17. Больное признание.

Глава семнадцатая.

Майские праздники закончились, и школа снова втянула нас в свою рутину. Я шла по знакомому маршруту — мимо старой водонапорной башни, через сквер, где ещё не высохла роса на траве. Каблуки кроссовок стучали по асфальту в каком-то монотонном ритме, и я считала шаги, чтобы не думать. Не думать о том, что сегодня мне предстоит разговор с Кисой. Я сама его назначила. Сама написала: «Нам нужно поговорить. Серьёзно». И теперь не знала, чего ждать. После той фотографии, после сообщения «Друг», после всего, что случилось за последние дни, я уже ни в чём не была уверена. Деревья наконец-то распустились по-настоящему — листья были ещё светло-зелёными, почти прозрачными на солнце. Тополиный пух уже не летал, и воздух стал чище. Я вдыхала этот майский воздух — свежий, с примесью запаха нагретого асфальта и цветущей сирени, — и пыталась представить, что будет дальше. Ещё немного — и выпускной. Ещё немного — и всё закончится. Я не знала, что именно «всё»: школа, детство, эта жизнь, в которой мы прятались на базе и делали вид, что так будет всегда. Может быть, всё сразу. В коридорах было шумно, как всегда. Гул голосов, смех, грохот чьих-то шагов по линолеуму, хлопанье дверей — школа гудела, как улей. Кто-то смеялся, кто-то спорил, кто-то громко рассказывал, как провёл праздники. Я проходила мимо, не глядя по сторонам. Внутри было пусто — как будто все эмоции, накопившиеся за выходные, выжгли меня изнутри. Осталась только злость. И усталость. Рита ждала меня у окна на втором этаже, как мы и договаривались. Она сидела на широком подоконнике, болтая ногами в старых конверсах. На ней было чёрное худи с капюшоном и широкие серые штаны. Светлые волосы, обычно кудрявые, сегодня были собраны в небрежный пучок, из которого выбивались прядки. Никакой косметики, никаких украшений. Она была настоящей — и за это я её и любила. — Ну, ты чего вчера не отвечала? — спросила она, спрыгивая с подоконника и сразу переходя в наступление. — Я тебе пять сообщений накатала. Думала, ты умерла. — Не умерла, — я усмехнулась одними уголками губ. — А что тогда? Я молча достала телефон, открыла чат с неизвестным номером и протянула ей. Рита взяла, пролистала. Сначала медленно, потом быстрее. Я видела, как её глаза бегают по экрану, как она хмурится, как закусывает губу — верный признак того, что она сейчас взорвётся. — Это пиздец, — выдохнула она наконец, и её голос эхом разнёсся по пустому коридору. — Это Киса? С этой тёлкой? — Ага. — И ты ему сказала? — Сказала, что сегодня встретимся, поговорим. Рита фыркнула — громко, на весь коридор. Пара девятиклассников обернулась на нас, но она даже не заметила. — Поговорят они. — Она вернула мне телефон. — Ир, ты видишь, что происходит? Он на этих фото. С этими тёлками. Зажигалка его. Куртка его. А он типа не при делах? — Я не знаю, Рит. Я запуталась. — Запуталась она, — она вздохнула, покачала головой. Её пучок на затылке угрожающе качнулся. — Слушай, ты же не дура. Ты видишь, что происходит. Он не меняется. И не изменится. Вопрос в том, готова ты это терпеть или нет. Я молчала, переваривая её слова. — Не готова, — сказала я наконец. — Но и бросать не хочу. Глупо, да? — Не глупо. — Рита посмотрела на меня серьёзно. — Это по-человечески. Слушай, у моего отца есть знакомый айтишник. Ну, программист. Он может пробить номер, узнать, кому он принадлежит. Кто тебе эти фото шлёт. — Думаешь, получится? — я почувствовала слабый укол надежды. — Попробовать стоит. — Она пожала плечами. — Хуже не будет. — Спасибо, — я выдохнула. — Хоть кто-то хочет помочь. — А кто ещё? — Рита усмехнулась невесело. — Киса? Он занят. Другими. Я не ответила. Мы прошли в класс и сели за нашу парту у окна. — Кстати, о выпускном, — Рита пихнула меня локтем, переключаясь на другую тему с той же скоростью, с какой она всегда переключалась. — Ты уже думала, в чём пойдёшь? — Нет, — честно ответила я. — Как-то не до этого. — А я вот думала. Может, короткое? Или длинное? — она мечтательно закатила глаза. — У Анжелы, сто процентов, будет какое-нибудь за миллион, с блёстками и вырезом до пупа. Но нам-то что. Главное, чтоб танцевать удобно было. — Ты собираешься танцевать? — А ты нет? — Она округлила глаза. — Ир, это же выпускной. Последний раз, когда мы все вместе. Ну, типа, все. А потом разъедемся кто куда. Я посмотрела в окно. Разъедемся кто куда. Эта мысль раньше не приходила мне в голову. Школа заканчивалась — и вместе с ней заканчивалось всё. Наши посиделки на базе. Наши драки с Анжелой. Наши разговоры с Ритой на подоконнике. Вся эта жизнь, которую я только-только начала считать своей. — Я ещё не думала о платье, — сказала я. — Может, синее. У меня есть синее. — Которое ты надевала на день рождения Анжелы? — Рита прищурилась. — Оно классное. Но надо что-то новое. Чтоб все офигели. — Кто «все»? — Ну, Киса, например. — Она помолчала. — Если он, конечно, ещё будет с тобой. Я промолчала. Рита вздохнула и деликатно перевела разговор на учителей и экзамены. На подоконнике у окна я заметила Анжелу — она сидела в окружении своей свиты, делая вид, что слушает какую-то сплетню. Но её взгляд был прикован ко мне. Холодный, оценивающий, с той самой кукольной улыбкой, за которой пряталась ненависть. После вечеринки она наверняка мечтала мне отомстить — за то, что я унизила её у входа, за то, что Рита вылила на неё шампанское, за то, что Мел наконец послал её подальше. Я чувствовала этот взгляд кожей, но не подала виду. Пусть смотрит. Мне есть о ком думать, кроме неё. Через десять минут зашла классная — высокая женщина в строгом костюме, с пучком на затылке, который сидел так туго, что, казалось, натягивал ей кожу на лбу. — Внимание, — сказала она, постучав указкой по столу, и гул голосов сразу стих. — В связи с подготовкой к выпускному расписание уроков сокращается. Последний звонок через две недели. Готовьте платья, костюмы, танцы. И не вздумайте мне провалить экзамены. Все загудели. Кто-то радостно, кто-то тревожно — экзамены всё-таки. А я сидела и смотрела в окно, на верхушки деревьев, на безоблачное небо. Через две недели. Через две недели всё закончится. Школа. Детство. Эта жизнь, в которой мы прятались на базе и думали, что так будет всегда. Я не знала, буду ли я на этом выпускном. Не знала, буду ли с Кисой. Не знала, буду ли вообще жива к тому моменту, если проверка прокуратуры дойдёт до конца. Рита пихнула меня локтем. — Ты чего зависла? У тебя лицо такое, будто ты на похоронах. — Да так, — я тряхнула головой, прогоняя мрачные мысли. — О своём. — О своём — это о Кисе? — Обо всём сразу.

***

После школы я поехала на базу. Автобус трясся по разбитой дороге, и я смотрела в окно на проплывающие мимо гаражи, ржавые заборы, пустыри, заросшие прошлогодней травой. В голове крутились обрывки мыслей, и я не могла за них ухватиться. Я вспоминала нашу первую встречу — как он сидел на мотоцикле, как поцеловал мою руку, а я его послала. Вспоминала нашу первую ночь — как он сказал, что я его спасение, и как я поверила. Вспоминала, как мы целовались под дождём, как он держал меня за руку на базе, как говорил: «Я не уеду». А теперь я ехала к нему, чтобы, возможно, сказать: «Всё кончено». От этой мысли внутри всё холодело. Киса ждал меня у входа. Курил, прислонившись плечом к ржавой обшивке, и смотрел в небо — такое же серое и неприветливое, как и всё вокруг. Чёрные кудри растрёпаны, под глазами круги — он не спал, наверное, как и я. На нём были чёрные джинсы, серая толстовка с капюшоном, старые берцы. Я заметила, как дрожат его пальцы, когда он подносит сигарету к губам. Он тоже боялся этого разговора. И от этого понимания мне не стало легче. — Пришла, — сказал он, затушив сигарету о стену, и от его голоса у меня по спине пробежал холодок. — Пришла. — Заходи. Внутри было темно и душно — свет едва пробивался через грязные, немытые окна, и в воздухе стоял запах пыли, старого дерева и табака. В углу, на перевёрнутом ящике, стояла одинокая кружка с засохшим чаем, а на полу валялась пустая пачка из-под сигарет. Было видно, что в последние дни здесь никто, кроме него, не появлялся — везде был слой пыли, и только на диване, где он, видимо, и спал, было хоть какое-то подобие порядка. Обычно база была местом силы, нашим убежищем. Сегодня она казалась склепом. Я села на этот самый диван, он — напротив, на шаткий деревянный стул. Между нами повисла тишина, густая и вязкая, как вата. Никто не хотел начинать первым. Я слышала, как за стеной шумит ветер и как тихо тикают чьи-то забытые наручные часы. — Ты хотела поговорить, — сказал он наконец. Его голос звучал хрипло и устало. — Говори. Я достала телефон, открыла чат с фотографиями и молча протянула ему. Он взял телефон, посмотрел. Его лицо не изменилось — только напряглись желваки на скулах. Потом он вернул мне телефон, почти швырнув его на стол. — Это я, — сказал он глухо. — В баре. Но я не спал с ней. — А с той брюнеткой, с вечеринки? С которой ты сидел в углу и что-то шептал на ухо? Тоже не спал? — Тоже не спал. — А со светловолосой, которая к тебе на колени залезла? — я почувствовала, как к горлу подступает ком. — Я помню тот вечер, Киса. Я стояла у бассейна и смотрела, как они к тебе липнут. А ты даже не отодвинулся. Ты улыбался им. Так же, как улыбался мне. — Ира… — он поморщился, как от зубной боли. — Не перебивай. — Голос у меня задрожал, но я сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. — Ты сказал тогда, что они ничего не значат. Что ты просто пытался отвлечься. А теперь эти фото. Ты снова там. Снова с ними. Снова врёшь. Каждый раз одно и то же. — Я не вру. — Он поднял голову, и в его тёмных глазах вспыхнула злость. — Да, я бухал. Да, я тусил. Но я не трахался с ними. Не с той, не с другой, не с третьей. Я просто сидел, пил и тупо пялился в стену. Если тебе кажется, что я с ними спал — дело твоё. Но я не спал. — Мне не кажется, Киса. Я вижу. И я устала от этого дерьма. Он резко встал, прошёлся по комнате. Засунул руки в карманы, развернулся ко мне. В его движениях сквозила нервная, злая энергия. — Ты знала, на что шла. Я тебя не обманывал. Я такой, какой есть. Если не нравится — дверь открыта. — Ты мудак, — сказала я, чувствуя, как по щекам начинают катиться слёзы. — Да. — Он подошёл ближе, и я увидела, как у него дёргается уголок рта. — Я мудак. Но я не спал с ними. Хочешь верь, хочешь нет. — Я тебе не верю. — Твоё право. Он отвернулся и закурил. Я смотрела на его спину — напряжённую, с острыми лопатками под серой тканью, — и чувствовала, как внутри всё закипает. Он стоял и курил, как будто ничего не случилось. Как будто я ничего не значила. — Знаешь, что самое обидное? — сказала я. — Ты даже не пытаешься объяснить. Просто стоишь и куришь. Как будто мне всё равно. — А что я должен объяснять? — он повернулся, и в его глазах была не только злость — что-то ещё. Усталость. Боль, которую он прятал за агрессией. — Я тебе сказал правду. Если ты не веришь — это не мои проблемы. — Ты — тварь, Киса. Настоящая тварь. Он усмехнулся. Криво, зло. — А ты? Ты — святая? Трахалась с моим лучшим другом, пока я подыхал в отключке. Я замерла. Внутри будто что-то оборвалось и с грохотом полетело вниз. — Что? — Ты слышала. Боря. Ты с ним целовалась. Вы чуть не переспали. А я молчал. Я ни слова тебе не сказал. Не устроил скандал. Не присылал тебе фотки с намёками. Просто молчал. — Я тебе всё рассказала. — Мой голос дрогнул, и я ненавидела себя за эту дрожь. — Сразу. Всё. Ничего не скрывала. — А я — нет. — Он подошёл вплотную, так близко, что я чувствовала запах табака и его одеколона. — Потому что мне было больно. А ты сейчас сидишь и предъявляешь мне за каких-то тёлок, с которыми я даже не спал. — Ты лжёшь. — Зачем мне врать? — он развёл руками, и в этом жесте было столько отчаяния, что мне на секунду стало его жаль. — Если бы я хотел с ними спать — я бы спал. И ты бы об этом никогда не узнала. Но я не спал. — А должна я тебе верить на слово? — А ты верила. Когда тебе это было выгодно. — Я тебе рассказала про Борю сразу! — я почти кричала. — Я не пряталась, не врала, не ждала, пока ты узнаешь от кого-то другого. А ты мне врёшь сейчас. И врёшь уже не в первый раз. — Я не знаю, как справляться, Ир. — Он вдруг сказал это тихо, почти шёпотом, и его плечи опустились. — Гена уехал. Твой отец под следствием из-за нас. Я бухаю, потому что не знаю, что ещё делать. Я не умею по-другому. Понимаешь? — Ты мог бы просто быть со мной. Разве этого недостаточно? — Недостаточно. — Он покачал головой. — Я не умею. Понимаешь? Не умею. Я смотрела на него — на его уставшее лицо, на дрожащие пальцы, на тёмные круги под глазами. И понимала: он говорит правду. Он действительно не умеет. Но от этого было не легче. Потому что я устала быть единственной, кто пытается. — Иди ты нахуй, Киса. — Иди ты, — ответил он. — К Боре. Ты же к нему бегаешь, когда тебе плохо. Вот и беги. Я развернулась и вышла. Хлопнула дверью так, что со стены посыпалась пыль. На улице я услышала глухой удар — кулак в стену. Потом ещё один. Потом грохот — что-то тяжёлое, кажется, тот самый стул, перевернулось и с треском разлетелось на куски. Киса крушил всё, что попадалось под руку. Я остановилась на секунду. Прислушалась. Удары стихли. Тишина. Я ждала — может быть, он выйдет? Может быть, скажет что-то ещё? Может быть, остановит меня? Никто не вышел. И я пошла дальше. Я прошла несколько шагов и остановилась, прислонившись спиной к холодной обшивке базы. Руки дрожали. В ушах всё ещё стоял его голос: «К Боре. Ты же к нему бегаешь». Он знал, куда бить. Он всегда знал. И ударил именно туда — в самое больное, в то, за что мне до сих пор было стыдно. Я достала телефон. Посмотрела на экран. На чат с Кисой. На его имя в списке контактов — просто «Киса», без фамилии, будто он был единственным. Я пролистала переписку вверх — туда, где он писал «спокойной ночи, кошка». Где звал меня на базу. Где говорил, что я его спасение. Это было всего несколько недель назад. А теперь — «иди к Боре». Всё это теперь выглядело как насмешка. Как злая шутка. Как будто те сообщения писал другой человек. Может быть, так и было. Может быть, того Кисы, которого я любила, никогда не существовало. Я придумала его. А теперь реальность разбила мою иллюзию. Я сжала телефон в кулаке. Размахнулась и швырнула об асфальт. Телефон ударился с глухим треском, отлетел в сторону, заскользил по земле. Экран разбился вдребезги — трещины разбежались, как паутина, подсвеченные умирающим дисплеем. Последнее, что я увидела, — обрывок нашего чата, который мигнул и погас. Я не стала его поднимать. Просто стояла и смотрела, как гаснет экран. Как уходит свет. Осколки стекла блестели на асфальте, как маленькие звёзды. Я смотрела на них и чувствовала, как внутри что-то ломается. Не телефон. Что-то другое. Что-то, что уже не починить. Вместе с этим светом ушла надежда. Надежда, что он изменится. Что мы будем вместе. Что я смогу его спасти. Ничего этого не было. И не будет. Я развернулась и пошла домой. Не оглядываясь. За моей спиной остались осколки телефона и человек, который, возможно, только что потерял меня навсегда. Я вернулась домой с красными глазами. Слёзы уже высохли, но веки всё равно припухли, и я знала, что отец заметит. Он сидел на кухне, пил чай и смотрел в стену — в последнее время это стало его привычкой. Увидев меня, он сразу отставил кружку. — Ира, что случилось? — Ничего, — я вытерла глаза рукавом, но это было бесполезно. — Не ври. Садись. Я села напротив. Рассказала. Про встречу на базе, про Кису, про то, что он не стал ничего объяснять — точнее, стал, но его объяснения ничего не меняли. Про то, что он такой, какой есть. Про то, как он ударил ниже пояса — напомнил про Борю, хотя я сама ему всё рассказала, сама, сразу, ничего не скрывая. — Я думала, он изменится, — сказала я. — Думала, что любовь — это когда люди становятся лучше ради друг друга. А он… он даже не попытался. — Ира, — отец взял меня за руку. Его ладонь была тёплой, шершавой. — Ты не можешь заставить человека измениться. Он может измениться сам. Или нет. Но это его выбор. Не твой. Ты можешь только решить: ты готова жить с таким или нет. — Я не знаю. — И это нормально. — Он помолчал. — Ты имеешь право не знать. Имеешь право сомневаться. Имеешь право уйти и имеешь право остаться. Никто не осудит тебя за любое решение. — Пап, — сказала я. — Пойдём гулять. — Не хочется. — А мне хочется. Пожалуйста. Он посмотрел на меня, вздохнул, но в глазах мелькнуло что-то тёплое. — Хорошо. Уговорила.

***

Мы вышли в парк. Майский вечер был тёплым, солнечным, наполненным запахом свежей листвы и сырой земли. Деревья уже полностью оделись в зелень, и их кроны смыкались над головой, создавая прохладную тень. По краям дорожек росли кусты сирени, и её сладкий, густой аромат смешивался с запахом нагретой за день травы. Вокруг гуляли люди, дети бегали по дорожкам, а у фонтана, весело крича, продавец мороженого зазывал покупателей. Мы шли молча, слушая шум чужих разговоров и вдыхая этот покой, которого так не хватало в моей жизни. — Пап, ты помнишь, как мы гуляли, когда я была маленькая? — спросила я. — Помню. — Он улыбнулся — впервые за долгое время. — Ты всегда хотела сладкую вату. Я говорил, что это вредно, а ты дулась. — А ты всё равно покупал. — Потому что не мог на тебя смотреть обиженную. У тебя были такие глаза — как у побитого щенка. Я таял сразу. Мы остановились у скамейки. Я подошла к ларьку, купила два мороженых — отцу тоже. Он взял, удивился, но не отказался. Мы сели на скамейку, и я смотрела, как он ест мороженое — осторожно, чтобы не капнуть на рубашку. — Помнишь, как мама ругалась, когда мы возвращались домой с мороженым на футболках? — спросила я. — Помню. Она говорила, что мы не умеем себя вести. Что мы как два ребёнка. — А мы и были два ребёнка. — Так и есть. — Он усмехнулся. — Пап, а как вы с мамой познакомились? Он замолчал на секунду. В глазах появилась та самая грусть, которую я видела каждый раз, когда речь заходила о маме. — На танцах. Она была самая красивая. Я подошёл, пригласил. Она сказала «нет». Три раза. Потом согласилась. — А почему расстались? — спросила я, хотя знала ответ. Знала про её измену, но хотела услышать его версию. — Потому что она встретила другого, — сказал он, и его голос звучал глухо. — И потому что я думал, что смогу её изменить. А она не хотела меняться. — Он посмотрел на меня. — Я думал, любовь — это когда человек становится другим ради тебя. А любовь — это когда принимаешь человека таким, какой он есть. Или уходишь. Я не смог принять — и она ушла. Но и она не смогла принять меня. Так бывает. Мы помолчали. Я доела мороженое, вытерла пальцы салфеткой. — Ты боишься увольнения? — спросила я. — Боюсь, — честно ответил он. — Не за себя. За тебя. — А я за тебя. Он обнял меня — крепко, как в детстве. Мы сидели так долго, глядя на закат. Небо горело розовым и оранжевым, облака тянулись к горизонту длинными полосами. Пахло сиренью и вечерней прохладой. — Пап, а если я уйду от Кисы? — спросила я. — Это твой выбор, — сказал он, и я услышала в его голосе что-то похожее на облегчение. Он не сказал этого вслух — он никогда не позволял себе давить на меня. Но я знала: он никогда не любил Кису. И сейчас, когда я сама заговорила об уходе, он выдохнул. — Я поддержу любой. — Даже если я останусь? — Даже если останешься. — Он помолчал. — Но я хочу, чтобы ты знала: ты заслуживаешь большего. Не такого, который заставляет тебя плакать. Я ничего не ответила. Просто прижалась к нему крепче. В конце аллеи показался знакомый силуэт — дядя Миша, старый друг отца по работе. Он был в штатском, но по выправке сразу было видно — полицейский. — Сергей! — он подошёл, крепко пожал отцу руку. — Давно не виделись. О, Ира! — он повернулся ко мне и расплылся в улыбке. — Ничего себе, как ты выросла. Я тебя вот такусенькой помню, — он показал рукой на уровне пояса, — а теперь уже невеста. Как время летит, а? — Здравствуйте, дядя Миша, — я кивнула, чувствуя лёгкую неловкость. — Слышал про проверку. — Дядя Миша посерьёзнел и понизил голос, обращаясь к отцу. — Держись. Там такое… сам знаешь. Начальство звереет. Кто-то слил информацию наверх. — Знаю, — отец вздохнул. — Ничего, прорвёмся. Ты крепкий. — Он хлопнул отца по плечу. — Если что — я на связи. Они поговорили ещё пару минут, потом дядя Миша ушёл. Я посмотрела на отца. — Всё серьёзно? — Серьёзно. — Он кивнул. — Но мы справимся. Мы — команда. — Команда, — повторила я.

***

Дома было тихо. Отец ушёл к себе — я слышала, как за ним закрылась дверь спальни. Я прошла в свою комнату, села за стол, открыла ноутбук. Экран засветился, и я на автомате зашла в мессенджер — тот же, что и в телефоне. Всплыли сообщения от Риты. Пять штук подряд, как всегда. Маргарита Кварцова [21:15] Ну как? Поговорили? Маргарита Кварцова [21:15] Ир? Ты где? Маргарита Кварцова [21:16] Не молчи, а то я приеду. Маргарита Кварцова [21:16] Самойлова! Маргарита Кварцова [21:17] ИР! Я выдохнула и начала печатать.

Ирина Самойлова [21:18]

Поговорили. Он признался, что был с ними, но говорит, что не спал.

Маргарита Кварцова [21:18] Козёл. Он ещё смеет тебя упрекать? После того, что ты ему рассказала? Сама, добровольно?

Ирина Самойлова [21:18]

Ага. Напомнил про Борю. Сказал, что ему было больно. Что он не знает, как справляться, и поэтому бухает.

Маргарита Кварцова [21:19] Это не оправдание. Ты ему сказала всё, что думаешь?

Ирина Самойлова [21:19]

Ага. Я назвала его тварью. И послала.

Маргарита Кварцова [21:19] Правильно. А он что?

Ирина Самойлова [21:19]

Послал в ответ. Сказал — беги к Боре. И я разбила телефон.

Маргарита Кварцова [21:19] ЧЕГО?! Серьёзно?

Ирина Самойлова [21:19]

Серьёзно. Швырнула об асфальт. Вдребезги.

Маргарита Кварцова [21:20] Пиздец. Ир, ты как вообще?

Ирина Самойлова [21:20]

Не знаю. Пока никак. Пусто.

Маргарита Кварцова [21:20] Держись. Завтра встретимся? Гуляем, отвлекаемся. Мороженое, кино, всё что хочешь.

Ирина Самойлова [21:21]

Давай. Напишу. С ноута, телефона теперь нет.

Маргарита Кварцова [21:21] Договорились. Не пропадай. И не смей больше игнорить мои сообщения.

Ирина Самойлова [21:21]

Не буду. Обещаю.

Я закрыла чат. Посмотрела на пустой стол, где раньше лежал телефон. Там теперь ничего не было — только царапина на дереве, которую я никогда раньше не замечала. Пусто. Как у меня внутри. --- Часть 6. Ночь. Одна фотография Ночью я снова не спала. Сидела на подоконнике, смотрела на тёмные окна соседних домов. Ноутбук стоял на столе, экран был приглушён, но свет от него падал на пол жёлтым квадратом. Он пиликнул. Я не хотела подходить. Знала: там будет что-то, что сделает мне больно. Но ноги сами понесли меня к столу. Я открыла мессенджер. Сообщение от неизвестного номера. Одна фотография. Киса на тусовке у моря. Ночь, костёр, отблески огня на воде, и в этих отблесках — его лицо, расслабленное, почти счастливое. Он сидел на песке, обнимал какую-то девушку за плечи. Она смеялась, запрокинув голову. Он улыбался ей — так, как улыбался мне когда-то. Я смотрела на экран. В груди защемило — не острая боль, а тупая, ноющая, как застарелая рана. Горло сжалось. Я не могла отвести взгляд от его лица. От его руки на её плече. От её смеха. Слёзы потекли сами — не горячие, не быстрые. Тяжёлые, солёные, беззвучные. Они капали на клавиатуру, и я не вытирала их. Просто смотрела на фотографию и плакала. Одна фотография. Одна девушка. Один момент. Хватило, чтобы понять: он не изменится. Ни завтра. Ни через неделю. Никогда. Дело не в том, спал он с ними или нет. Дело в том, что он не мог остановиться. Не мог просто быть со мной. Ему всегда нужно было что-то ещё — внимание, алкоголь, чужие руки, чужие улыбки. И я никогда не смогу дать ему этого. Потому что я — это только я. Одна. А ему нужна толпа. Я закрыла крышку ноутбука. Не написала ему. Не переслала фото. Ничего. Этот человек — тот, кто присылал мне снимки, — хотел меня сломать. Хотел, чтобы я плакала, чтобы я сорвалась, чтобы я наделала глупостей. И я только что дала ему то, чего он хотел. Но больше он этого не получит. Я вытерла слёзы ладонью и глубоко вздохнула. Он не заслужил, чтобы я с ним делилась. И этот неизвестный — тоже не заслужил. Я лежала в темноте и смотрела в потолок. Кардиостимулятор под ключицей мигал — или мне это казалось. В комнате было тихо, только ветер за окном гудел в проводах. Телефона больше не было. Только ноутбук на столе и одна фотография, которую я не могла забыть, как ни старалась. Отец сказал: «Ты заслуживаешь большего». Рита сказала: «Не пропадай». Киса сказал: «Беги к Боре». А неизвестный прислал мне ещё одно фото — и я заплакала. Я открыла заметки на ноутбуке. Написала: «Я не знаю, кто враг, а кто друг». Посмотрела на эту фразу долго, очень долго. Она казалась мне приговором. Приговором всей моей жизни — где люди, которым я доверяла, либо врали мне, либо уходили, либо присылали фотографии, чтобы сделать больно. Но где-то там, за этой темнотой, были и другие. Рита, которая сказала: «Не пропадай». Отец, который обнял меня в парке и сказал, что мы — команда. Даже Киса — сломанный, глупый, жестокий Киса, — который, может быть, действительно не спал с ними. Может быть. Я не знала, что будет завтра. Не знала, пойду ли я к нему мириться или скажу, что между нами всё кончено. Не знала, кто присылает мне эти фото и зачем. Не знала, что будет с отцом и с проверкой. Но одно я знала точно: я больше не буду сидеть и ждать, пока кто-то разрушит мою жизнь. Я узнаю, кто это делает. И я не сломаюсь. Я закрыла ноутбук. Легла на подушку. Закрыла глаза. Завтра я скажу ему, что между нами всё кончено. Или не скажу. Я ещё не решила. Но решение будет моим.