19. Надежда на лучшее.

Глава девятнадцатая.

Прошло пять дней. Пять дней без сообщений от Кисы. Пять дней, за которые я успела возненавидеть и полюбить свой новый телефон — он молчал ровно так же, как и старый, но хотя бы экран был цел. Пять дней, за которые май окончательно вступил в свои права, раздев деревья до густой зелени и завалив тротуары тополиным пухом. Пять дней тишины от неизвестного номера — и я не знала, радоваться этому или бояться. Я шла в школу по знакомому маршруту и думала о том, что всё могло быть иначе. Если бы не тот вечер на автомойке. Если бы не пистолет в моей руке. Если бы не Колян, который пошёл на меня и которого я… Я тряхнула головой, отгоняя мысли. Слишком много «если бы». Слишком много прошлого, которое не изменить. Вокруг всё цвело и зеленело. Черёмуха распустилась вдоль тротуара, и её запах был таким густым, что казалось, его можно потрогать руками. Её белые лепестки усыпали асфальт, как конфетти после праздника, и когда я наступала на них, они прилипали к подошвам кроссовок. Я вдыхала этот запах и думала о том, как странно устроена жизнь: всё вокруг живёт, цветёт, радуется, а внутри меня — выжженная земля. Я шла мимо водонапорной башни — старой, кирпичной, с ржавой лестницей, которая опоясывала её, как змея. Голуби сидели на её верхушке и ворковали, и их воркование смешивалось с шумом машин с соседней улицы. Дальше — мимо гаражей с облупившейся краской, на которой кто-то нарисовал неумелое граффити — не то череп, не то цветок. Мимо покосившейся скамейки, которая стояла здесь с незапамятных времён и на которой мы с Кисой никогда не сидели, но которая всё равно напоминала мне о нём — просто потому что здесь всё напоминало о нём. Этот город был пропитан им насквозь. Каждая улица, каждый переулок, каждый бар, из которого доносилась музыка. Вот здесь мы шли в тот вечер, когда он впервые поцеловал мою руку, а я его послала. Вот здесь он ждал меня перед школой, прислонившись к мотоциклу, и курил, глядя в небо. А вот здесь — здесь я разбила телефон об асфальт, и осколки экрана блестели, как звёзды. Всё здесь было связано с ним. И от этого было некуда деться. В кармане лежал новый телефон — блестящий, без единой царапины. Я купила его с Борей и Ритой, и весь вечер настраивала, восстанавливала контакты из облачного хранилища. Но того, чего я ждала больше всего — сообщения от Кисы, — так и не было. Пять дней пустоты. Пять дней, за которые я успела прокрутить в голове наш последний разговор тысячу раз. «Беги к Боре». «Ты знала, на что шла». «Я не умею по-другому». Я вспоминала его лицо в тот момент — злое, уставшее, с красными прожилками в глазах. Острые скулы, которые, казалось, стали ещё острее за эти дни. Тёмные кудри, которые падали на лоб и которые я так любила отводить в сторону. Вспоминала, как он крушил мебель после моего ухода — глухие удары кулаков в стену, грохот перевёрнутого стула. Вспоминала, как стояла за дверью и ждала, что он выйдет. Что он остановит меня. Что он скажет: «Прости. Я был неправ». Но он не вышел. И теперь, пять дней спустя, я всё ещё ждала. Может быть, я буду ждать всегда. Школа встретила меня привычным гулом. Коридоры гудели голосами, где-то хлопали двери, где-то смеялись, где-то списывали домашку за пять минут до звонка. Запах мела и старых учебников смешивался с ароматом духов, которыми девочки душились перед уроками. Я шла по этому знакомому маршруту — мимо стендов с расписанием, мимо кабинета химии, из которого тянуло чем-то кислым, мимо спортивного зала, где кто-то гонял мяч, — и думала о том, что через полторы недели всё это закончится. Не будет больше этих коридоров, этих парт, этих утренних перекличек. Не будет ничего. И куда я пойду потом? Кем я стану? Девушкой, которая убила человека? Девушкой, которая любила того, кто не умеет любить в ответ? Девушкой, у которой под ключицей тикает кардиостимулятор, отсчитывая дни до того момента, когда сердце остановится? Я не знала. Может быть, я и не хотела знать. Рита ждала меня у нашего окна на втором этаже. Она сидела на широком подоконнике, болтая ногами в старых конверсах, и что-то сосредоточенно печатала в телефоне. Светлые волосы сегодня были заплетены в две небрежные косички, которые она, кажется, сделала за тридцать секунд до выхода из дома. На ней была светло-серая толстовка с капюшоном — мешковатая, явно с чужого плеча, — и широкие чёрные штаны с карманами на бёдрах. — Кому строчишь с утра пораньше? — спросила я, плюхаясь рядом с ней на подоконник. — Мелу, — она подняла глаза от экрана и улыбнулась той самой тёплой улыбкой, которая появлялась у неё только когда речь заходила о нём. — Спрашивает, придём ли мы сегодня гулять. Говорит, погода хорошая, можно на набережную сходить. — И что ты ответила? — Что придём, конечно. Если ты не против. — Она пихнула меня локтем в бок. — Ты какая-то задумчивая. Опять о нём? Я не ответила. Просто смотрела в окно на верхушки тополей, которые качались от ветра. Их листья переворачивались серебристой изнанкой, и казалось, что дерево мерцает. — Ир, — Рита вздохнула тяжело, по-взрослому, — пять дней прошло. Он не пишет, не звонит, в школе не появляется. Может, хватит уже? — Я знаю, что ты хочешь сказать, — ответила я, не оборачиваясь. — Что он мудак. Что он не изменится. Что я зря надеюсь. — Ну… да. Примерно это. — Но я не могу просто взять и перестать, Рит. Понимаешь? — Я наконец повернулась к ней. — Это не выключатель, который можно щёлкнуть. Я люблю его. Я знаю, что он сложный, знаю, что он делает мне больно, но я всё равно люблю. Это как болезнь. Как зависимость. Как будто у меня в крови вирус, от которого нет лекарства. — Зависимость лечат, — тихо сказала она. — Не все зависимости лечат. Некоторые просто живут с ними. Или умирают. Рита ничего не ответила. Она просто взяла меня за руку и сжала — молча, крепко. Её пальцы были тёплыми, и я почувствовала, как её тепло передаётся мне. Мы сидели так несколько секунд, и в этих секундах было больше поддержки, чем в тысяче слов. — Слушай, — сказала она наконец, — ты говорила, что на тех фотках девушки разные. Я всё думала об этом. — И что? — Если они разные, значит, это не одна и та же. Может, это вообще не его девушки. Может, это просто знакомые, подруги. Может, это всё подстава. — Подстава? — я горько усмехнулась. — Кому нужно меня подставлять? — Той же Анжеле. Или Локону. Или кому-то ещё, кого ты успела задеть за это время. Ты же видишь, сколько вокруг тебя людей, которым ты не нравишься. — И что, кто-то из них нанимает девушек, чтобы они фоткались с Кисой и присылали мне снимки? Это звучит как бред, Рит. Как сценарий плохого фильма. — Может, и бред, — она пожала плечами, и её косички подпрыгнули. — Но я просто пытаюсь найти объяснение. Потому что я не хочу верить, что он настолько мудак. Он сложный, да. Но он не злой. По крайней мере, не настолько. — Я тоже не хочу верить, — призналась я. — Но факты говорят об обратном. — Факты — это фотографии. А фотографии можно подстроить. Угол, момент, вспышка — и вот уже невинный разговор выглядит как измена. Я хотела ответить, но в этот момент по коридору проплыла Анжела. Она была не одна — с ней шла её обычная свита: высокая брюнетка с вечно недовольным лицом и острым подбородком и маленькая пухлая блондинка, которая всегда хихикала над шутками Анжелы, даже когда они не были смешными. Сама Анжела выглядела безупречно, как картинка из журнала: тёмные волосы уложены волосок к волоску, лёгкий макияж, подчёркивающий скулы и губы, идеально сидящая блузка нежно-розового цвета, заправленная в юбку-карандаш. Она двигалась по коридору, как королева, и все расступались перед ней — кто-то из уважения, кто-то из страха. Она скользнула по мне взглядом — холодным, оценивающим, — и её губы растянулись в той самой кукольной улыбке, от которой у меня сводило скулы. Я знала этот взгляд. Она смотрела так на всех, кого считала ниже себя. А ниже себя она считала почти всех. — Самойлова, — пропела она, замедляя шаг ровно настолько, чтобы её свита тоже остановилась и создала маленькую сцену посреди коридора. У неё был талант к таким вещам — она могла превратить любой коридор в театральные подмостки. — Слышала, твой парень от тебя сбежал? Говорят, его видели в баре с какой-то девушкой. Не с тобой, нет. С кем-то… поинтереснее. — Анжела, — Рита спрыгнула с подоконника и встала перед ней, скрестив руки на груди, — тебе не надоело? Ты уже которую неделю пытаешься её задеть, и всё без толку. Может, займёшься своей жизнью? Или своей жизни нет, поэтому ты лезешь в чужую? — А что моя жизнь? — Анжела подняла бровь, изображая удивление. — У меня всё прекрасно. Алексей, выпускной, платье от кутюр. В отличие от некоторых, — она посмотрела на меня в упор, — которые приходят в школу с красными глазами и без парня. — Ну да, — Рита усмехнулась, — особенно прекрасно после того, как Мел тебя послал. Как там твоё «мы просто друзья»? До сих пор друзья? Или он даже не звонит? Лицо Анжелы на секунду исказилось. Я увидела, как у неё дёрнулся уголок рта — едва заметно, но я увидела. Рита попала в цель. Однако Анжела быстро взяла себя в руки — она всегда быстро брала себя в руки. — Мел? — она пожала плечами с наигранным безразличием, но её пальцы, сжимавшие ремешок сумки, побелели. — Он ещё пожалеет. Они все жалеют. Вот увидишь. И твой Киса тоже пожалеет. Когда останется один — приползёт обратно. Они всегда приползают. — Ой, да заткнись ты уже, — бросила я, чувствуя, как внутри закипает злость. — Ходишь тут, языком чешешь, как змея. Тебе заняться нечем, кроме как чужих парней считать? Своих не хватает? Блондинка из свиты Анжелы хихикнула было по привычке, но тут же осеклась под моим взглядом. Брюнетка, наоборот, шагнула вперёд, сверкнув глазами. — Чего ты на неё наезжаешь? — сказала она, и её голос звучал резко, как скрежет металла. — Анжела правду говорит. Твой Кислов — кобель, каких поискать. Все это знают. Весь город знает. Одна ты слепая, как крот. — А ты кто вообще? — Рита повернулась к ней, и её глаза опасно сузились. — Подпевала на побегушках? Тебя забыли спросить. Сиди и помалкивай, пока тебя не трогают. — Да пошли вы, — брюнетка скривилась. — Строите из себя крутых, а сами трясётесь над мужиком, который вас в грош не ставит. — Девочки, девочки, — Анжела примирительно подняла руки, но в глазах у неё горел торжествующий огонёк. Она наслаждалась этим. — Не ссорьтесь. Я просто хотела сказать, что твой парень в баре с другой, пока ты тут строишь из себя недотрогу. Интересно, что он с ней делал, пока ты… Она не договорила. Я сжала кулаки. Рита опередила меня — она шагнула к Анжеле вплотную, и я увидела, как та невольно отшатнулась. — Слышь, ты, кукла фарфоровая, — голос Риты стал низким, опасным, — ещё одно слово — и я тебе твои идеальные патлы повыдёргиваю вместе с корнями. Поняла? Ты меня знаешь — я слов на ветер не бросаю. В коридоре стало тихо. Несколько человек остановились и смотрели на нас — кто-то с любопытством, кто-то с испугом. Анжела огляделась по сторонам и поняла, что её представление пошло не по плану. — Какие мы грубые, — протянула она, поправляя волосы. — Ладно, идите. Урок скоро. Не хочу опаздывать из-за вас. У меня, в отличие от некоторых, репутация. Она развернулась на каблуках и пошла по коридору, цокая, как лошадь. Её свита засеменила следом — брюнетка бросила на нас последний злобный взгляд через плечо, блондинка что-то зашептала Анжеле на ухо. — Стерва, — выдохнула Рита, глядя им вслед. — И свита её — такие же стервы. Потом она повернулась ко мне — и её лицо изменилось. Улыбка исчезла, глаза стали серьёзными, настороженными. — Ир. Что она сказала про бар? — Рит, я… — Ты видела его в баре? С другой? — Её голос стал жёстким, требовательным. — И ты молчала? Сколько дней? — Я не хотела тебя грузить, — сказала я, отводя взгляд. — У тебя своих проблем хватает. Да и что бы это изменило? — Не хотела она! — Рита всплеснула руками так резко, что её косички взметнулись в воздух. — А поцелуй там был? Ты видела поцелуй? Только честно. Я молчала. И это молчание было громче любого ответа. Рита смотрела на меня, и в её глазах я видела, как последние крохи веры в Кису рассыпаются в пыль. — Вот теперь он точно мудак, — сказала она. — Окончательно и бесповоротно. Не просто сложный, не просто «не умеет по-другому». Мудак. С большой буквы М. — Я знаю, — тихо ответила я. — И что ты собираешься делать? — Пока не знаю. Но он попросил о встрече. Сегодня. Я пойду. — Ира… — Я должна, Рит. Должна хотя бы выслушать. Понимаешь? Она долго смотрела на меня, потом вздохнула и покачала головой. — Ты безнадёжна, Самойлова. Но я тебя люблю. И я рядом. Что бы ни случилось. Прозвенел звонок, и мы пошли в класс. После второго урока мы с Ритой вышли во двор. Утро уже разогрелось, и асфальт плавился под ногами, но под тополями ещё держалась тень — густая, пятнистая, прошитая солнечными лучами. Лучи пробивались сквозь листву и рисовали на земле золотые узоры, которые шевелились от ветра. Большинство учеников высыпали на улицу: кто-то сидел на скамейках, кто-то стоял группками, обсуждая последние сплетни, кто-то бегал по траве, несмотря на запреты охранника, который лениво покрикивал на них с крыльца. Я помнила, как впервые вышла в этот двор. Тогда был апрель, и деревья стояли голые, и небо было серым, низким. Меня разглядывали — новенькую, чужую, непонятную. Меня разглядывали и сейчас, но теперь по другой причине. Теперь я была «девушкой Кислова, который пропал». Теперь я была «той, кому присылают фотографии». Слухи расползались быстро, как плесень, и я знала, что за моей спиной шепчутся. Просто за всё то время, что я здесь, я уже привыкла держать лицо. Пришлось научиться. Борю и Оксану я заметила сразу. Они стояли чуть поодаль, у старой скамейки под тополем — тем самым, с которого каждую весну летел пух, забиваясь в волосы и одежду. Боря держал сестру за руку и что-то тихо ей говорил, наклонившись к самому уху, а она просто стояла — бледная, с серым лицом, и смотрела в землю. На ней было свободное тёмное платье, которое скрадывало фигуру, но даже сквозь него было видно, как она осунулась за последние дни. Под глазами залегли тени — глубокие, въевшиеся, не просто от недосыпа. Её руки, обычно живые и подвижные, теперь висели вдоль тела, как чужие. — Что с ней? — спросила Рита, проследив за моим взглядом. В её голосе была тревога — настоящая, без прикрас. — Не знаю, — я покачала головой, но внутри уже всё понимала. Беременность. Стресс. Рауль. Вся эта гремучая смесь, которая не могла не сказаться. Мы подошли ближе. Боря поднял голову, и я увидела его лицо — встревоженное, осунувшееся, с красными от недосыпа глазами. Его светлые волосы были всклокочены так, будто он забывал причёсываться уже несколько дней, а может, и недель. Изумрудные глаза, обычно лучистые и добрые, теперь смотрели с такой болью, что у меня защемило в груди. — Привет, — сказала я, останавливаясь рядом. — Всё в порядке? — Не совсем, — он бросил быстрый взгляд на Оксану, потом снова на меня. — Ей плохо. Голова кружится, слабость, тошнота. Я хотел отвезти её домой ещё утром, но она упёрлась. Сказала, что хочет в школу. — Я в порядке, — тихо сказала Оксана, но голос у неё был слабый, безжизненный, как у человека, который потратил все силы и теперь просто существует по инерции. — Просто устала. Переутомилась. Такое бывает. — Ты не в порядке, — Боря покачал головой, и в его голосе прозвучала та особая настойчивость, которая бывает только у тех, кто очень боится за близкого человека. — Ты еле стоишь на ногах. Посмотри на себя — ты белая как мел. Я вызову такси и отвезу тебя домой. — Может, скорую? — предложила Рита, и её голос прозвучал испуганно. — Если ей так плохо… — Нет, — Оксана подняла голову, и в её глазах мелькнул прежний огонёк — упрямый, отчаянный, тот самый, который я помнила с нашей первой встречи. — Никакой скорой. Я просто посижу дома, выпью чаю с мятой, и всё пройдёт. Это не то, что вы думаете. — Я с тобой, — твёрдо сказал Боря. — Никуда не уйду, пока тебе не станет лучше. Ир, Рит, вы извините. Мы не пойдём гулять сегодня. — Конечно, — я кивнула, чувствуя, как внутри нарастает тревога. — Оксана, береги себя. Пожалуйста. Она посмотрела на меня долгим взглядом. В этом взгляде было что-то, от чего у меня похолодело внутри. Не страх. Не боль. Скорее — принятие. Как будто она уже знала, что будет дальше, и смирилась с этим. Как будто она уже попрощалась со всем, что было ей дорого. — Постараюсь, — сказала она. — И вы там… держитесь. Обе. Боря подхватил её под локоть — нежно, но крепко — и повёл к воротам. Я смотрела им вслед — на его сгорбленную спину, на её неуверенную походку, на то, как она прижимала руку к животу, даже не замечая этого. Они уходили, и вместе с ними уходила какая-то часть нашего мира. Та часть, которая ещё могла быть счастливой. — С ней что-то серьёзное, — тихо сказала Рита, когда они скрылись за воротами. — Знаю. — Ты знаешь, что с ней? — Догадываюсь, — я отвела взгляд и посмотрела на тополь, с которого медленно слетал пух, кружась в воздухе, как маленькие парашютисты. — Но это не моя тайна. Я не могу тебе рассказать, даже если бы хотела. — Почему? — Потому что это её жизнь. И её боль. И только она решает, кому и когда рассказывать. Понимаешь? Рита помолчала, обдумывая мои слова. Я видела, как в её голове крутятся шестерёнки — она пыталась сложить пазл из разрозненных кусочков. — Это как-то связано с Раулем? — спросила она вдруг. Я вздрогнула. Рита была проницательнее, чем казалась. Гораздо проницательнее. — Почему ты так думаешь? — Я видела их однажды на улице. Ещё до всего этого. До вечеринок, до больницы, до всего. Он кричал на неё, а она стояла и молчала. Как будто боялась пошевелиться. Как будто боялась даже дышать. Я тогда не придала значения — подумала, может, семейная ссора или что-то такое. А теперь… теперь я понимаю. Это он, да? Это он что-то с ней сделал? Я ничего не ответила. Да и что я могла сказать? Рита сама всё поняла. Я просто смотрела на неё, и моё молчание было ответом. — Вот сволочь, — тихо сказала она. В её голосе не было истерики — только холодная, спокойная ярость. — Если он что-то с ней сделал… если он хоть пальцем её тронул… — Не сейчас, Рит. — Я взяла её за руку и сжала. — Сейчас главное — чтобы с ней всё было хорошо. А с Раулем… с Раулем мы разберёмся потом. Когда придёт время. Она кивнула. Мы постояли ещё немного и пошли обратно в школу. Прозвенел звонок на третий урок, и двор начал пустеть. Я обернулась на ворота, за которыми скрылись Боря и Оксана, и почувствовала, как внутри что-то сжимается в тугой узел. Плохое предчувствие. Я не знала, что именно случится, но знала: что-то случится. И скоро. Уроки закончились, и мы с Ритой уже собирались идти домой. Я складывала учебники в рюкзак, думая о том, что сегодня, может быть, просто лягу спать пораньше. Может быть, даже усну без кошмаров. Может быть, мне удастся хотя бы на одну ночь забыть обо всём — об автомойке, о фотографиях, о неизвестном номере, который следит за каждым моим шагом. Мой новый телефон пиликнул. Я открыла мессенджер — и внутри всё оборвалось. Будто кто-то выключил звук, и весь мир вокруг перестал существовать. Остался только экран. И сообщение на нём. Неизвестный номер. Тот самый. «Скучала?» Одно слово. Один вопрос. Но от него у меня похолодели пальцы. Я стояла в пустом классе, глядя на экран, и не могла пошевелиться. Пять дней тишины. Пять дней, за которые я почти поверила, что всё закончилось. Что он перестал. Что он ушёл из моей жизни так же внезапно, как появился. Но он не ушёл. Он ждал. Он дал мне время успокоиться — и ударил снова. Как хищник, который играет с добычей перед тем, как напасть. — Что там? — Рита заглянула через моё плечо, и я не успела убрать телефон. — Он написал. — Что?! Я показала ей экран. Она прочитала, и её лицо изменилось мгновенно — стало жёстким, злым. Я видела, как она сжала кулаки, как её ноздри раздулись от гнева, как побелели костяшки пальцев. — Вот тварь, — прошептала она. — Пять дней молчал, а теперь… что ему нужно? Чего он добивается? Зачем он это делает? — Не знаю, — я покачала головой, всё ещё глядя на экран. — Но он явно хочет, чтобы я знала, что он всё ещё здесь. Что он не ушёл. Что он следит за каждым моим шагом. Это психологическая игра, Рит. Он хочет, чтобы я боялась. — Может, ответить ему? — Рита закусила губу, обдумывая варианты. — Спросить, кто он? Потребовать, чтобы он прекратил? Пригрозить полицией? — Нельзя, — я покачала головой. — Если я отвечу, он поймёт, что я боюсь. Что его сообщения действуют. Что он добивается своего. А если я пригрожу полицией — он только разозлится. И ударит сильнее. — А разве это не так? — тихо спросила она. — Разве ты не боишься? — Боюсь. — Я наконец убрала телефон в карман и застегнула молнию. Пальцы всё ещё дрожали. — Но я не хочу давать ему это видеть. Это единственное, что я могу сделать — не показать ему свой страх. — Ир, — Рита взяла меня за плечи и развернула к себе, — ты в порядке? Только честно. — Нет, — призналась я. — Но я справлюсь. Я всегда справляюсь. Ты же знаешь. — Может, рассказать кому-то? Боре? Мелу? Они могут помочь. Мел вообще спокойный, он может что-то дельное предложить. — Чем? Они даже не знают, кто это. Никто не знает. Этот человек — призрак, Рит. Он всегда на шаг впереди. Мы пытались вычислить его через айтишника — он предусмотрел это. Он знает про всё. — Тогда давай пойдём в полицию. Твой отец… — Мой отец отстранён от работы, — перебила я, и мой голос прозвучал резче, чем я хотела. — У него нет власти. Нет рычагов. Даже если бы я рассказала ему, он бы ничего не смог сделать. Только бы переживал ещё больше. Рита замолчала. Я видела, как она пытается придумать решение, перебирает варианты, ищет выход. Но выхода не было. Мы были одни против того, кого не знали. Против того, кто всегда был на шаг впереди. — Я не отвечу, — сказала я. — Пусть подавится. Пусть ждёт. — Правильно, — она кивнула. — Но, Ир… если он напишет ещё раз, если будет угрожать по-настоящему… — Тогда будем думать. А пока — просто игнорируем. Мы вышли из школы и пошли по улице. Майский вечер был тёплым, солнечным — солнце ещё стояло высоко, и его лучи золотили верхушки деревьев, — но я не чувствовала тепла. Внутри всё заледенело. Он был где-то рядом. Он следил за мной. И я не знала, кто он. Всю дорогу домой я прокручивала в голове одно и то же: кто? Зачем? Почему именно я? Что я ему сделала? Ответов не было. Только тишина. Только страх. Только липкое, холодное чувство, что за мной наблюдают. Вечером я сидела дома одна. Отец ещё не вернулся — в последнее время он задерживался всё чаще, и я уже перестала спрашивать, где он и что случилось. Я лежала на кровати, смотрела в потолок и пыталась не думать о сообщении. Пыталась не думать о том, что кто-то следит за каждым моим шагом. Пыталась не думать о Кисе. Телефон пиликнул снова, и я дёрнулась как от удара. Сердце заколотилось где-то в горле, а кардиостимулятор под ключицей отозвался знакомым покалыванием. Но это был не неизвестный. Это был Киса. Иван Кислов [20:14] Привет. Можно завтра встретиться? На базе. Я смотрела на экран, и мир вокруг меня замер. Пять дней. Пять дней молчания, пять дней тревоги, пять дней надежды и отчаяния — и вот он написал. Всего несколько слов. Простых, обычных. Но от этих слов у меня перехватило дыхание. Я вспомнила нашу последнюю встречу. Его слова: «Беги к Боре». Мои слова: «Иди ты нахуй». Его кулак в стену. Грохот разбитого стула. Моё ожидание за дверью. И тишину. А теперь он писал. Звал встретиться. Может быть, он одумался. Может быть, эти пять дней он думал о нас — сидел где-то один, курил и думал. Может быть, он понял, что теряет меня, и хочет всё исправить. Может быть, любовь всё-таки побеждает. Может быть, я не зря надеялась.

Ирина Самойлова [20:15]

Привет. Во сколько?

Иван Кислов [20:15] В пять. Сможешь?

Ирина Самойлова [20:16]

Смогу.

Я отложила телефон и уставилась в потолок. Сердце всё ещё колотилось, но теперь — по-другому. Не от страха. От надежды. Глупой, безнадёжной, опасной надежды. От той самой надежды, которая убивает медленнее, чем пуля, но так же верно. Завтра. Завтра я увижу его. Завтра я узнаю, что он скажет. Может быть, он извинится. Может быть, объяснит. Может быть, всё ещё можно исправить. Может быть, мы пойдём на выпускной вместе, и я надену то самое зелёное платье, и он посмотрит на меня и скажет: «Ты красивая». Я встала с кровати, подошла к шкафу и открыла дверцу. Там висело зелёное платье — длинное, до щиколоток, с открытыми плечами и тонким поясом на талии. Я провела пальцами по мягкой ткани, чувствуя её прохладу. Представила, как мы идём по набережной после выпускного — я в этом платье, он в костюме, который наверняка будет сидеть на нём небрежно, но именно это и будет красиво. Как он берёт меня за руку, и весь мир вокруг исчезает. Может быть, всё будет хорошо. Может быть. Я закрыла шкаф, легла обратно на кровать и накрылась одеялом. За окном темнело, и уличные фонари зажигались один за другим, отбрасывая на потолок жёлтые квадраты. В голове крутились слова Кисы: «Можно завтра встретиться?» И мои: «Смогу». Я не знала, что это был последний раз, когда я ему верила. Последний раз, когда я надеялась. Завтра всё изменится. Но пока — пока я засыпала с улыбкой.

***

Ночью мне приснился сон — яркий, как воспоминание, и болезненный, как открытая рана. Мне снилось, что я стою на базе. Но это была не та база, которую я знала. Пол был покрыт водой — чёрной, неподвижной, как зеркало. В ней отражались граффити на стенах: черепа, надписи «Чёрная весна», символы, которых я никогда раньше не видела. Вода доходила до щиколоток и была ледяной — такой ледяной, что ноги немели при каждом шаге. В центре базы стояло большое зеркало в полный рост. Старое, в потрескавшейся деревянной раме, с мутным стеклом. Я подошла к нему, и мои шаги разошлись кругами по воде. Увидела своё отражение — но это была не я. У отражения были пустые глаза. Мёртвые. И на груди, прямо над кардиостимулятором, расплывалось тёмное пятно. Я протянула руку к стеклу, чтобы коснуться его, но прежде чем мои пальцы дотронулись до поверхности, зеркало треснуло. Трещина побежала сверху вниз, разделяя моё лицо пополам — на ту, которой я была, и ту, которой я стану. Осколки посыпались в воду, и каждый из них отражал что-то своё: автомойку, пистолет, лицо Коляна, лицо Кисы, лицо той девушки у костра. И среди осколков — моё лицо. Но не такое, как сейчас. А такое, каким оно станет, когда всё закончится. Я проснулась в холодном поту. Сердце колотилось так, что кардиостимулятор, казалось, не успевал за ним — или это он сам заставлял сердце биться так быстро. За окном только начинало светать. Майское солнце ещё пряталось за горизонтом, и небо было серым, размытым, как старая акварель. Птицы только начинали просыпаться, и их первые робкие трели доносились через открытую форточку. Я села на кровати, обхватила колени руками и попыталась успокоиться. Не получилось. Пот застывал на лбу, и меня знобило, хотя в комнате было тепло. Я думала о зеркале. О трещине, которая разделила моё лицо пополам. О том, что я увидела в отражении. И о воде — чёрной, неподвижной, как смерть. Что, если это было предупреждение? Что, если мой мозг пытался сказать мне что-то, что я отказывалась слышать? Что, если это не просто сон, а пророчество? Я не верила в вещие сны. Но этот сон был слишком реальным. И слишком страшным. Остаток утра я провела как в тумане. Позавтракала без вкуса — тост с маслом казался картонным, а чай — безвкусной водой. Оделась машинально: джинсы, футболка, ветровка на случай, если к вечеру похолодает. В школе было тихо — уроки тянулись бесконечно, и я считала минуты до звонка. Мысли всё время возвращались к предстоящей встрече. К тому, что я скажу. К тому, что он ответит. К тому, изменилось ли что-то за эти пять дней. К пяти часам я шла на базу, и внутри всё дрожало. Не от холода — день был тёплым, даже душным, и солнце висело над горизонтом, как огромный оранжевый шар. От предвкушения. От страха. От надежды. Я шла по знакомой дороге, и мир вокруг казался слишком ярким, слишком живым. Сирень вдоль заборов цвела так буйно, что её тяжёлые ветки свешивались через ограды, и лепестки осыпались на тротуар при каждом порыве ветра. Воздух был густым от её запаха — сладкого, приторного, такого сильного, что у меня кружилась голова. Тополиный пух кружился в воздухе, как летний снег, и забивался в волосы, в одежду, в рот. Я отплёвывалась и шла дальше. Где-то вдалеке лаяла собака, и ей отвечала другая — эхо разносило их перекличку по всему району. Где-то играла музыка из открытого окна — старая песня, которую я слышала тысячу раз, но никогда не знала названия. Обычные звуки обычного вечера. Но для меня они звучали как саундтрек к самому важному моменту в моей жизни. Я думала о том, что если сегодня всё получится, если мы помиримся, то я запомню этот день как самый счастливый. Я запомню этот запах сирени, этот пух, эту музыку из чужого окна. Я запомню всё. База встретила меня всё тем же запахом пыли и старого дерева. Дверь была приоткрыта, и изнутри тянуло сигаретным дымом. Я толкнула её — она заскрипела на ржавых петлях — и вошла внутрь. Киса уже был там. Сидел на диване, сгорбившись, и курил. Чёрные кудри падали на лицо, закрывая его почти полностью. Под глазами залегли тени — глубокие, тёмные, почти чёрные. Он явно не спал все эти дни. На нём была та же серая толстовка, что и в прошлый раз, и старые джинсы с протёртыми коленями. На столе перед ним стояла пепельница, полная окурков, и пустая кружка с засохшим кофе на дне. Он выглядел измотанным. Но в его глазах было что-то новое. Не злость. Не усталость. Решимость. Как будто он долго к этому готовился. — Привет, — сказала я, останавливаясь в дверях. — Привет, — он поднял голову, и наши взгляды встретились. Я села на другой конец дивана. Между нами повисла тишина — та самая, которая за последние недели стала слишком привычной. Я смотрела на него и вспоминала, как он лежал у себя дома после передоза. Тогда он был слабым, бледным, едва живым. Гена откачивал его, а я сидела рядом на полу и держала за руку, боясь отпустить. Когда он пришёл в себя, он посмотрел на меня — взглядом, который я запомнила на всю жизнь, — и сказал: «Ты мне нужна». Просто три слова. Но для меня они значили всё. Они были первым разом, когда он признался, что я для него что-то значу. И вот теперь он сидел напротив — живой, здоровый, но всё такой же далёкий. — Ты хотел поговорить, — напомнила я. — Да. — Он затушил сигарету о стенку пепельницы и повернулся ко мне всем корпусом. — Я долго думал эти дни. О нас. Обо мне. О том, что я делаю не так. О том, что я теряю. — И что ты понял? — Я понял, что я идиот. — Он горько усмехнулся, и его губы дрогнули. — Это не новость, конечно. Но раньше я как-то с этим жил. А теперь… теперь это мешает. Тебе мешает. Нам мешает. — Ты прав, — сказала я. — Мешает. — Я не знаю, как быть с тобой, Ир. — Он говорил тихо, глядя куда-то в сторону, на стену с граффити. — Ты другая. Ты не как те девки. Ты… важная. И я не знаю, что с этим делать. — Что значит «важная»? Ты уже говорил это, но я так и не поняла. — Это значит, что когда тебя нет — мне хреново. — Он наконец посмотрел на меня. — По-настоящему хреново. А когда ты есть — я боюсь всё испортить. И в итоге всё равно всё порчу. Потому что не умею по-другому. — Ты мог бы просто быть со мной. Разве этого недостаточно? Просто быть рядом. Просто не врать. Просто не исчезать на пять дней. — Недостаточно. — Он покачал головой. — Я всю жизнь только и делал, что разрушал. Разрушал себя, разрушал других. Ты единственное, что я не хочу разрушить. Поэтому я и держусь на расстоянии. Это как если бы у тебя была дорогая ваза, и ты боялся к ней прикасаться, чтобы не разбить. — Я не ваза, Киса. Я человек. И я не разобьюсь, если ты просто будешь рядом. Я сильнее, чем ты думаешь. — Ты не знаешь этого. — В его глазах была боль. Настоящая, неприкрытая. — Ты не знаешь, на что я способен. Что я уже делал. Если бы ты знала… — Я знаю. — Я взяла его за руку, и он вздрогнул. — Я знаю про «Чёрную весну». Знаю про дуэли. И я всё ещё здесь. — Почему? — Потому что я люблю тебя, — сказала я просто. — Не за то, что ты хороший. Не за то, что ты правильный. А просто потому что люблю. И я готова принять тебя таким, какой ты есть. Сложным. Колючим. Иногда невыносимым. Но тобой. Он долго смотрел на меня. В его тёмных глазах что-то менялось — медленно, как лёд тает весной. Как будто стена, которую он строил вокруг себя годами, начала давать трещины. — Я попробую, — сказал он наконец. — Я не обещаю, что получится. Я облажаюсь, скорее всего. Но я попробую. Ради тебя. Ради нас. — Этого достаточно. Этого более чем достаточно. — Мы постараемся выкрутиться, — добавил он, и в его голосе прозвучала странная, неожиданная решимость. — Из всего этого дерьма. Вместе. Ты и я. Он обнял меня — осторожно, будто я и правда была стеклянной. Я положила голову ему на плечо и закрыла глаза. От него пахло табаком и тем самым древесным одеколоном, который я так любила. Его сердце билось под моей щекой — быстро, неровно, но оно билось. И моё билось вместе с ним. В этот момент всё казалось правильным. В этот момент я верила, что у нас есть будущее. Что мы справимся со всем — с неизвестным, с фотографиями, с проверкой отца, со всем, что навалилось. Что любовь всё-таки побеждает. Я не знала, что это был последний раз, когда он держал меня. Что это объятие — прощальное. Что следующие дни принесут то, что окончательно меня сломает. Но пока — пока я была счастлива. Впервые за долгое время. По-настоящему счастлива.

***

В тот же вечер, пока я верила в лучшее на базе, Рита и Мел шли по набережной. Солнце уже начало клониться к закату, и вода в море отливала золотом и розовым. Волны лениво бились о парапет, и их мерный шум смешивался с отдалённой музыкой из кафе. Чайки кружили над водой, крича что-то своё, и их крики эхом разносились над пляжем. Рита купила два стаканчика мороженого в ларьке у фонтана — себе и Егору. Он взял свой с таким видом, будто ему вручили гранату: осторожно, не зная, с какой стороны подступиться. Его большие пальцы неловко обхватили картонный стаканчик, и Рита невольно улыбнулась. — Ты когда-нибудь ешь сладкое? — спросила она, облизывая своё мороженое. По её подбородку потекла капля, и она вытерла её тыльной стороной ладони. — Редко. — Зря. Оно помогает. От плохого настроения, от грустных мыслей, от мудаков, которые нас окружают. — Убедительный аргумент, — Мел усмехнулся уголками губ и осторожно лизнул мороженое. Получилось немного нелепо — он никогда не ел мороженое на ходу, и это было заметно. Рита засмеялась, и её смех разнёсся над набережной, как колокольчик. Они шли молча, и Рита думала о том, как странно всё сложилось. Ещё месяц назад она и представить не могла, что будет вот так гулять с Мелом — просто, без повода, без Анжелы, маячившей на горизонте. Ещё месяц назад он был для неё недосягаемым — парнем, который смотрел на другую и не замечал никого вокруг. А теперь он шёл рядом, ел мороженое, смотрел на закат и выглядел почти счастливым. — Ты изменился, — сказала она вдруг, не подумав. — В чём? — Стал спокойнее. Раньше ты был как сжатая пружина. Всегда собранный, всегда напряжённый, как будто ждал удара. А теперь как будто выдохнул. Как будто снял с себя что-то тяжёлое. — Может быть, так и есть. — Он задумался на секунду, глядя на море. Волны накатывали на песок и отступали, оставляя за собой мокрую полосу. — Я просто перестал ждать того, чего не будет. — Анжелу? — В том числе. — Он перевёл взгляд на горизонт, где небо сливалось с морем в одну сплошную линию. — Она никогда не была моей. Я это знал. Просто не хотел признавать. А когда признал — стало легче. Как будто сбросил рюкзак, который таскал на спине несколько лет. — А сейчас? — Сейчас я это принял. И знаешь, что? — Он посмотрел на Риту, и в его серьёзных, глубоких глазах было что-то новое. Что-то, чего она раньше не видела. Тепло. — Я не жалею. Может быть, так даже лучше. Может быть, всё, что случилось, — оно к лучшему. Рита почувствовала, как сердце пропустило удар. Она не знала, что сказать, и просто улыбнулась — широко, открыто, по-настоящему. Её косички подпрыгнули, когда она кивнула. Они шли дальше, и закат разгорался всё ярче, и море шумело всё тише. Впереди зажглись первые фонари, и их свет рассыпался по воде золотыми дорожками. И где-то в этот момент, на этой набережной, под этот закат, между ними что-то окончательно изменилось. Вечером, когда я вернулась домой, телефон пиликнул снова. Я открыла мессенджер с замиранием сердца — каждый раз, когда приходило сообщение, я боялась, что это неизвестный. Но это был не он. Генадий Зуев [20:32] Привет, мелкая. Добрался до Краснодара. Тут тепло. Устроился на работу — грузчиком на склад. Платят копейки, но на жизнь хватает. Скучаю по вам. Особенно по твоим дурацким шуткам. И по базе. И по всем. Не теряйся. Я перечитала сообщение три раза, и с каждым разом на губах появлялась улыбка. Живой. Работает. Скучает по моим дурацким шуткам. Я вспомнила, как он впервые назвал меня «музой» — тогда, на базе, когда я только-только начинала вливаться в компанию. Как он трепал меня по волосам и говорил: «Ну что, мелкая, отошла уже?» Как мы стояли у моря после автомойки, и он сказал: «Ты сильная. Самая сильная из всех, кого я знаю». И как я не поверила ему тогда. Я скучала по нему. Очень скучала. И от этого сообщения стало немного теплее. Как будто кто-то зажёг маленькую свечку в тёмной комнате.

Ирина Самойлова [20:33]

Привет. Я рада, что ты в порядке. Мы скучаем. Особенно я. База без тебя не та — Киса вон чуть не разнёс её на прошлой неделе. Не пропадай, пожалуйста.

Генадий Зуев [20:34] Не пропаду. Ты там держись, мелкая. Всё будет хорошо. Я знаю. Я убрала телефон и улыбнулась. Впервые за долгое время — по-настоящему. «Всё будет хорошо». Может быть, Гена был прав. Может быть, всё правда будет хорошо. Может быть, Киса сдержит слово, и мы выкрутимся, и выпускной станет не концом, а началом чего-то нового. Я хотела в это верить. Очень хотела. Отец вернулся поздно. Очень поздно — когда за окном уже стемнело, и фонари давно зажглись. Я слышала, как он открыл дверь — ключ долго не попадал в замок, и я слышала, как он тихо выругался, — как скинул обувь в коридоре, как прошёл на кухню. И затих. Ни звука. Ни шума чайника, ни звона посуды, ни скрипа стула. Тишина. Глубокая, неестественная тишина, которая напугала меня больше, чем если бы он что-то разбил. Я встала с кровати и вышла на кухню, стараясь ступать как можно тише. Он сидел за столом, в той же одежде, в которой ушёл утром. Рубашка была измятой и расстёгнутой на верхние пуговицы, воротник съехал набок. Галстук он, видимо, снял по дороге и скомкал в карман — его край торчал наружу. Перед ним лежала какая-то бумага — сложенный пополам лист с гербовой печатью. Он не двигался. Просто смотрел в одну точку на стене — туда, где раньше висела наша с ним фотография с моего выпускного девятого класса. Я была там в нелепом белом фартуке и с бантами, а он — в парадной форме, с орденской планкой на груди. Мы оба улыбались. Теперь там остался только крючок, на котором ничего не висело. Мама забрала фотографию, когда уходила. Или папа снял её сам — я не помнила. — Пап? — позвала я. Он не ответил. Его глаза, обычно живые и внимательные, были пустыми, как у человека, который ушёл глубоко в себя и не хочет возвращаться. Я подошла ближе и села рядом с ним. Бумага на столе была приказом об отстранении. Гербовая печать, подпись начальника, казённые формулировки: «в связи с проводимой проверкой», «до выяснения всех обстоятельств», «отстранить от исполнения служебных обязанностей». Слова, которые рушили жизнь. Просто слова на бумаге. — Пап, — я взяла его за руку. Она была холодной, безжизненной. — Что случилось? — Проверка, — сказал он глухо. Голос у него был чужой — безжизненный, как у автомата. — Меня отстранили. Сегодня. До выяснения. — Из-за меня? — Не важно. — Важно. — Я сжала его пальцы. — Это из-за того, что случилось на кладбище? Из-за того, что я была там? Из-за Михея? Он наконец посмотрел на меня. Его глаза были сухими — он не плакал, — но в них стояла такая боль, что у меня перехватило дыхание. Это была не боль за себя. Это была боль за меня. — Ты не виновата, — сказал он. — Ты защищалась. Ты сделала то, что должна была. Любой бы сделал то же самое на твоём месте. — Но ты потерял работу. Из-за меня. Ты потерял всё, что у тебя было. Всю карьеру, всё уважение, всё… — Это просто работа. — Он отвёл взгляд и снова уставился на пустой крючок. — Есть вещи важнее. Есть вещи, которые нельзя потерять. Ты — одна из них. — Какие вещи, пап? — Мой голос дрогнул. — Какие вещи важнее, чем твоя жизнь? Чем твоё будущее? Он не ответил. Просто встал из-за стола — медленно, как старик, хотя ему было всего сорок пять, — и вышел из кухни. Я слышала, как он прошёл по коридору, как открылась и закрылась дверь его спальни. И больше — ничего. Только тишина. Я осталась сидеть за столом, глядя на приказ об отстранении. Буквы расплывались перед глазами. Он потерял работу из-за меня. Он не говорил этого вслух, но я знала. Он потерял всё — а я не могла ничего сделать. Я просто сидела и смотрела на этот листок, и чувствовала себя самым никчёмным человеком на свете. Я вспомнила, как он выглядел, когда я была маленькая: весёлый, сильный, с уверенной улыбкой. Он мог подбросить меня до потолка и поймать, и я визжала от восторга. Он мог починить что угодно — от сломавшейся игрушки до старого телевизора. Он был для меня супергероем. А теперь он сидел в своей комнате, раздавленный, сломанный, и я ничем не могла ему помочь. Я вернулась в свою комнату и села на кровать. В голове крутилось всё сразу: приказ об отстранении, пустые глаза отца, слова Кисы «мы постараемся выкрутиться». Я пыталась держаться. Пыталась верить, что всё ещё можно исправить. Что отец найдёт новую работу. Что Киса сдержит слово. Что выпускной будет счастливым. Телефон пиликнул. Неизвестный номер. «Слышал, твоего папашу уволили. Поздравляю. Одним ментом меньше.» Я смотрела на экран, и внутри всё закипало. Сначала медленно, как вода в чайнике, а потом — бурно, неконтролируемо. Он знал. Знал про отца. Знал про отстранение. Он был в курсе всего — каждой детали, каждого события. Он следил не только за мной, но и за моей семьёй. Это было уже не просто психологической игрой. Это было вторжением в мою жизнь. В нашу жизнь. Мои пальцы дрожали, когда я набирала ответ.

Ирина Самойлова [21:47]

Кто ты? Что тебе нужно от меня?

Ответ пришёл почти мгновенно, как будто он сидел и ждал, когда я наконец сорвусь. Неизвестный [21:47] О, заговорила. А то всё молчала, как мышка. Думала, отсидишься? Думала, я отстану?

Ирина Самойлова [21:48]

Что тебе нужно? Зачем ты это делаешь? Зачем следишь за мной, за Кисой, за моим отцом?

Неизвестный [21:48] Мне скучно. И мне нравится смотреть, как ты страдаешь. Это забавно. Ты такая предсказуемая — сначала надеешься, потом плачешь, потом снова надеешься.

Ирина Самойлова [21:49]

Ты больной. Тебе лечиться надо.

Неизвестный [21:49] Может быть. Но я не тот, кто прячется. Это ты прячешься, Ира. От правды. От себя. От того, что твой Киса делает за твоей спиной, пока ты тут веришь в его «я попробую». Я сжала телефон так, что пальцы побелели.

Ирина Самойлова [21:50]

Что ты знаешь про Кису? Откуда ты знаешь, что он мне сказал?

Неизвестный [21:50] Я знаю больше, чем ты думаешь. Гораздо больше. Скоро ты кое-что увидишь. И тогда тебе станет по-настоящему больно. Не так, как сейчас. Не так, как от фотографий. Гораздо больнее.

Ирина Самойлова [21:51]

О чём ты? Что я увижу?

Неизвестный [21:51] Терпение. Скоро узнаешь. А пока — сладких снов, Ира. Если сможешь уснуть после этого. Я писала ещё и ещё — «Ответь!», «Что ты имеешь в виду?», «Что я увижу?», «Почему ты это делаешь?» — но он молчал. Я отбросила телефон на кровать и закрыла лицо руками. «Скоро ты кое-что увидишь.» Что он имел в виду? Что ещё я могу увидеть? Ещё одну фотографию? Или что-то хуже — что-то, после чего я не смогу простить Кису, что бы он ни говорил? И откуда он знал про наш разговор? Про «я попробую»? Про «мы постараемся выкрутиться»? Он что, следил за базой? Или… или он был там? Где-то рядом? За стеной? Я оглядела свою комнату. Шторы задёрнуты. Дверь закрыта. Но вдруг мне показалось, что за мной наблюдают. Что кто-то смотрит на меня через экран телефона, через камеру ноутбука, через замочную скважину. Паранойя? Возможно. Но страх был настоящим. Я легла на кровать и уставилась в потолок. Слова неизвестного крутились в голове, как заевшая пластинка. «Скоро тебе станет по-настоящему больно.» Что он задумал? И почему я ничего не могу сделать? Я лежала в кровати и смотрела в потолок. За окном гудел ветер, и где-то далеко лаяла собака — та самая, которую я слышала каждую ночь. В шкафу висело зелёное платье — красивое, новое, готовое к выпускному. В телефоне было сообщение от Кисы: «Мы постараемся выкрутиться. Вместе». И от неизвестного: «Скоро тебе станет по-настоящему больно». Я думала о том, что сегодняшний день был полон контрастов. Утром — надежда. Днём — примирение. Вечером — удар за ударом: отстранение отца, сообщение неизвестного. Как будто кто-то специально дал мне поверить в лучшее, чтобы потом было больнее падать. Я вспоминала, как Киса обнимал меня на базе. Как он сказал: «Мы постараемся». Как я поверила ему — в который раз. И как теперь, после сообщения неизвестного, эта вера начала трещать по швам. Потому что если неизвестный знал про наш разговор, значит, он был где-то рядом. И если он сказал, что скоро я что-то увижу — значит, так и будет. Он ни разу не обманул. Каждое его обещание исполнялось. Я закрыла глаза и попыталась представить завтрашний день. Школа. Может быть, Киса придёт. Может быть, мы сядем вместе за парту, и он возьмёт меня за руку, и все увидят, что мы снова вместе. Может быть, Рита улыбнётся и скажет: «Ну наконец-то». Может быть, всё будет хорошо. А может быть, нет. Я не знала, что «скоро» — это уже совсем близко. Что видео, которое сломает меня окончательно, уже снято и ждёт своего часа. Что человек, который присылает мне сообщения, находится ближе, чем я думаю. Но пока — пока я засыпала. С надеждой. С верой. С любовью. В последний раз.