20. Вера в "мы"

Глава двадцатая.

Я проснулась с улыбкой. Это было странное, почти забытое чувство — как будто за окном не просто майское утро, а начало чего-то нового. Солнце только поднималось над крышами соседних домов, и его лучи пробивались сквозь занавески, рисуя на полу золотые полосы, которые медленно ползли по комнате, как живые. Я лежала и смотрела на них, и внутри разливалось что-то тёплое, почти забытое. Что-то, что я уже боялась потерять навсегда. Вчерашний разговор на базе всё ещё звучал в ушах. Киса сказал: «Мы постараемся выкрутиться. Вместе». Он впервые сказал «мы», а не «я». И от этого хотелось верить. Хотелось думать, что всё может измениться. Что любовь — это не просто слово, а что-то, что способно переломить даже самую тёмную судьбу. Что он действительно попробует. Ради нас. Я встала и подошла к окну. Распахнула створки — в комнату ворвался утренний воздух, прохладный, пахнущий сиренью и мокрой травой. Ночью прошёл дождь, и теперь всё блестело в утреннем свете: листья на деревьях, крыши соседних домов, асфальт во дворе. Дворничиха тётя Зина уже мела тротуар, и её метла ритмично шуршала, задавая ритм всему утру. Птицы орали так, будто соревновались, кто громче. Где-то вдалеке залаяла собака, и ей ответила другая — их перекличка эхом разносилась по району. Я стояла у окна и улыбалась. Сегодня он придёт. Сегодня я увижу его. И мы будем вместе — по-настоящему. Я представляла, как он зайдёт в класс, как сядет рядом, как возьмёт меня за руку. И все увидят: мы снова вместе. Всё наладилось. На кухне меня ждал отец. Он сидел за столом, обхватив ладонями кружку с остывшим чаем, и смотрел в одну точку на стене. За последние дни он постарел на несколько лет — морщины вокруг глаз стали глубже, в волосах прибавилось седины. Он всё ещё не брился, и щетина на подбородке делала его похожим на человека, который перестал о себе заботиться. — Доброе утро, пап, — сказала я, садясь напротив. — Доброе, — ответил он, не поднимая головы. Голос был глухим, как из-под воды. — Ты как? Ты сегодня куда-то собираешься? Он наконец поднял глаза. В них была усталость — глубокая, застарелая, как вода в колодце. — На допрос. Я замерла. Рука с куском хлеба повисла в воздухе. Сердце пропустило удар, и кардиостимулятор под ключицей отозвался знакомым покалыванием — или мне это только казалось. — Допрос? По какому делу? — По делу Михея. — Он отставил кружку и сложил руки на столе. — Прокуратура продолжает копать. Они хотят знать, кто был на кладбище. Кто стрелял. Кто убил Николая. Внутри всё похолодело. Я положила хлеб обратно на тарелку — есть расхотелось. — И что ты им скажешь? — Правду. — Он смотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом. — Ту часть правды, которую могу сказать. Остальное — ты знаешь сама. Я молчала, пытаясь проглотить комок, вставший в горле. За окном всё так же шуршала метла, и птицы всё так же орали, но теперь эти звуки казались далёкими, нереальными. Отец подался вперёд и взял меня за руку. Его ладонь была холодной — такой холодной, что у меня по спине побежали мурашки. — Ира, послушай меня. Они знают, что на кладбище была девушка. Михей дал показания. Он описал тебя: каштановые волосы, зелёные глаза, молодая. Они ищут. Они задают вопросы. И рано или поздно они выйдут на тебя. — Когда? — Мой голос прозвучал глухо, почти шёпотом. — Не знаю. Может, через неделю. Может, через месяц. Но это случится. Кольцо сужается. — Пап… — Я не сдам тебя. — Он сжал мои пальцы. — Что бы ни случилось. Но ты должна понимать: они копают. И однажды они докопаются. Может быть, не сегодня. Может быть, не завтра. Но когда-нибудь. Он встал, поставил кружку в раковину и вышел из кухни. Я слышала, как он одевается в коридоре — застёгивает ремень, берёт ключи, надевает ботинки. Через минуту хлопнула входная дверь, и в квартире стало тихо. Я осталась сидеть за столом, глядя на его нетронутую кружку. «Кольцо сужается». «Они придут за тобой». Я пыталась дышать ровно, но воздух застревал в горле, и с каждым вдохом внутри что-то сжималось всё сильнее. Сегодня он едет на допрос. И каждый его ответ может либо отдалить их от меня, либо приблизить вплотную. А я сижу здесь и ничего не могу сделать. Только ждать. Я встала, вылила остывший чай в раковину и начала собираться в школу. Нужно было идти. Нужно было делать вид, что всё нормально. В школу я шла, пытаясь не думать о допросе. Получалось плохо. В голове крутились слова отца: «Михей дал показания. Он описал тебя». Я представляла, как следователь сидит в кабинете, перебирает бумаги, задаёт вопросы. И где-то среди этих бумаг — моё имя. Мой протокол. Моя ложь. Черёмуха вдоль тротуара уже отцветала, и её лепестки усыпали асфальт белым ковром. Тополиный пух всё ещё кружился в воздухе, забиваясь в волосы и одежду. Я шла мимо водонапорной башни, мимо гаражей с облупившейся краской, мимо покосившейся скамейки, и внутри меня боролись два чувства: надежда на встречу с Кисой и страх перед тем, что отец узнает на допросе. Рита ждала меня у окна на втором этаже — на нашем обычном месте. Она сидела, скрестив ноги, на широком подоконнике и что-то сосредоточенно печатала в телефоне. На ней была тёмно-синяя толстовка с капюшоном и широкие джинсы. Светлые кудрявые волосы сегодня были распущены и свободно падали на плечи — наверное, она не успела заплести свои обычные косички. Она выглядела так, будто только что проснулась, но при этом была полна энергии — как всегда. — Ты чего светишься? — спросила она, подняв голову от экрана и окинув меня придирчивым взглядом. — Выглядишь так, будто случилось что-то хорошее. Я тебя такой не видела уже недели две. — Киса сегодня придёт. Ваня. Он обещал. Рита на секунду замерла, переваривая новость. Я видела, как в её глазах промелькнуло сомнение — она всё ещё не доверяла ему после всего, что случилось, — но она быстро подавила его. Потом понимающе кивнула. — А, так вот в чём дело. Понятно. Ну, если он опять тебя обидит, я ему лично ноги переломаю. И ты меня знаешь, я могу. Я невольно улыбнулась, представив эту картину: Рита, ростом чуть выше моего плеча, идёт с битой на Кислова. От её слов внутри стало немного теплее. Она всегда так делала — своей воинственностью и преданностью прогоняла мою тревогу, даже когда это было почти невозможно. — У тебя и биты-то нет, — заметила я. — Ну и что. Куплю. Скажу, что так и было. — Она пожала плечами с таким видом, будто речь шла о покупке буханки хлеба. — Ради тебя я готова пойти на преступление. Ну, на маленькое. На очень маленькое. Я тихо засмеялась. Смех получился негромким, но настоящим — впервые за долгое время. Рита улыбнулась в ответ, довольная, что смогла меня растормошить. Мы пошли по коридору в сторону класса. Вокруг гудела школа — кто-то списывал домашку за пять минут до звонка, кто-то обсуждал вечеринку, которая должна была состояться сегодня вечером. И тут я заметила знакомую фигуру у окна в конце коридора. Киса. Он стоял, прислонившись плечом к стене, и смотрел куда-то вдаль, за окно. Чёрная футболка облегала его худые плечи, джинсы сидели низко на бёдрах, тёмные кудри были влажными после душа и блестели в утреннем свете. Он выглядел иначе, чем вчера на базе. Собраннее. Спокойнее. Как человек, который принял решение и теперь просто ждал. Я замерла на секунду. Сердце пропустило удар. Рита, заметив моё замешательство, проследила за моим взглядом. Увидела его. Она легонько толкнула меня локтем в бок. — Ну, иди. Увидимся в классе. Я благодарно кивнула и на негнущихся ногах пошла к нему. За спиной я слышала, как удаляются шаги Риты, оставляя нас наедине. Киса повернул голову, и наши взгляды встретились. Его тёмные глаза смотрели на меня — не злые, не усталые. Скорее, настороженные. Как у человека, который не знает, чего ожидать. — Привет, — сказал он. — Привет. — Я же обещал, что приду. — Я знаю, — просто ответила я. Знала. С того самого момента, как проснулась. С того самого момента, как увидела солнце за окном. Он взял меня за руку — прямо здесь, в коридоре, на глазах у всех. Его пальцы были тёплыми и крепкими, и от этого прикосновения по коже побежали мурашки. Кто-то из девятиклассников обернулся. Кто-то зашептался. Мне было всё равно. — Пойдём? — спросил он. — Пойдём. Мы вошли в класс вместе. Рита уже сидела не за нашей партой, а рядом с Мелом. Она бросила на меня быстрый взгляд — мол, всё правильно, — и я поняла: она специально села с Егором, чтобы мы с Кисой сели вместе. Меленин, как всегда спокойный, поднял руку в приветствии. Он был в своей обычной тёмной футболке, и его коротко стриженные волосы уже немного отросли, торчали в разные стороны. Боря пришёл позже — бледный, встревоженный. Его светлые волосы были всклокочены так, будто он не спал несколько ночей, а в изумрудных глазах застыла тревога. Он даже не посмотрел в сторону Кисы — просто сел за свою парту и уставился в телефон, проверяя сообщения. Мы с Кисой сели за парту, где раньше сидели мы с Ритой. Его плечо касалось моего, и я чувствовала его тепло. Прозвенел звонок. В класс вошла классная — и сразу за ней, эффектно опоздав на полминуты, появилась Анжела. Она была не одна — с ней шли две её неизменные спутницы: одна — высокая, с короткой стрижкой, крашенная в неестественно чёрный цвет, с вечно презрительным выражением лица; вторая — пониже, полноватая, с жидкими волосами, собранными в хвост, которая всегда смеялась над шутками Анжелы, даже когда они не были смешными. Анжела скользнула по мне взглядом, проходя к своему месту мимо нашей парты, и на её лице мелькнуло что-то похожее на разочарование. — Смотри-ка, вернулся, — бросила она, не замедляя шага. — Надолго ли? Обычно такие, как ты, долго не задерживаются. Киса поднял голову. В его тёмных глазах вспыхнул опасный огонёк. — Слышь, Бабич, — сказал он, и его голос был низким, с лёгкой хрипотцой, — ты бы за своим Алексеем следила, а не за мной. А то он уже, говорят, на твоих же подружек заглядывается. Пока ты тут языком чешешь. Анжела замерла на секунду, но быстро взяла себя в руки. — Завидуешь, Кислов? — она усмехнулась, и в этой усмешке было что-то змеиное. — У меня хотя бы есть за кем следить. А твоя Ира... долго она ещё будет терпеть твои загулы? Или ты думаешь, она не знает, где ты проводишь вечера? Весь город уже в курсе, пока она тут строит из себя крутую. Я почувствовала, как Киса напрягся. Его пальцы сжались в кулак, желваки заходили на скулах. Я опередила его, пока он не взорвался. — Иди уже, Анжела, — сказала я спокойно, хотя внутри всё кипело. — У тебя тушь потекла. И тональник на подбородке размазался. Поправь, а то люди смеяться будут. Анжела вздрогнула и машинально коснулась лица. Её спутница с короткой стрижкой фыркнула, но тут же осеклась под яростным взглядом Анжелы. Анжела бросила на меня испепеляющий взгляд и прошла на своё место, цокая каблуками по линолеуму. — Стерва, — тихо сказал Киса. — Не связывайся, — ответила я. — Она того не стоит. Он посмотрел на меня, и в его глазах всё ещё тлела злость, но он сдержался. Я была благодарна ему за это. После школы мы с Ритой пошли ко мне. Киса хотел пойти с нами, но я сказала, что нам нужно поговорить — по-девичьи. Он посмотрел на меня долгим взглядом, в котором читалось: «Ты уверена?» Я кивнула. Тогда он поцеловал меня в висок — легко, почти невесомо, — и ушёл с Мелом. Боря уехал домой к Оксане, даже не попрощавшись. Я проводила взглядом его сгорбленную спину и почувствовала, как сердце сжимается от жалости. Дома было тихо. Отец ещё не вернулся с допроса, и в квартире стояла та особенная тишина, которая бывает только когда ждёшь плохих новостей. Мы прошли в мою комнату. Рита села на кровать, скрестив ноги и обхватив колени руками, я — на стул напротив. Я видела, как она нервничает: её пальцы теребили край толстовки, а взгляд был тревожным. — Ты серьёзно выглядишь, — сказала она. — Как будто собираешься мне сказать что-то, что мне не понравится. У тебя такое лицо было, когда ты рассказывала про автомойку. Только сейчас оно ещё серьёзнее. — Так и есть. — Про автомойку ты уже рассказывала. — Не только про автомойку. — Я сжала пальцы в замок, чувствуя, как потеют ладони. — Есть вещи, о которых я молчала. О которых никто не знает, кроме парней и Оксаны. И теперь ты узнаешь. Потому что ты моя лучшая подруга. И потому что я больше не могу носить это в себе одна. Рита выпрямилась. Она отложила телефон экраном вниз — верный признак того, что она готова слушать. Её глаза стали серьёзными, и я видела, как она внутренне готовится к тому, что я скажу. — Я слушаю. С самого начала. Всё. Что бы это ни было. И я начала. Голос иногда дрожал, иногда срывался почти до шёпота, но я продолжала — потому что остановиться уже не могла. Про «Чёрную весну» — клуб, в котором парни состояли ещё до моего приезда в Коктебель. Про дуэли — жестокие, смертельные игры, где люди убивали друг друга под прикрытием кодекса чести. Про режиссёра, которого убил Мел, когда тот переспал с Анжелой, — это было ещё до меня, но последствия тянулись до сих пор. Про Игоря, бармена, которого на дуэли убил Боря — не Киса, а именно Хенкин. Это он спустил курок в День города, а остальные помогали: прятали тело, заметали следы, молчали. Про то, как тело сбросили в море, а куртку с пятнами крови потом нашла Оксана на берегу, и это чуть не разрушило всё. Про то, как мы все покрываем друг друга, потому что правда означает тюрьму для всех — для Мела, для Бори, для Кисы, для меня. Рита слушала молча. Когда я дошла до убийства бармена, она прижала ладонь ко рту, и её глаза наполнились ужасом. Когда я рассказала про куртку — по её щекам потекли слёзы, и она не вытирала их. Она не перебивала, только иногда тихо выдыхала: «Господи…» — и её голос дрожал. — И это ещё не всё, — сказала я, когда она, казалось, уже не могла вместить больше. Мой голос звучал глухо, как из-под воды. — Оксана. Она беременна. От Рауля. Поэтому ей так плохо. Врачи говорят, что она может потерять ребёнка. — Что?! — Рита вскочила с кровати так резко, что подушка упала на пол. — Оксана беременна от этого… от этого урода? От Рауля? И поэтому она так выглядит? Поэтому Боря сам не свой? — Да. Она скрывала это. Только мы знали — парни и я. Теперь и ты. Рита закрыла лицо руками и долго стояла так, не двигаясь. Её плечи вздрагивали. Потом она опустила руки и посмотрела на меня — в её глазах стояли слёзы, но теперь к ним примешивалась злость. — Ира… как ты со всем этим живёшь? Как вы все со всем этим живёте? Это же… это же кошмар. Настоящий кошмар. — Не знаю, — честно ответила я. — Просто живём. День за днём. Просыпаемся, идём в школу, делаем вид, что всё нормально. А внутри… — я коснулась груди, того места, где под кожей прощупывался кардиостимулятор. — Внутри всё болит. Постоянно. Но ты привыкаешь. — Я не хочу к такому привыкать, — тихо сказала она. — И не хочу, чтобы ты привыкала. Ты не заслужила всего этого. — У меня нет выбора. — Есть. — Она подошла и села рядом со мной на кровать, взяла меня за руку. — Ты всегда можешь уйти. От Кисы. От этой компании. От всего этого. Ты не обязана тонуть вместе с ними. — Я не могу. — Почему? — Потому что я люблю его. — Слёзы наконец потекли по моим щекам, горячие и быстрые, и я не вытирала их. — И потому что я уже в этом. Я убила человека, Рит. Я не просто свидетель. Я — убийца. И я не могу просто уйти. Это часть меня теперь. Навсегда. Она обняла меня — крепко, порывисто, так, что у меня перехватило дыхание. Мы сидели так долго — две девушки в маленькой комнате, связанные тайной, которая могла уничтожить нас обеих. И я чувствовала, как камень, который я носила в груди столько недель, становится чуть легче. Но только чуть. Он всё ещё был там. — Я никому не скажу, — прошептала Рита мне в плечо. — Никогда. Что бы ни случилось. Ты моя подруга. Навсегда. — Спасибо. Мы отстранились друг от друга. Рита вытерла слёзы рукавом и попыталась улыбнуться — получилось криво, но искренне. — Слушай, — сказала она, — а что насчёт вечеринки? Может, Оксану позовём? Боря сказал, ей грустно. Может, если она выйдет, развеется — ей станет легче? Я могу за ней зайти. Напишу ей сейчас. — Это хорошая идея, — кивнула я. — Попробуй. — Отлично. — Рита уже доставала телефон. — Я напишу, что зайду за ней, и мы вместе придём. Может, хоть ненадолго отвлечётся. Ей это нужно.

***

Вечером мы встретились, чтобы вместе идти на пляж. Солнце уже начало клониться к закату, окрашивая небо в розовый и оранжевый. Воздух был тёплым и пах морем и дымом — где-то на пляже уже жгли костры. Я шла вместе с Кисой, Мелом и Борей. Рита ушла раньше — она хотела зайти за Оксаной и привести её на вечеринку. Мы шли по улице, и я чувствовала, как внутри всё сжимается от напряжения. Я должна была сказать им. Должна была признаться, что Рита теперь знает всё. Киса держал меня за руку, Мел шёл чуть впереди, засунув руки в карманы своего длинного пальто, которое он, кажется, не снимал даже в мае. Боря плёлся позади, погружённый в свои мысли, и его светлые волосы трепал ветер. — Мне нужно вам кое-что сказать, — начала я, останавливаясь. Киса повернул голову и вопросительно посмотрел на меня. Мел обернулся, и его лицо осталось спокойным. Боря поднял взгляд от телефона. — Рита знает. Я рассказала ей всё. Про «Чёрную весну». Про дуэли. Про режиссёра. Про Игоря. Повисла тишина. Тяжёлая, вязкая, как смола. Я видела, как Киса медленно переваривает услышанное. Его лицо оставалось неподвижным, но желваки на скулах заходили. — Ты сделала что? — спросил он. Его голос был низким, опасным. Он не кричал, но каждое слово было как удар хлыста. — Ты рассказала всё постороннему человеку? Без нашего ведома? Без моего ведома? — Рита не посторонняя, — ответила я твёрдо. — Она моя лучшая подруга. И она никому не скажет. — Ты ебанулась, Самойлова? — Он отпустил мою руку и шагнул назад. — Ты понимаешь, что ты наделала? Если она проболтается, нам всем пиздец. Мне, Мелу, Боре, тебе. Всем. Ты подумала об этом, когда рассказывала ей наши секреты? — Я подумала. — Я смотрела ему прямо в глаза, хотя внутри всё дрожало. — И я доверяю ей. Больше, чем кому-либо. — Доверяет она. — Киса усмехнулся зло, колюче. — Ты говорила, что тебя уже предавали. Помнишь? Ты сама рассказывала, что из-за этого боишься доверять людям. И чем это кончилось тогда? А теперь ты вот так просто вываливаешь всё, что знаешь, человеку, которого мы не проверяли? — Рита — не те люди. Она не предаст. — Они все «не те», пока не становятся «теми». — Он достал сигарету, закурил. Его пальцы дрожали — от злости или от чего-то ещё. — Если она сдаст нас, Ира, я тебе этого не прощу. Никогда. — Она не сдаст. — Посмотрим. Мел, который всё это время молчал, шагнул вперёд и положил руку Кисе на плечо. — Успокойся, Кислов. Ира знает, что делает. Я ей верю. — А я нет, — отрезал Киса, стряхивая его руку. — Я никому не верю. Кроме нас. И то не всегда. Боря ничего не сказал. Он просто стоял и смотрел на меня, и в его изумрудных глазах было что-то, чего я не могла разгадать. Потом он молча кивнул — не то в знак согласия, не то просто чтобы обозначить, что он услышал. — Я беру ответственность на себя, — сказала я. — Если Рита проболтается — я отвечу. Но она не проболтается. Я знаю. — Надеюсь, — буркнул Киса и пошёл вперёд, не дожидаясь нас. Мы двинулись следом. Напряжение всё ещё висело в воздухе, но я чувствовала облегчение от того, что сказала правду. Теперь все знали. И будь что будет. Пляж был усыпан людьми. Весь этот муравейник, который обычно распределялся по классам и параллелям, теперь перемешался в одну большую толпу. Горело несколько костров, и их отблески плясали на воде, как жидкое золото. Пахло дымом, солью, водорослями и чем-то сладким — кажется, кто-то жарил зефир на палочках. Музыка гремела из колонок, и её ритм отдавался в груди. Мы нашли свободное место у одного из костров. И тут я заметила Риту — она шла к нам по песку, а рядом с ней, держа её под руку, шла Оксана. Я не сразу узнала её. Оксана была накрашена — аккуратно, со вкусом: тени скрывали круги под глазами, румяна придавали лицу живость, губы были тронуты блеском. Она надела светлое платье, которое мягко облегало фигуру, и выглядела почти как прежде — до всего этого кошмара. Только внимательный взгляд мог заметить, как она бледна и как осторожно ступает, будто боится упасть. — Оксан, ты пришла! — я подошла к ней и обняла, стараясь делать это осторожно. — Рита вытащила, — она слабо улыбнулась. — Сказала, что я засиделась. Что мне нужно проветриться. В этот момент к ней подошла какая-то девушка — видимо, знакомая. Они отошли поболтать, и до меня донеслось: «Оксан, ты чего такая напряжённая? Выглядишь так, будто не спала неделю». Оксана что-то ответила — я не расслышала, но увидела, как она улыбнулась, и эта улыбка была почти настоящей. Боря смотрел ей вслед с тревогой. Я подошла к нему. — Как она? — спросила я тихо, чтобы не слышали посторонние. — Да хреново, — он покачал головой, не отрывая взгляда от сестры. — Дома лежит, в потолок смотрит. Я ей чай принёс — остыл. Я ей поесть принёс — не тронула. И ещё… — он осёкся, бросил быстрый взгляд на Риту, потом на меня. Я поняла: он чуть не сказал про беременность. Я едва заметно кивнула — мол, она знает. Хенкин выдохнул и расслабил плечи. — Врачи говорят, нужен покой. А какой покой, когда она сама не своя? Я уже не знаю, что делать. Рита, стоявшая рядом, сжала мою ладонь, но ничего не сказала. Мы расселись у костра. Киса сел рядом со мной и обнял меня одной рукой. От него всё ещё пахло табаком после нашей ссоры, но он был спокоен — по крайней мере, внешне. На какое-то время всё было почти хорошо. Потом к нашему костру подошёл Локон. Пьяный, с наглой улыбкой, прилипшей к лицу как пластырь. Его кудрявые светлые волосы торчали во все стороны, а глаза масляно блестели в свете костра. Он двигался нетвёрдо, чуть покачиваясь, и в руке у него была бутылка пива. — О, какие люди! — протянул он, останавливаясь так, чтобы его было хорошо слышно. — Самойлова с Кисловым. Помирились, значит? А я думал, ты её наконец бросил. Или это она тебя бросила? Я уже запутался в ваших отношениях. Вы как мыльная opera — каждый день новая серия. Киса не пошевелился. Только его пальцы на моём плече сжались чуть сильнее. — Локон, — сказал он, не глядя на него, — иди отсюда. Нахуй. Пока я тебе ноги не переломал. Это последнее предупреждение. — Чего сразу «иди»? — Локон развёл руками, изображая обиду. — Я ж поздороваться по-человечески. Ира, ты как вообще? Слышал, у тебя телефон разбился. Хочешь, подарю новый? У меня есть один знакомый, который может достать любую модель за полцены. Только скажи. — Ты глухой? — Киса поднял голову, и его глаза стали опасными. — Ещё раз к ней подойдёшь — будешь зубы с пляжа собирать. Все. По одному. И это не угроза. Это обещание. Локон поднял руки в примирительном жесте, и его улыбка наконец дрогнула. Он попятился, чуть не споткнувшись о край пледа. — Да понял я, понял. Больные вы все. Особенно ты, Кислов. Совсем берега попутал. Ладно, живите пока. Он развернулся и пошёл прочь, но я видела, как он бросил на меня последний, долгий взгляд через плечо — липкий, неприятный. — Козёл, — прокомментировала Рита. — Привыкай, — сказала я. А потом начались танцы. Музыка стала громче, и Рита потащила меня и Оксану к воде. Мы танцевали, и Оксана даже улыбалась — кажется, впервые за долгое время. Она двигалась осторожно, но в её глазах появился тот самый огонёк, который я помнила с нашей первой встречи. Мы кружились на песке, и ветер трепал наши волосы, и на какое-то мгновение всё было правильно. На секунду я забыла про допрос отца, про неизвестного, про все проблемы. Просто танцевала с подругами на берегу моря. Стало жарко, и мы отошли к столу с напитками. Я наливала себе лимонад, Рита пила воду, Оксана просто стояла рядом, обмахиваясь ладонью. Мы смеялись над чем-то, что сказала Рита, и я чувствовала, как напряжение этого дня понемногу отпускает. И тут появилась Анжела. Она была в коротком белом платье, которое подчёркивало её загар. За ней, как всегда, следовали две спутницы — стриженая брюнетка и пухлая блондинка с хвостом. Анжела двигалась по песку как королева, и её лицо выражало презрение ко всему, что она видела. — Рита, — пропела она, останавливаясь напротив, — а где твой Мел? Опять сбежал? Или ты его уже достала своей болтовнёй? Бедный парень, наверное, не знает, как от тебя избавиться. Но Мел уже подходил. Он, видимо, заметил Анжелу и решил вмешаться. Он встал рядом с Ритой — плечом к плечу, молчаливый и спокойный. — Анжела, — сказал он ровно, — отойди. Ты здесь никому не нужна. Ты для меня пустое место. Давно уже. Анжела открыла рот, но не успела ответить — Киса и Боря тоже подошли к нам. Видимо, они заметили, что у стола с напитками собирается толпа, и решили проверить. — Что здесь происходит? — спросил Киса, глядя на Анжелу. — Да вот, Бабич решила, что её мнение кому-то интересно, — ответила Рита. — Мел, — Анжела проигнорировала её и смотрела только на Егора, — ты что, серьёзно? Ты меня на эту… — она кивнула в сторону Риты, — променял? На неё? — Заткни пасть, Анжела, — сказал Меленин. Его голос был спокойным, но в нём звучала сталь. — Ты себя уже показала. Иди к своему Алексею. Или к кому ты там сегодня. — Да что ты с ней возишься? — стриженая брюнетка шагнула вперёд и посмотрела на Оксану. — А ты чего молчишь, Хенкина? Выглядишь так, будто тебя сейчас ветром сдует. Может, тебе домой пора, а? Или тебя уже не держат? Оксана подняла голову. В её глазах мелькнул тот самый огонёк — упрямый, отчаянный. — Слышь, ты, крашеная, — сказала она тихо, но веско, — за собой следи. А то я могу и не посмотреть, что ты девушка. Я сейчас не в том состоянии, чтобы со мной шутки шутить. — Угрожаешь? — брюнетка усмехнулась. — Предупреждаю. — А ну, все заткнулись, — Киса шагнул вперёд. Его голос был низким и опасным. — Анжела, забирай своих шавок и вали отсюда нахуй. Пока я вас всех не послал так далеко, что вы дорогу обратно не найдёте. Анжела посмотрела на него, потом на Мела, потом на меня. В её глазах была чистая ненависть — концентрированная, как яд. — Ты ещё пожалеешь, Кислов, — сказала она. — Все вы пожалеете. Она развернулась и пошла прочь. Её спутницы засеменили следом, и стриженая брюнетка напоследок бросила на нас злобный взгляд через плечо. — Достала, — выдохнула Рита. — Ничего, — сказала Оксана. — Ей ещё аукнется. Всем им аукнется. Прошло около часа. Вечеринка набрала обороты: кто-то танцевал у воды, кто-то сидел у костров, кто-то купался, несмотря на холодную воду. Я краем глаза заметила, что Бори нет у костра — он отошёл куда-то в темноту. Я не придала этому значения: мало ли, может, пошёл прогуляться вдоль берега. Оксана всё ещё танцевала с Ритой — они смеялись, и Рита что-то показывала ей на телефоне. Киса отошёл с Мелом к дальнему костру, где сидели какие-то парни из параллельного класса. Когда Киса вернулся, я сразу поняла: что-то не так. Он двигался слишком плавно, слишком медленно, как будто вода текла по его венам вместо крови. Сел рядом на песок, и я увидела его глаза. Зрачки — огромные, чёрные, почти во всю радужку. Они не реагировали на свет костра. На губах играла кривая, ленивая улыбка — та самая, которую я уже видела раньше и которую так боялась увидеть снова. Его пальцы, лежавшие на колене, чуть подрагивали — мелкий тремор, который он, кажется, даже не замечал. От него исходил запах — не только табака и одеколона, но и чего-то сладковатого, травяного. Трава. Он курил траву. — Киса, — сказала я тихо, и внутри всё сжалось в тугой узел. — Что ты принял? — Ничего, кошка. Просто расслабился. Покурил немного. Ты чего напряглась так? — Я вижу, что ты принял. Твои зрачки — на пол-лица. — Тебе кажется. — Он пожал плечами — медленно, плавно, как под водой. — Ты всегда слишком много думаешь. Вот в чём твоя проблема, Ира. Ты думаешь, думаешь, думаешь. А надо просто жить. Отпустить контроль. — Ты под кайфом. — Может быть. — Он повернул голову, и его улыбка стала шире. В ней было что-то жуткое — спокойствие человека, который уже никуда не спешит, потому что никуда не хочет. — А может, и нет. Тебе-то что? Ты же у нас святая. Правильная. Убила человека — но правильная. Так бывает? Я почувствовала, как внутри всё сжалось. Он бил прицельно, но тихо, почти ласково, и от этого было ещё больнее. — Ты обещал, — сказала я, и мой голос дрогнул. — Вчера. На базе. Ты сказал: «Мы постараемся выкрутиться. Вместе». Прошли всего сутки, Киса. Одни сутки. И ты уже снова под кайфом. — Я пробую. — Он усмехнулся, и в этой усмешке было что-то почти нежное. Почти. — Но у меня не получается. Сюрприз. — Ты не пробуешь. Ты просто говоришь слова, которые я хочу слышать. А потом делаешь то, что хочешь. Ты врёшь мне. Постоянно. Каждое твоё обещание — пустой звук. — Ну да. — Он посмотрел на меня, и его улыбка стала шире. — А ты только сейчас это поняла? Я предупреждал. Я говорил: я не святой. Я не изменюсь. Но ты же верила. Ты всегда веришь, Ира. В этом твоя слабость. Ты веришь людям, которые этого не заслуживают. — Ты говорил, что я твоё спасение. — Может, и говорил. — Он затушил сигарету о песок, и я видела, как дрожат его пальцы. — Но я много чего говорил. Ты правда думала, что я изменюсь ради тебя? Ради какой-то девки? Ты серьёзно? — Какая-то девка? — Мой голос сорвался. Я чувствовала, как слёзы подступают к глазам, но не позволяла им пролиться. — Я для тебя «какая-то девка»? — Ну не святая же. — Он встал, отряхнул песок с джинсов, и его движения были плавными, замедленными. — Ты хорошая, Ира. Правда. Лучшая из всех, кто у меня был. Но я тебе не пара. И ты это знаешь. Я — наркоман. Я — торчок. Я — мудак. И я не изменюсь. Ни ради тебя. Ни ради кого. Он развернулся и пошёл обратно к костру. Его худая фигура удалялась, растворяясь в темноте, и мне казалось, что вместе с ним удаляется всё, за что я держалась. Его слова звенели в ушах, как приговор: «Ты правда думала, что я изменюсь ради тебя? Ради какой-то девки?» Я осталась сидеть на песке, глядя на волны. Слёзы текли по щекам, но я не вытирала их. Они были такими же солёными, как море.

***

Пока я пыталась собрать себя по кускам, Рита и Мел шли вдоль кромки воды. Луна уже поднялась высоко, и её свет рассыпался по волнам серебряными монетами. Песок был прохладным под босыми ногами — Рита сняла кроссовки и несла их в руке. — Ира мне всё рассказала, — сказала она. Её голос звучал тихо, но отчётливо. — Про «Чёрную весну». Про убийства. Про то, что вы все… что ты… — Я догадался, — ответил Меленин спокойно. Он не удивился. Казалось, его вообще ничто не могло удивить. — И как ты с этим живёшь? Как вы все с этим живёте? — Привыкаешь. — Он посмотрел на море, на бесконечные волны, которые накатывали и отступали. — Сначала тяжело. Потом становится частью тебя. Как шрам. Он всегда с тобой, но ты перестаёшь его замечать. — У тебя есть шрамы? — У всех есть шрамы. — Он повернулся к ней, и в его серьёзных глазах отражался лунный свет. — Просто не все видны. Рита остановилась. Она смотрела на него — на его спокойное лицо, на коротко стриженные волосы, на тёмную футболку, облегающую плечи, — и пыталась понять, что чувствует. Страх? Нет. Скорее, грусть. И нежность. — Я не боюсь тебя, — сказала она. — Я думала, что буду бояться. После всего, что Ира рассказала. Но нет. Не боюсь. — Это хорошо. — Он почти улыбнулся. — Но я боюсь за Иру. Она… она как будто на грани. Постоянно. Она улыбается, а потом срывается. Она верит Кисе, а он… — Рита не договорила. — И этот неизвестный, который шлёт ей фотки. Ты знал о нём? Мел нахмурился. В его глазах мелькнуло удивление — настоящее, неподдельное. — Неизвестный? Какие фотки? О чём ты? — Она не рассказывала? — Рита растерялась. — Кто-то присылает ей фотографии Кисы с другими девушками. Уже несколько недель. Она пыталась вычислить, кто это, но он умнее. Он знает о нас всё. — Я ничего об этом не знал. — Меленин смотрел на неё серьёзно. — Ира молчала. Почему? — Боялась, наверное. Или не хотела грузить. — Это серьёзно, — сказал Мел. — Очень серьёзно. Если кто-то следит за ней, за нами… — Я знаю. И я не знаю, как ей помочь. — Просто будь рядом. — Он шагнул к ней ближе. — Иногда это единственное, что можно сделать. Просто быть рядом. Держать за руку. Слушать. Рита кивнула. Они пошли обратно к костру, и их тени на песке сливались в одну.

***

Вечеринка подходила к концу. Костры догорали, музыка стала тише, народ потихоньку расходился — кто-то парами, кто-то компаниями. Я стояла у кромки воды, смотрела на чёрное море. В голове крутились слова Кисы: «Ты правда думала, что я изменюсь ради тебя? Ради какой-то девки?» Они впивались под кожу, как иголки. Каждое слово — удар. «Какая-то девка». Я пыталась дышать ровно, но воздух застревал в горле, и с каждым вдохом внутри что-то сжималось всё сильнее. Телефон пиликнул. Неизвестный номер. «Я здесь. Вижу тебя. Веселишься?» Я замерла. Огляделась по сторонам. Пляж был полупустым — несколько компаний у догорающих костров, парочки у воды, кто-то собирал вещи. Никого подозрительного. Никого, кто мог бы… А потом я увидела. На другом конце пляжа, у старого пирса, стояла фигура. Чёрный силуэт на фоне темнеющего неба. Человек поднял руку и помахал мне — медленно, почти ритуально. Как будто это был спектакль, поставленный специально для меня. Я не могла разглядеть лица. Слишком далеко. Слишком темно. Но я знала: это он. Тот, кто присылал мне фотографии. Тот, кто следил за мной все эти недели. Тот, кто знал про отца, про Кису, про всё. Я побежала. Песок под ногами проваливался, и каждый шаг давался с трудом. Ветер бил в лицо, сердце колотилось где-то в горле. Я бежала через весь пляж, расталкивая редких прохожих. Кто-то крикнул мне вслед — я не слышала. Добежала до пирса. Никого. Только старые доски, скрипящие под ногами, и запах водорослей и соли. Чайка сидела на перилах и смотрела на меня с любопытством. Я тяжело дышала, оглядываясь по сторонам, но вокруг было пусто. Телефон пиликнул снова. «Не догонишь. Не пытайся.» И следом — скриншот. Наша с Кисой переписка. Та самая, где я пересылала ему фотографию из бара — ту, где он с брюнеткой. И мой вопрос: «Кто это?» И его ответ: «Я тебе сказал правду. Если ты не веришь — это не мои проблемы». Я смотрела на экран, и внутри всё холодело. Этот ублюдок был в моём телефоне. Он видел всё. Каждое сообщение. Каждую фотографию. Каждую ссору. Он был везде — как призрак, как тень, от которой невозможно избавиться. Я открыла чат и написала. Пальцы дрожали, но я заставила себя набрать эти слова:

Ирина Самойлова [23.04]

Я найду тебя. Кто бы ты ни был. И ты заплатишь за всё.

Ответ пришёл мгновенно — как будто он только и ждал, когда я наконец сорвусь. Незнакомый номер [23.04] Ловлю на слове, Самойлова. Я жду.

***

Вечеринка закончилась. Почти все разошлись. Кто-то ушёл домой, кто-то ещё сидел у последних костров, допивая пиво и тихо переговариваясь. Я стояла у кромки воды, смотрела на чёрное море, и ветер трепал мои волосы, забирался под ветровку, холодил кожу. Сегодняшний день начался с надежды. С улыбки, с которой я проснулась. С веры в то, что всё может измениться. А закончился — трещиной. Той самой, из моего сна, которая разделила всё пополам. Киса не изменился. Он обещал. Он говорил «мы». Он держал меня за руку сегодня утром в коридоре, и я верила ему. А потом он стоял передо мной с расширенными зрачками и кривой улыбкой и говорил: «Ты правда думала, что я изменюсь ради тебя? Ради какой-то девки?» «Какая-то девка». Эти слова впились в меня глубже, чем пуля. Глубже, чем всё, что я слышала раньше. Потому что я любила его. По-настоящему. Так, как не любила никого. А для него я была «какая-то девка». Одна из многих. Та, которая всегда верит. Я думала о том, что каждое слово, которое мне говорили за последние недели, било в одну точку. Анжела: «Весь город уже в курсе». Локон: «Зря старалась». Неизвестный: «Твой парень — клоун. А ты ещё хуже, если веришь ему». Отец: «Они придут за тобой». И теперь Киса: «Какая-то девка». Каждое слово — как удар. Каждый взгляд — как пощёчина. И я всё ещё стояла. Всё ещё дышала. Но внутри что-то кончалось. Как завод у игрушки. Как батарейка, которая садится. Кардиостимулятор под ключицей тихо жужжал, отсчитывая удары. Сколько их ещё осталось? Тысяча? Миллион? Я не знала. И, наверное, не хотела знать. Я думала об отце. Он сейчас, наверное, всё ещё на допросе. Отвечает на вопросы. Смотрит в глаза следователю и пытается не выдать меня. Или уже вернулся домой — сидит на кухне и смотрит в одну точку на стене. Я не знала. И от этого было страшно. Я думала об Оксане. Она сегодня танцевала и улыбалась. Но я знала, что внутри у неё — пустота. Она теряет ребёнка. И она, наверное, тоже думает: «За что? Почему это случилось со мной?» И нет ответа. Никогда нет ответа. Я думала о Гене. Он в Краснодаре, грузчик на складе, работает за копейки. Он прислал сообщение: «Всё будет хорошо». Но он не знал, что здесь происходит. Он не знал, что всё рушится. И, может быть, это к лучшему. Может быть, ему лучше быть там, вдали от всего этого. Я думала о Рите. Она теперь знает всё. И она всё ещё со мной — обняла меня, сказала: «Я никому не скажу». Но я видела страх в её глазах. И я знала: этот страх — из-за меня. Потому что дружба со мной теперь опасна. Потому что быть рядом со мной — значит быть под ударом. Я думала о неизвестном. Он был здесь, на этом пляже. Он махал мне рукой с пирса. Он был в моём телефоне. Он знал всё — каждый мой шаг, каждое моё сообщение, каждую мою ссору. И я не могла его остановить. Но теперь я хотя бы знала, что он реален. Что он — человек из плоти и крови. И что однажды я увижу его лицо. Я думала о том, что завтра будет новый день. Придёт Киса — или не придёт. Неизвестный пришлёт новое сообщение — или замолчит навсегда. Отец вернётся с допроса — или его задержат. И я снова буду стоять и делать вид, что всё нормально. Но всё не было нормально. И никогда уже не будет. Я достала телефон и открыла заметки. Написала: «Я устала. Я очень, очень устала. Но я всё ещё стою. Пока стою». Стерла. Написала снова: «Какая-то девка». Стерла. Написала: «Я не знаю, сколько ещё выдержу. Но пока я здесь. Пока дышу. Пока моё сердце бьётся». Посмотрела на эту фразу долго. Очень долго. Потом выключила экран и убрала телефон в карман. Пляж был пуст. Последний костёр догорел, и только угли ещё тлели красным в темноте. Море шумело, и где-то там, в этой темноте, всё ещё стоял человек, который махал мне рукой. И человек, который называл меня «какой-то девкой». И человек, который, возможно, прямо сейчас решал мою судьбу. Я развернулась и пошла домой. Медленно. Не спеша. Как будто каждая секунда этой прогулки была последней. Песок скрипел под ногами, ветер дул в спину, и звёзды над головой были равнодушными свидетелями. Я не знала, что будет завтра. Не знала, выдержу ли. Но одно я знала точно: сегодня я всё ещё здесь.