16. Друг.

Глава шестнадцатая.

Дни после больницы тянулись как резина. Гену выписали через неделю после того, как мы видели его в палате. Киса звонил ему каждый день — Гена не брал трубку. Потом начал отвечать, но односложно: «Нормально», «Да», «Потом». Ни слова о том, что случилось. Ни слова о том, что он чувствует. Я смотрела на телефон, на зелёные галочки у прочитанных сообщений, и не могла понять, что хуже — его молчание или эти пустые ответы. В группе было тихо. Мел изредка писал что-то по делу, Боря молчал, Оксана вообще пропала из чатов. Киса отвечал коротко, без эмоций. Как будто после моего признания на базе все разошлись по своим углам зализывать раны. Я не винила их. Каждый справлялся как мог. Я приехала к Гене в первый же день, как он вернулся домой. Квартира встретила меня запахом табака и запустения. На кухне — гора немытой посуды, в пепельнице — горы окурков, и пепел уже не умещался, сыпался на стол. Кто-то — может, соседи? — повесил на дверь пакет с продуктами, но они так и стояли неразобранные, уже начинали портиться. Пахло кислым молоком и чем-то ещё — затхлостью, как в помещении, где давно не открывали окон. Шторы задёрнуты, света почти нет. Коридор был тёмным, и я споткнулась о чей-то ботинок, оставленный посреди прохода. Гена сидел на диване в комнате, смотрел в одну точку на стене. На лице — ещё желтоватые следы от синяков, под глазами круги, как у человека, который забыл, что такое сон. Он был в старой растянутой футболке и спортивных штанах, немытый, небритый. Волосы, обычно кудрявые и живые, висели тусклыми прядями, прилипшими ко лбу. Я никогда не видела его таким. Даже когда у него был передоз, даже когда он хоронил отца — он держался. А сейчас — нет. Сейчас он выглядел так, будто внутри что-то сломалось окончательно. Я села рядом, не включая свет. Так было легче — в полумраке не видно лиц, не видно слёз. — Привет, — сказала я тихо. — Привет, мелкая. Я чуть не расплакалась от этого «мелкая». Он не называл меня так с кладбища. — Ты как? — спросила я, хотя ответ был очевиден. — А ты как думаешь? — он кивнул на горы окурков, на немытую посуду, на задёрнутые шторы. — Вот так. — Понятно. Мы помолчали. Гена вдруг встал, прошёл на кухню и начал машинально собирать посуду в раковину. Движения были дёргаными, нервными — он не убирался, а просто пытался чем-то занять руки. — Знаешь, что самое хреновое? — сказал он, не оборачиваясь. — Я даже злиться не могу. Просто пустота. Как будто из меня вынули всё, и осталась одна оболочка. — Это пройдёт. — Может быть. — Он поставил тарелку в раковину, и она звякнула о другую. — А может, и нет. Он вернулся в комнату, сел обратно на диван. Закурил — пальцы дрожали, зажигалка щёлкала вхолостую. Я забрала её у него, чиркнула сама, поднесла огонь к сигарете. Он затянулся, выдохнул дым в потолок. — Ты знаешь ту девку? — спросил он вдруг. — Вику. Приезжую. — Знаю, — кивнула я. — Её наняли. — Он говорил тихо, будто боялся, что стены услышат. — Те люди. Те, которые меня избили. Я молчала, боясь перебить. — Она была не местная. Приехала, сняла квартиру, начала крутиться рядом. — Он сделал ещё одну затяжку. — Я думал, просто девка. Симпатичная, весёлая. Ну, поразвлекаемся, разбежимся. А она… — Она что? — Она знала, что я продаю. Знала, где я храню товар. Знала всё. — Он сжал сигарету в пальцах, и пепел упал на диван. — Ей заплатили за то, чтобы она это узнала. Просто работа. Никаких чувств. Ничего личного. — Гена… — И знаешь, что самое дерьмовое? — Он повернулся ко мне, и в его глазах я увидела не боль даже — пустоту. — Меня даже не ненавидели. Меня просто использовали. Как инструмент. Как расходный материал. Она получила свои бабки и уехала. А я остался. Он замолчал, уставился в стену. Я смотрела на его руки — они дрожали. Он сжимал и разжимал пальцы, будто пытался ухватиться за что-то, чего уже не было. — Я уезжаю, — сказал он наконец. — Навсегда. — Куда? — Не знаю. В Краснодар, наверное. Или дальше. Без разницы. Начну новую жизнь. — А здесь? — Здесь ничего не осталось. — Он произнёс это так спокойно, будто говорил о погоде. — Ни отца. Ни дома. Ни… — он запнулся, — ничего. — Ты не виноват, — сказала я. — Знаю. — Он поднял голову. — Но это не помогает. Я не нашлась, что ответить. Он был прав — слова не помогали. Никакие слова не могли вернуть ему отца. Никакие слова не могли стереть то, что с ним сделали. — Я не хочу, чтобы ты уезжал, — сказала я. — А я не хочу оставаться. — Он посмотрел на меня долгим взглядом. В его глазах, обычно живых и смешливых, стояла такая пустота, что у меня перехватило дыхание. — Понимаешь, Ир? Каждый угол в этом городе напоминает об отце. Каждая улица. Каждый бар. Я не могу здесь дышать. Я понимала. Не хотела принимать, но понимала. — Когда ты уезжаешь? — Завтра. Рано утром. — Я провожу. — Не надо. — Гена, пожалуйста. Он посмотрел на меня долгим взглядом. Потом кивнул. — Ладно. Я встала, обняла его — он был худым, костлявым, и от него пахло табаком и больницей, — и вышла из квартиры. На лестничной клетке я прислонилась лбом к холодной стене и закрыла глаза. Он уезжает. Ещё один человек уходит из моей жизни.

***

На вокзале было людно и шумно. Майское солнце светило ярко, заливая перрон белым слепящим светом. Люди спешили по своим делам, кто-то обнимался на прощание, кто-то смеялся, кто-то плакал. Носильщики толкали тележки с чемоданами, диктор объявлял посадку на какой-то поезд, и его голос эхом разносился под сводчатым потолком. Пахло железной дорогой — смесью мазута, нагретого металла и дорожной пыли. Я стояла у входа и ждала, когда Гена выйдет из такси. В руке я сжимала телефон — Киса не отвечал на сообщения уже несколько часов. Я написала ему: «Гена уезжает. Мы на вокзале». Он прочитал и не ответил. Я не знала, злиться мне или понимать. Наверное, и то, и другое. Гена появился через пять минут. С одним рюкзаком за плечами. Ничем другим он не обзавёлся — всё, что у него было, умещалось в этот рюкзак. Остальное он оставил в прошлом. Джинсы, футболка, старая куртка — я видела его в этой одежде сотни раз, но сейчас она сидела на нём мешком, будто он похудел ещё больше. — Билет купил? — спросила я. — Да. На Краснодар. Я не стала спрашивать зачем. Может, у него там кто-то был. Может, никого. Сейчас это уже не имело значения. Он уезжал не к кому-то — он уезжал от всего. А Краснодар был просто точкой на карте. Ближайшим крупным городом, где можно затеряться, исчезнуть, стать никем. Мы прошли на перрон. Поезд уже стоял — длинный, тёмно-зелёный, с облупившейся краской на вагонах. Проводница в синей форме проверяла билеты у входа. Вокруг суетились пассажиры, кто-то затаскивал чемоданы, кто-то обнимался на прощание. А мы стояли в центре этого шума, как два островка тишины. — Значит, Краснодар, — сказала я. — Ага. — Он поправил лямку рюкзака. — Говорят, там тепло. — Здесь тоже май. — Здесь всё по-другому. Я понимала, о чём он. Дело было не в погоде. — Ты справишься, — сказал он вдруг. — Я знаю. — Ты сильная, Ир. Самая сильная из всех, кого я знаю. — Ты тоже. Он усмехнулся — криво, одними уголками губ. — Я уже нет. Но ты — да. Не теряй себя. Я хотела заплакать, но сдержалась. Гена обнял меня — крепко, почти до боли. Я почувствовала, как дрожат его плечи. Он держался из последних сил. Его руки сжимали меня так, будто я была последним, что у него осталось. Может, так и было. — Не пропадай, — сказала я ему в плечо. — Постараюсь. Он отпустил меня, подхватил рюкзак и пошёл к вагону. У самой двери обернулся. Посмотрел на меня долгим взглядом — таким, каким смотрят на человека, которого видят в последний раз. В его глазах была пустота, но в этой пустоте я увидела что-то ещё. Боль. И благодарность. Потом он кивнул и скрылся внутри. Поезд тронулся. Медленно, тяжело, как будто нехотя. Я стояла на перроне и смотрела, как вагоны один за другим проплывают мимо. Сначала первый, потом второй, третий. В окнах мелькали лица — чужие, незнакомые. Я искала глазами Гену, но не нашла. Может, он не подошёл к окну. Может, не хотел, чтобы я видела его таким. Последний вагон скрылся за поворотом. Перрон опустел. Я осталась стоять одна — с зажигалкой Гены в руке. Он оставил её на скамейке, когда мы прощались. Специально или случайно — я не знала. Тёмно-синяя, потёртая, с едва заметной царапиной на боку. Совсем как у Кисы. Я сжимала её в ладони и чувствовала, как внутри всё сжимается. Гена уехал. И теперь я ещё на одного человека стала беднее. С вокзала я поехала не домой — к базе. Нужно было увидеть Кису. Нужно было понять, почему он не пришёл. Я шла через сквер возле старой водонапорной башни, когда услышала знакомый лай. Рик. Золотистый ретривер нёсся ко мне через газон, размахивая хвостом так, что, казалось, сейчас взлетит. Он подбежал, ткнулся мокрым носом мне в ладонь и закружился вокруг, оставляя на джинсах шерсть и слюни. — Рик, фу! — раздался голос Оксаны. — Ир, привет. Она шла следом за собакой, держа в одной руке поводок, в другой — бутылку воды. Выглядела она лучше, чем на вечеринке: румянец вернулся на щёки, глаза уже не были такими затравленными. Чёрная толстовка, джинсы, волосы собраны в небрежный пучок. И всё то же выражение лица — упрямое, с огоньком. Оксана Хенкина никогда не сдавалась без боя. — Привет, — я наклонилась потрепать Рика за ухом. — Гуляете? — Ага. Боря сегодня с отцом ругается, а мне не хотелось сидеть дома и слушать этот ор. — Она поморщилась. — Ну и Рику полезно побегать, он засиделся. Мы пошли рядом по аллее. Рик бежал впереди, обнюхивая каждый куст, каждую скамейку. Оксана молчала, и я чувствовала: она что-то хочет сказать, но не решается. — Гена уехал, — сказала я. — Знаю. — Она кивнула. — Боря сказал. Проводила? — Да. Только что. С вокзала иду. — А Киса? Я промолчала. Оксана всё поняла без слов. — Вот дурак, — сказала она с досадой. — Он всегда был дураком, когда дело касалось чувств. Не мог заставить себя прийти. — Не знаю, почему он не пришёл, — ответила я. — Он даже не объяснил. Просто не отвечал на сообщения. — Объяснит. — Оксана пожала плечами. — Он всегда сначала делает, а потом думает. Или вообще не думает. Но он объяснит. — Надеюсь. — Объяснит, — повторила она уверенно. — Он тебя любит. По-своему, криво, но любит. — Откуда ты знаешь? — Я его сестра, считай. — Она усмехнулась. — Я таких, как он, насквозь вижу. Он не умеет говорить. Но он рядом. Всегда был рядом. — Кроме сегодня. — Кроме сегодня, — согласилась она. — Но он придёт. Он всегда приходит. Мы прошли ещё немного. Рик набегался и теперь трусил рядом, высунув язык. — Ты как сама? — спросила я. — С ребёнком? — Нормально. — Она машинально коснулась живота — жест стал привычным, я заметила. — Пока не знаю, что делать. Боря говорит — оставить. Что поможет. Что он вырастит, если надо. — А ты? — А я боюсь. — Она посмотрела на меня. — Вдруг не справлюсь? Вдруг этот ребёнок вырастет и спросит: «Кто мой отец?» И что я скажу? «Твой отец — Рауль Кудинов, который сказал, что ты не его»? — Ты скажешь правду, — ответила я. — Когда придёт время. А пока — ты не одна. У тебя есть Боря. Есть мы. Оксана посмотрела на меня долгим взглядом. Потом вдруг обняла — крепко, порывисто, совсем не так, как обычно. Рик, почуяв что-то, подбежал и ткнулся носом ей в колено. — Ты тоже не одна, — сказала она, отпуская меня. — Что бы ни случилось. Слышишь? — Слышу. Она кивнула, подозвала Рика и пошла дальше по аллее — прямая, упрямая, с высоко поднятой головой. А я пошла на базу. Когда я вошла, Киса сидел на диване, смотрел в стену и курил. Рядом с ним стояла пепельница, полная окурков. В воздухе пахло табаком и чем-то ещё — может быть, тем, что он не мылся несколько дней. Его чёрные кудри висели сальными прядями, под глазами залегли тени. Он выглядел так, будто не спал с того самого дня, как мы нашли Гену в больнице. — Гена уехал, — сказала я, останавливаясь в дверях. — Знаю. — Ты не пришёл. — А что бы я сказал? — Он повернул голову, и я увидела его лицо — уставшее, злое, с красными прожилками в глазах. — «Не уезжай»? Он бы не послушал. «Я буду скучать»? Ему от этого не легче. — Ты мог хотя бы быть там, — я прошла внутрь и села на другой конец дивана. — Просто стоять и молчать. Ему было бы важно. — А ты не могла не лезть? Я замолчала. Киса докурил сигарету, затушил о стену — прямо об кирпичи, оставив чёрное пятно. — Я переживаю за него, — сказал он тихо. — И за тебя. И за всё дерьмо, которое нас окружает. Но я не умею это показывать. Ты же знаешь. — Знаю. — Я помолчала. — Но иногда мне нужно, чтобы ты показывал. Чтобы ты был рядом. Не просто здесь, — я обвела рукой базу, — а со мной. Он посмотрел на меня. Долго. Молча. — Я не пришёл, потому что не смог, — сказал он вдруг. — Не смог смотреть, как он уходит. Он же мне как брат. С детства. Мы вместе через всё прошли. И теперь он уезжает, а я сижу здесь и не могу ничего сделать. — Ты мог бы обнять его на прощание. — Не мог. — Он сжал челюсти. — Я бы разревелся. Как девчонка. И он бы это увидел. Я замолчала. Киса — Ваня Кислов — боялся показать слёзы. Перед лучшим другом. Передо мной. Перед собой. — Он оставил зажигалку, — сказала я, вытаскивая её из кармана. Тёмно-синяя, потёртая, с царапиной на боку. Киса взял её в руки. Повертел. Пальцы дрожали — я видела это в тусклом свете единственной лампочки. — У него такая же была, как у меня, — сказал он. — Мы их вместе покупали. Давно ещё. На рынке, у какого-то деда. Он сказал: «Бери две, будут как талисманы». — Талисманы? — Ага. — Киса горько усмехнулся. — Чтобы не терять друг друга. А теперь он потерялся. Он сжал зажигалку в кулаке, прикрыл глаза. — Мы все разбегаемся, — сказал он тихо. — Как тараканы. Сначала Гена. Потом кто? — Никто, — ответила я. — Мы остаёмся. — Ты остаёшься. — Он открыл глаза, посмотрел на меня. — А я не знаю, Ир. Иногда мне кажется, что я тоже скоро уеду. Или сяду. Или умру. И ничего от меня не останется. Я придвинулась ближе. Обняла его за плечи — он был напряжённым, как струна. Постепенно, очень медленно, он расслабился. Положил голову мне на плечо. — Ты не уедешь, — сказала я. — И не сядешь. И не умрёшь. Потому что я тебе не позволю. — Ты не всемогущая, кошка. — Знаю. Но я буду стараться. Он ничего не ответил. Просто взял меня за руку и сжал — крепко, почти до боли. Мы сидели так долго — в тишине, в полумраке, в запахе табака и старого дерева. За окном шумел ветер, и где-то вдалеке лаяла собака. — Я не уеду, — сказала я. — Я знаю, — ответил он. И это было всё, что мне нужно было услышать. Отец вернулся домой поздно. Я слышала, как он ходит по коридору, как гремит ключами, как зажигает свет на кухне. Шаги были тяжёлыми, не такими, как обычно. Он устал не просто физически — он был вымотан морально, я чувствовала это даже сквозь закрытую дверь. Я сидела в своей комнате, сжимая в руках зажигалку Гены, и смотрела в стену. Думала о том, что сказала Оксана: «Ты не одна». О том, что сказал Киса: «Мы все разбегаемся». О том, что теперь ещё и отец… — Ир, ты здесь? — позвал он. — Здесь. Он зашёл, присел на край кровати. Выглядел уставшим — под глазами круги, воротник рубашки расстёгнут, галстук болтается на шее. Я заметила, что он не снял обувь — он никогда не ходил по квартире в обуви. Значит, он был не в себе. — Поговорить надо, — сказал он. Я кивнула, отложила зажигалку на тумбочку. — Сегодня звонили из прокуратуры, — начал он. Голос его дрожал. Я никогда не слышала, чтобы голос моего отца — майора полиции, человека, который прошёл через десятки опасных ситуаций, — дрожал. — Начали проверку. По делу Михея. Того, с кладбища. Я замерла. — Что значит — проверку? — Кто-то подал жалобу. Анонимно. — Он провёл рукой по лицу. — Говорят, что я покрываю преступление. Что я скрыл улики. Что мой ребёнок замешан в убийстве, а я препятствую расследованию. — Но это неправда. Ты ничего не скрывал. Ты просто не рассказал обо мне. — Этого достаточно. — Он посмотрел на меня. — Я знаю правду. И не доложил. Этого хватит для увольнения. И для возбуждения дела. — Против тебя? — Против нас обоих. Я почувствовала, как внутри всё холодеет. Кардиостимулятор под ключицей закололо — или мне показалось. — Кто это мог сделать? — спросила я. — Кто мог подать жалобу? — Не знаю. — Он покачал головой. — Может, кто-то из участка. Может, кто-то, кто знает Михея. Может… Он не договорил. Но я поняла. Может, тот же, кто присылает мне фотографии Кисы. Кто-то, кто следит за нами. Кто-то, кто хочет разрушить всё, что у нас есть. — Что теперь будет? — спросила я. — Я не знаю. — Он встал, подошёл к окну. Спина у него была напряжённая, будто он ждал удара. — Могут уволить. Могут возбудить дело. Я не знаю, Ира. Я просто хотел предупредить. Будь осторожна. Не делай ничего, что может привлечь внимание. — Пап… — Я серьёзно. — Он повернулся ко мне. В его глазах я увидела страх. Не за себя — за меня. — Если они докопаются… если найдут ту девушку, которая была на кладбище… — Меня. — Да. — Он подошёл, сел рядом, взял меня за руку. Его ладонь была холодной. — Если найдут тебя… я не смогу тебя защитить. Ты понимаешь? У меня уже нет власти. Нет рычагов. Я просто… человек, которого скоро уволят. — Ты не дашь им меня забрать, — сказала я. Он посмотрел на меня долгим взглядом. — Постараюсь. Это слово — «постараюсь» — звучало как приговор. Я вспомнила, как Гена говорил: «Я не справлюсь». Как Киса говорил: «Мы все разбегаемся». Как Оксана стояла в сквере и говорила: «Вдруг я не справлюсь?» Все мы держались из последних сил. И никто не знал, хватит ли этих сил на завтра. Отец вышел из комнаты, оставив меня одну. Я слышала, как он прошёл на кухню, как открыл холодильник, как за ним закрылась дверь его спальни. Я смотрела на закрытую дверь и чувствовала, как внутри поднимается холодный страх. Он сказал: «Постараюсь». Но что, если не получится? Что, если его уволят — и тогда меня будет некому защитить? Ночью я не спала. Сидела на подоконнике, смотрела на тёмные окна соседних домов и думала. Гена уехал. Отец под угрозой увольнения. Киса… он был где-то там, в своей жизни, и я не знала, что у него в голове. Мы сидели на базе, я обнимала его, он положил голову мне на плечо. Но этого было недостаточно. Я не знала, как просить больше. Я не знала, имею ли право просить. Телефон завибрировал. Сообщение от неизвестного номера. Я открыла — и сердце ушло в пятки. Фотография. Киса в каком-то баре. Рядом с ним — та самая брюнетка с вечеринки Анжелы. Она держала его за руку, он улыбался — расслабленно, пьяно, запрокинув голову. На столе — рюмки, бутылки, знакомая зажигалка. Я всматривалась в детали, пыталась понять, где это, когда это было. Может, сегодня? Может, прямо сейчас, пока я сижу на подоконнике и думаю о нём? Под фото — текст: Неизвестный номер [02.14] Твой парень не скучает. Я смотрела на экран и не могла отвести взгляд. Кто-то следил за ним. Кто-то присылал мне эти фото. Кто-то хотел сделать мне больно — методично, расчётливо. Я перечитывала сообщение снова и снова, вглядывалась в лицо Кисы, в его улыбку. Он выглядел счастливым. Или просто пьяным. Я больше не могла отличить. Я переслала фото ему. Без комментариев. Просто отправила. Ответа не было. Я позвонила. Гудки шли долго — пять, шесть, семь. Потом сброс. Я сидела на подоконнике, сжимая телефон в руке, и чувствовала, как внутри что-то рушится. Не стены — что-то другое. Вера. Надежда. Уверенность в том, что мы справимся. Потом я открыла чат с отправителем — с этим неизвестным номером — и написала:

Ирина Самойлова [02.15]

Кто ты?

Ответ пришёл через минуту. «Друг». И больше ничего. Я лежала в кровати, смотрела в потолок и слушала, как за стеной отец ворочается в своей комнате. Он тоже не спал. Я сжимала в руке зажигалку Гены — тёмно-синюю, потёртую, с царапиной на боку. Телефон лежал рядом, и в нём была фотография Кисы, которую я не могла развидеть. Мы теряли людей одного за другим. Сначала Гену. Потом, может быть, отца. Потом Кису. Потом себя. Но я не могла этого допустить. Я села на кровати, открыла заметки. Написала: «Я узнаю, кто это делает. Я не буду сидеть и ждать. Хватит». Потом стёрла. Но решение уже было принято. Я взяла телефон и написала Кисе. Не про фотографию. Не про брюнетку. Про другое.

Ирина Самойлова [02:17]

Нам нужно поговорить. Серьёзно. Завтра. Где и когда — скажи.

Я не ждала ответа немедленно. Но он пришёл — через минуту. Иван Кислов [02:18] На базе. В полдень. Я буду. Я отложила телефон, легла на подушку и закрыла глаза. Завтра я получу ответы. Или потеряю ещё одного человека. Но я больше не буду сидеть и ждать, пока кто-то разрушит мою жизнь. Кто-то методично разбирал нас по кусочкам. И я должна была узнать — кто. Пока не стало слишком поздно.