела на воду и думала: «Я только ранила. Он жив. Гена сказал — жив». Теперь я не была уверена. Я взяла телефон. Нашла чат с Кисой. Написала коротко:

Ирина Самойлова [07:34]

Отца вызвали на допрос. Нашли того, кто избил Гену. Нужно встретиться.

Ответ пришёл через несколько секунд — Киса, видимо, уже не спал. Иван Кислов [07:35] На базе. Через час. Я созвонюсь с остальными. Я выдохнула и начала собираться. Перед тем как встать с кровати, я задержалась. Посмотрела на свои руки — они дрожали. Перевела взгляд на подушку рядом с собой — пустую, холодную. В голове снова всплыли воспоминания. Только теперь — другие. Светлые. С базы. Как Гена сидел на диване, крутил в руках зажигалку — такую же, как у Кисы, только чуть более потёртую — и улыбался. У него была широкая, открытая улыбка, которая делала его лицо совсем мальчишеским, хотя он был старше всех нас. «О, наша муза пришла!» — сказал он тогда, завидев меня на пороге. А я смутилась и не знала, куда деть глаза. Он всегда так делал — подкалывал, но беззлобно, по-доброму, как старший брат. Он называл меня «мелкой», иногда трепал по волосам, и я делала вид, что меня это бесит, хотя на самом деле мне это нравилось. Потому что у меня никогда не было старшего брата. А он стал им — сам, без спросу, просто потому что так чувствовал. А теперь он лежит в больнице, избитый, без сознания. И я не знаю, увижу ли его снова. Я помотала головой, отгоняя воспоминания, и начала собираться. Джинсы, футболка, ветровка. Волосы собрала в хвост — некогда возиться. Телефон, ключи, кошелёк. Всё по карманам. Готова. Я вышла из дома, когда солнце уже поднялось. Майское утро было тёплым, но ветер всё ещё кусался, гнал по асфальту тополиный пух, который только начинал лететь с деревьев. Он кружился в воздухе, как снег, лип к лицу, к волосам, к одежде. Город просыпался: где-то хлопнула дверь подъезда, где-то залаяла собака, где-то загудела машина. Обычные звуки обычного утра. Но для меня они звучали иначе — будто всё вокруг замерло в ожидании чего-то неизбежного. Я шла по знакомой дороге, считала шаги и думала. Раньше я боялась открываться людям. После той истории с «друзьями», которые подставили меня, я выстроила стену — высокую, толстую, с колючей проволокой по верху. Никого не подпускала близко. Думала, что меня снова предадут. А теперь я иду рассказывать своим друзьям, что убила человека. И почему-то мне не страшно их осуждение. Страшно потерять их. Потерять Кису. Потерять Борю, который смотрит на меня влюблёнными глазами. Потерять Мела, который говорит мало, но всегда по делу. Потерять Оксану, которая матерится как сапожник, но готова порвать за своих. Потерять тех, кто стал мне семьёй. Телефон пиликнул. Я достала его на ходу. Иван Кислов [08:12] Мы уже на базе. Ждём тебя. Я ускорила шаг.

***

Когда я вошла в старое здание, все уже были в сборе. Внутри царил полумрак — свет едва пробивался через грязные окна, падая на пол жёлтыми тусклыми пятнами. Старый кожаный диван, продавленный в нескольких местах, у дальней стены — ящики, пара стульев, ржавая бочка, заменяющая стол. В углу стоял мотоцикл Кисы — чёрный, блестящий, как будто он только что его протёр. На стенах виднелись граффити — черепа, мрачные надписи, и вездесущее «Чёрная весна». В воздухе пахло пылью, старым деревом и сигаретами. Киса сидел на диване, обхватив колени руками, смотрел в пол. Чёрные кудри падали на лицо, острые скулы, казалось, стали ещё острее. Рядом с ним — Мел, спокойный, с серьёзным лицом, в своём неизменном длинном пальто. Он сидел, выпрямив спину, и смотрел прямо перед собой — как всегда, собранный, будто не на заброшенной барже находился, а на важном совещании. Боря стоял у окна, засунув руки в карманы. Светлые волосы растрёпаны, изумрудные глаза смотрели куда-то вдаль. На его лице застыло то же выражение, что и у всех — тревога пополам с усталостью. Оксана сидела на ящике, обхватив себя за плечи — в чёрной толстовке, бледная, с кругами под глазами. Но в глазах горел всё тот же огонёк — упрямый, живучий. Риты не было. Мы решили, что ей пока лучше не знать. — Рассказывай, — сказал Киса, как только я переступила порог. Я встала посередине, посмотрела на каждого по очереди. На Кису — его тёмные глаза смотрели на меня с тревогой, которую он пытался спрятать за напускным спокойствием. На Мела — он чуть заметно кивнул, подбадривая. На Борю — тот сжал челюсти, приготовился к худшему. На Оксану — она чуть подалась вперёд, готовая слушать. — Отца вызвали на допрос. Нашли того, кто избил Гену. — Ну и хорошо, — пожал плечами Мел. — Пусть его посадят. Я молчала. Сжимала пальцы так, что ногти впивались в ладони. — Ир, — Киса посмотрел на меня внимательно. Его взгляд стал тяжёлым, изучающим. — Ты чего? Что-то не так? Я подняла голову. Посмотрела на него, потом на остальных. — Я должна вам кое-что рассказать. Про кладбище. Я села на край дивана, сжала пальцы в замок. Костяшки побелели. — Когда мы с Геной поехали на кладбище, там были не только мы. Приехали двое. Колян и Михей. Они искали Гену. Угрожали пистолетом. — Что? — Киса подался вперёд. — Почему ты молчала? — Я испугалась, — честно ответила я. — Думала, что всё обойдётся. Что они уйдут. — Но они не ушли, — сказал Мел тихо. — Нет. — Я покачала головой. — Они забрали нас с собой. На автомойку. Я рассказывала, и голос мой дрожал, но я не останавливалась. Про то, как они угрожали Гене. Про то, как Колян схватил меня за волосы и приставил пистолет к виску — холодное дуло, запах металла и пота, его хриплый смех над ухом. Про то, как Гена прыгнул на них — отчаянно, безрассудно, — и как пистолет отлетел в сторону, закрутился по бетонному полу. — Я схватила его, — сказала я. — Пистолет. Он был тяжёлый, холодный. А потом… Колян пошёл на меня. Он хотел меня убить. Я видела это в его глазах. И я выстрелила. Тишина стала плотной, почти осязаемой. Такой тишины на базе не было никогда. Даже ветер за окном, кажется, стих. — Ты его убила? — спросил Боря. Его голос прозвучал глухо, будто издалека. — Нет. — Я покачала головой. — Гена сказал, что я только ранила. В плечо. Он жив. — Ты уверена? — спросила Оксана. Я посмотрела на неё. В её глазах был страх. Не за себя — за меня. — Гена сказал. Я ему верила. — Верила? — переспросил Киса. — Вчера я ещё верила. — Я сжала пальцы до боли. — А сегодня пришёл отец и сказал, что того человека нашли. Который избил Гену. — Ты думаешь, это тот, с кладбища? — спросил Мел. — Не знаю. — Я покачала головой. — Но если это он… он видел меня. Видел моё лицо. И если он расскажет про девушку на кладбище… — То что? — спросил Киса. — Твой отец знает, что ты была на кладбище? — Знал, — тихо ответила я. — Меня допрашивали в участке. Не он — другой сотрудник. Я сказала, что была там с Геной. Что он не хотел быть один. — Значит, твой отец видел протокол, — сказал Мел. — Да. И если Михей опишет девушку, которая стреляла… мой отец поймёт. Он уже, наверное, понял. — Тогда, — Киса сжал кулаки, — всё, что ты скрывала, выйдет наружу. — Уже выходит, — сказала я. Повисла тишина. За окном снова зашумел ветер. Где-то в углу скрипнула половица. Оксана обхватила себя руками крепче. Боря опустил голову. Мел смотрел в одну точку на стене — в тот самый череп, нарисованный чёрным баллончиком. — Ира, — сказал Киса, глядя мне в глаза. — Ты не виновата. Ты защищалась. — Знаю. — Я выдохнула. — Но от этого не легче. Он ничего не ответил. Просто взял меня за руку и сжал — крепко, почти до боли. И я почувствовала, как ком в горле немного отпускает. — Что будем делать? — спросил Боря. — Ждать, — ответил Мел. — Сначала узнаем, кто этот человек и что он рассказал. А потом решим. — А если он всё расскажет? — спросила Оксана. — Если твой отец узнает? — Тогда я скажу ему правду, — ответила я. — Всю, которую смогу. — А про нас? — спросил Киса. — Про Игоря? Про клуб? — Нет, — я покачала головой. — Это не моя тайна. Только моя часть. Я вышла на улицу — сказала, что хочу покурить. На самом деле просто не могла сидеть в душном помещении, слушать, как стучит моё сердце, и ждать, что кто-то скажет что-то, от чего станет легче. Становилось не легче. Киса вышел следом. Я не обернулась. Слышала, как он закурил, как выдохнул дым. Потом, видимо, понял, что я не хочу говорить, и вернулся внутрь. Я осталась стоять, прислонившись спиной к ржавой обшивке баржи. Ветер трепал волосы, пух лез в лицо. Я курила и смотрела на серое море вдалеке. А внутри, за приоткрытой дверью, Киса и Мел говорили. — Ты видел её лицо? — спросил Киса. Его голос звучал глухо, но я разбирала каждое слово. — Видел, — ответил Мел. — Она боится. По-настоящему боится. Не как тогда, когда мы только познакомились. Тогда она была злая — на всех, на себя, на жизнь. А сейчас… сейчас она смотрит так, будто потеряла что-то. Или будто вот-вот потеряет. — Она не трусиха, — сказал Меленин спокойно. — Она просто человек. И иногда человеку нужно время, чтобы переварить то, что он сделал. — А если она не переварит? — Переварит. — Мел сделал паузу. — У неё мы есть. Киса ничего не ответил. Я слышала, как он щёлкнул зажигалкой — снова и снова. Метроном, отсчитывающий время до взрыва. Я затушила сигарету о стену, сунула окурок в карман — не хотела мусорить — и вернулась внутрь. — Поехали, — сказала я. — Дальше будем решать по ситуации.

***

А в это время в больнице, в палате под охраной, двое мужчин сидели напротив избитого человека и слушали его показания. Сергей Михайлович Самойлов сидел на стуле, сцепив руки в замок, и смотрел на Михея. Тот лежал на кровати — голова забинтована, на лице синяки, на руке капельница. Но говорил он чётко, хоть и с трудом. Иногда замолкал, чтобы отдышаться, но продолжал. — Мы искали Гену, — говорил Михей хриплым, сломанным голосом. — Он задолжал крупную сумму. Очень крупную. Мы приехали к его отцу — думали, старик знает, где сын. Но он не сказал. Ничего не сказал. И тогда Колян… Он запнулся, закрыл глаза. — Колян убил его, — закончил за него Константин Хенкин. — Да, — выдохнул Михей. — Я не хотел. Я пытался его остановить, но Колян был… он был как бешеный пёс. Ему нужны были деньги. Или товар. Или и то, и другое. Сергей молчал. Его лицо было каменным, только желваки ходили на скулах. Он знал Зуева-старшего. Не близко, но знал — обычный мужик, работал на складе, пил по выходным, любил сына. А теперь лежит в могиле. — А потом? — спросил Константин. — А потом мы поехали на кладбище, — сказал Михей. — Знали, что Гена придёт попрощаться с отцом. И он пришёл. С девкой. Сергей замер. Что-то внутри него оборвалось и полетело вниз. — С какой девкой? — спросил он. Голос прозвучал ровно, но внутри всё сжалось. — Молодая. — Михей прикрыл глаза, вспоминая. — Каштановые волосы. Вот до сих пор, — он показал рукой на уровне плеча. — Зелёные глаза. Веснушки. Худенькая. Испуганная, но стреляла метко. В Коляна. В грудь. Он умер на месте. Сергей перестал слышать. Звуки больницы — писк монитора, шаги в коридоре, голос Константина — всё отодвинулось куда-то далеко, как будто он оказался под водой. Перед глазами стояло лицо дочери. Её каштановые волосы. Её зелёные глаза. Её веснушки, которые она так не любила. — Колян мёртв? — спросил Константин. — Да, — Михей усмехнулся криво, болезненно. — Я его похоронил. В лесу. Своими руками. Думал, так будет безопаснее. Константин переглянулся с Сергеем. Тот не ответил на взгляд. Просто встал, механически поправил китель и вышел из палаты. В коридоре он прислонился спиной к холодной стене и закрыл глаза. Руки дрожали. Он вспомнил протокол допроса — не его, другого сотрудника. Вспомнил слова Иры: «Я была на кладбище с Геной. Он не хотел быть один». Вспомнил её лицо, когда она вернулась из больницы. Её испуганные глаза, которые она прятала за маской спокойствия. Каштановые волосы. Зелёные глаза. Худенькая. Это была его дочь. И она убила человека. Сергей достал сигарету — руки не слушались, зажигалка щёлкала вхолостую, — и закурил прямо в коридоре, нарушая все правила. Ему было всё равно. Он думал о том, что должен сделать. Как майор — он должен доложить. Как отец — он должен защитить. И он не знал, кого выбрать — отца или майора.

***

После базы я позвонила Рите. Мы договорились встретиться на набережной — она сказала, что хочет развеяться после вчерашнего. Я согласилась. Мне тоже нужно было развеяться. Или просто побыть с кем-то, кто не знает всей правды. Мы встретились у парапета, где волны бились о бетон и разбивались в брызги. Майский день был в разгаре, солнце стояло высоко, но ветер с моря всё ещё был прохладным. Рита пришла в лёгком платье — голубом, с белыми цветами, — и с распущенными волосами, которые снова вились, как обычно. Она обняла меня, и от неё пахло тем же ромашковым кремом, что и всегда. — Ну рассказывай, — сказала она, когда мы устроились на скамейке с видом на море. — Ты вчера убежала так быстро, что я даже не успела ничего спросить. Что случилось? Кто звонил? — Гена в больнице, — сказала я. — Его избили. Позвонили из больницы, сказали — нужно опознать. Вот мы с Кисой и сорвались. — Господи… — Рита прижала ладонь ко рту. — Он живой? — Живой. Без сознания, но живой. — Я смотрела на море. Волны катились одна за другой, бесконечные, равнодушные. — Врачи говорят, выкарабкается. — А кто его избил? Знаете? — Догадываюсь, — я помолчала. — Те двое, с кладбища. Про которых я тебе не рассказывала. Рита повернулась ко мне всем корпусом. В её глазах — тревога пополам с обидой. — Что значит «не рассказывала»? Ир, что вообще происходит? Ты в последнее время сама не своя. То исчезаешь, то бледная ходишь, то убегаешь с вечеринок. Я же твоя подруга! Ты должна мне рассказывать такие вещи! В её голосе звенела не только тревога — возмущение. Настоящее, искреннее. Она не понимала, почему я скрывала от неё то, что случилось. — Тихо, Рит, — я подняла руку. — Я не говорила, потому что боялась. — Боялась чего? Что я тебя сдам? Что я разболтаю? — Нет. Боялась, что ты испугаешься. Что отвернёшься. Что не захочешь дружить с человеком, который… — Ты дура, Самойлова, — перебила она. — Я твоя подруга. Что бы ты ни сделала. Даже если бы ты убила десять человек — ты моя подруга. Поняла? Я замолчала. Смотрела на неё — раскрасневшуюся, сердитую, с горящими глазами. Она была зла на меня, но не из-за того, что я сделала, а из-за того, что я молчала. И от этого стало легче. — Прости, — сказала я. — Прощаю, — буркнула она. — Но с тебя подробный рассказ. С самого начала. И я рассказала. Не всё. Не про «Чёрную весну», не про Игоря, не про режиссёра. Но про кладбище, про автомойку, про выстрел — рассказала. Как Колян схватил меня за волосы. Как приставил пистолет к виску. Как Гена прыгнул на них. Как я схватила оружие и выстрелила. Как Гена потом сказал, что я только ранила. Рита слушала молча. Не перебивала. Только сжимала мою ладонь — крепко, почти до боли. — Ты защищалась, — сказала она, когда я закончила. — Ты не виновата. И мне плевать, что там говорит закон. Ты сделала то, что должна была. — Мне все это говорят, — я горько усмехнулась. — Киса, Мел, теперь ты. Но от этого не легче. — А Гена? Где он сейчас? — В больнице. Без сознания. — А отец? Он знает? — Пока нет. Но он поехал на допрос того человека — Михея. И если Михей расскажет про девушку на кладбище… — То твой отец поймёт, — закончила Рита. — Да. Мы помолчали. Чайка кричала над водой. Ветер трепал Ритины волосы. Солнце отражалось в волнах тысячей осколков. Потом Рита рассказала мне, что было после моего ухода с вечеринки. Анжела напилась до такого состояния, что её буквально унесли в дом — она что-то кричала про то, что все её ненавидят. Алексей пытался её успокоить, но в итоге просто ушёл. Локон полез к какой-то девушке и получил пощёчину, а потом ещё и от её парня. Мел ушёл почти сразу после нас — Рита видела, как он стоял у ворот, смотрел на дорогу и курил. А Боря и Оксана уехали вместе — Оксана выглядела совсем бледной, и Боря почти нёс её на руках. — Она странная в последнее время, — заметила Рита. — Оксана. Тихая какая-то. И не пьёт совсем. Ты не знаешь, что с ней? — Не знаю, — соврала я. И почувствовала, как внутри снова всё сжимается. Мы посидели ещё немного, а потом Рита ушла — ей нужно было помочь маме с какими-то делами. Я осталась на скамейке одна. Смотрела на море и думала о том, что только что сделала. Я рассказала подруге правду. Не всю, но главную. И она не отвернулась. Она разозлилась, но не отвернулась. Может быть, я не потеряю их. Может быть, я вообще ничего не потеряю. Я уже собиралась идти домой, когда телефон пиликнул. Неизвестный номер. Я хотела сбросить — последнее время незнакомые звонки и сообщения не приносили ничего хорошего. Но палец замер над экраном. Что-то заставило открыть. Фотография. Киса. В какой-то квартире — незнакомой, с тёмными обоями и синей подсветкой. Девушки обнимали его с двух сторон — одна та самая брюнетка с вечеринки, вторая — незнакомая, с ярко-красной помадой. Он улыбался, запрокинув голову. На столе — рюмки, бутылки, знакомая зажигалка. И ещё что-то, похожее на порошок, рассыпанный по столу. Под фото — текст. «Твой парень — клоун. А ты ещё хуже, если веришь ему. Сладких снов». Без подписи. Без имени. Я смотрела на экран и не верила своим глазам. Это было не на вечеринке — вечеринка Анжелы была вчера, а это фото выглядело так, будто его сделали сегодня или прошлой ночью. Значит, пока я рассказывала друзьям про автомойку, пока я открывала душу Рите, Киса был где-то там — с этими девушками, с этим порошком, с этой дурацкой улыбкой. Кто-то следит за нами. Кто-то знает, где Киса и что он делает. Кто-то хочет сделать мне больно — методично, расчётливо, как хирург. Я перечитала сообщение несколько раз. Каждое слово впивалось под кожу. «Клоун». «Веришь ему». «Сладких снов». Кто это может быть? Анжела? Она ненавидит меня после вчерашнего — я унизила её при всех, а потом Рита вылила на неё шампанское. Локон? Он обижен, что я его отшила, да ещё и Рита пригрозила сломать ему нос. Вариантов было немного. Но оба — возможны. Я убрала телефон, встала со скамейки и пошла домой — быстро, почти бегом. Потому что если я сейчас задумаюсь об этом слишком сильно, я просто рухну.

***

Отец вернулся домой, когда уже стемнело. Я сидела на кухне, пила чай, который давно остыл. Просто держала кружку, чтобы занять руки. За окном темнело небо, и уличные фонари уже зажглись, отбрасывая на пол жёлтые квадраты. В голове крутилось всё сразу: допрос, Михей, Рита, фотография. Я смотрела на жёлтые квадраты на полу и не видела их. Отец зашёл, скинул куртку, повесил её на вешалку. Я услышала его шаги — тяжёлые, усталые. Он подошёл к столу, сел напротив. И молчал. Эта пауза была страшнее любых слов. Я подняла голову и посмотрела на него. Его лицо — усталое, осунувшееся, с красными от недосыпа глазами. Он смотрел на меня так, будто видел впервые. Или будто прощался. — Ира, — сказал он тихо. — Нам нужно поговорить. — Я знаю. — Тот человек, которого мы допрашивали. Михей. — Он сделал паузу, провёл ладонью по лицу. — Он рассказал про кладбище. Про девушку, которая стреляла. Я молчала. Внутри всё сжалось в тугой узел. — Он описал её, — продолжал отец. — Каштановые волосы. Зелёные глаза. Веснушки. Худенькая. Примерно твоего роста. — Пап… — Это была ты, Ира? Я смотрела на него и не могла врать. Не сейчас. Не ему. Я кивнула. Он закрыл лицо руками. Молчал долго — целую вечность. Я слышала, как на кухне тикают часы, как за окном проехала машина, как где-то в соседней квартире играет музыка. Обычные звуки обычного вечера. Но для меня они звучали как приговор. — Тот человек мёртв, — сказал он наконец. Голос был глухим, чужим. — Колян. Его похоронили в лесу. Ты убила его, Ира. — Но Гена сказал… — мой голос сорвался. — Он сказал, что я только ранила. В плечо. — Гена соврал тебе. — Отец поднял голову, посмотрел на меня. В его глазах была боль, которой я никогда раньше не видела. Боль отца, чей ребёнок совершил непоправимое. — Колян мёртв. Михей похоронил его. Ты убила человека. Я чувствовала, как земля уходит из-под ног. Всё это время — все эти дни, все эти ночи — я жила с ложью. Успокаивала себя тем, что не убивала, что просто защищалась, что Гена сказал правду. А правда была страшнее. Намного страшнее. — Почему ты мне не сказала? — спросил отец. — Я же читал протокол допроса. Ты сказала, что была на кладбище. Но про пистолет, про выстрел — ни слова. Почему? — Я боялась. — Слёзы подступили к глазам, но я не вытирала их. — Боялась, что ты будешь смотреть на меня по-другому. Что ты разочаруешься. Что ты сдашь меня. — Ты моя дочь, — сказал он. — Я не сдам тебя. Что бы ты ни сделала. Ты — моя дочь. Он встал, обошёл стол и обнял меня. Я прижалась к нему и разревелась — в голос, как в детстве, когда разбивала коленку или теряла любимую игрушку. Он гладил меня по голове и молчал. И это молчание было лучшим, что он мог мне дать. — Всё будет хорошо, — сказал он тихо, и его голос дрогнул. — Мы что-нибудь придумаем. Вместе. — А если не придумаем? — спросила я сквозь слёзы. — Придумаем, — повторил он. — Ты не сядешь. Я обещаю. Я сделаю всё, что смогу. Я не знала, верить ли ему. Я знала, что он майор полиции — человек, который всю жизнь сажал таких, как я. Но сейчас он был просто моим отцом. И я верила ему. Потому что больше мне ничего не оставалось. Я ушла в свою комнату, закрыла дверь и села на кровать, поджав ноги. За окном темнело. Фонари горели жёлтым, и их свет падал на потолок знакомыми разводами. Я смотрела на них и думала. Гена хотел защитить меня. Он думал, что если я буду знать, что убила человека — я сломаюсь. Может, он был прав. Может, если бы он сказал мне тогда, сразу, на берегу моря, я бы не выдержала. Я бы побежала в полицию. Или сделала бы что-то ещё, о чём сейчас страшно думать. Но теперь я знаю правду. И почему-то не сломалась. Может быть, я сильнее, чем думала. Может быть, все мы сильнее, чем думаем, пока нас не ударят по-настоящему. Отец знает. Рита знает. Киса и парни знают. Я больше не прячусь. И от этого страшно. Но от этого и легко. Я взяла телефон. Хотела написать Кисе — но вспомнила фотографию. Вспомнила его улыбку, девушек, порошок на столе. И отложила телефон в сторону. Не сейчас. Сейчас я должна разобраться с собой. Но телефон пиликнул сам. Иван Кислов [22:34] Ты как? Я хотел зайти, но не знал, дома ли ты. Я смотрела на экран. Внутри боролись два чувства: желание написать «приходи» — и злость, которая всё ещё кипела где-то под сердцем.

Ирина Самойлова [22:35]

Я дома. Всё нормально. Ты где?

Иван Кислов [22:35] Дома уже. Лёг спать. Я перечитала его сообщение. Потом снова открыла фото. Те же рюмки, та же обстановка, те же девушки. Врёт. Пальцы дрожали, когда я печатала следующее.

Ирина Самойлова [22:36]

Хорошо. Спокойной ночи.

Иван Кислов [22:36] Спокойной ночи, кошка. Я сбросила телефон на кровать и уставилась в потолок. Кошка. Он называл меня так, когда был нежным. Когда хотел показать, что я ему небезразлична. Когда целовал меня в макушку и гладил по волосам. А теперь это слово звучало как пощёчина. Он не был дома. Он даже не собирался ложиться. Он врал мне в лицо — ну, не в лицо, в сообщениях, но какая разница. А я не могла ничего сделать — только смотреть на размытую фотографию, на этих девушек, на его дурацкую улыбку, и чувствовать, как внутри всё рушится. Кто прислал это фото? Зачем? И почему Киса снова там — после всего, что случилось? После того, как мы нашли Гену в больнице? После того, как я рассказала ему про автомойку? Я не знала ответов. Знала только одно: завтра я посмотрю ему в глаза. И я пойму, врёт он или нет. А если врёт… Я не додумала. Потому что не знала, что будет, если он врёт. Я снова взяла телефон, открыла заметки. Написала: «Гена соврал. Я убила человека. Мой отец знает. Рита знает. Киса врёт. И кто-то следит за нами». Потом стёрла. Написала снова: «Я не знаю, что будет завтра. Но сегодня я перестала бояться правды. Правда оказалась хуже, чем я думала. Но я всё ещё стою. Я всё ещё дышу. И это чего-то стоит». Посмотрела на эту фразу долго, очень долго. Потом выключила экран и отложила телефон. На потолке дрожали жёлтые разводы. За окном гудел ветер. Где-то далеко лаяла собака. Обычные звуки обычной ночи. Я закрыла глаза и попыталась уснуть. Не получилось. Но я хотя бы перестала бояться правды. И это было началом.