21. Чужая вина.

Глава двадцать первая

***

Я стояла на базе, и пол был покрыт водой — чёрной, неподвижной, как зеркало. Вода доходила до щиколоток и была ледяной, такой ледяной, что ноги немели при каждом шаге. Вокруг меня плавали осколки — острые, блестящие, как лезвия. И в каждом осколке я видела своё отражение. Но не такое, как сейчас. Мёртвое. С пустыми глазами, которые смотрели прямо в душу, выворачивая её наизнанку. В них не было ничего — ни страха, ни боли, ни надежды. Только пустота. Такая же пустота, как та, что я чувствовала внутри себя каждый день. Хотелось закрыть глаза, а когда открыть — увидеть, что всё исчезло. Сделать это не удалось. Веки не слушались. Они будто примёрзли, и я не могла отвести взгляд от собственных мёртвых лиц, которые смотрели на меня из каждого осколка. Их были десятки. Сотни. И все они были мной. Той мной, которой я ещё не стала, но которой, кажется, уже была обречена стать. В центре базы стоял отец. Он был в своей парадной форме — той самой, которую надевал на мой выпускной в девятом классе. Той самой, в которой он выглядел таким гордым, таким сильным. На груди блестели орденские планки — маленькие металлические звёздочки, которые отражали тусклый свет, исходивший неизвестно откуда. Но на руках у него были наручники. Тяжёлые, массивные, они сковывали его запястья, и я видела, как металл впивается в кожу, оставляя красные, воспалённые следы. Он смотрел на меня, и в его глазах была такая боль, что у меня перехватило дыхание. Такую боль я видела только раз в жизни — когда он узнал про мамину измену. Но тогда в его глазах была ещё и злость. А сейчас — только пустота и сожаление. — Я не смог тебя защитить, — сказал он, еле шевеля губами. Казалось, что это сказал совсем не мужчина, а голос в моей собственной голове, будто я начинаю сходить с ума. Будто мой мозг сам придумал эти слова и вложил их в уста отца, чтобы добить меня окончательно. — Прости. Я хотела подойти к нему, но ноги не слушались. Вода стала гуще, как смола, и каждый шаг давался с невероятным трудом, будто я шла через кисель или через время, которое растянулось в вечность. Я тянула к нему руки, чувствуя, как мышцы напрягаются до предела, как дрожат пальцы от усилия, но расстояние между нами только увеличивалось. Он отдалялся с каждым моим тяжёлым шагом, с каждым моим выдохом, с каждым ударом сердца. — Пап! — закричала я. — Пап, подожди! Мой голос разнёсся по всему зданию, отдаваясь эхом от ржавых стен. На секунду показалось, что фигура совсем рядом, и чтобы коснуться его, нужно просто протянуть руку. Но он уже растворялся в темноте, и его очертания становились всё более прозрачными, пока не исчезли совсем. Остались только наручники — они упали в воду и пошли ко дну, оставляя за собой цепочку пузырьков воздуха. Сердце закатилось и замерло, начиная сжиматься где-то в районе горла, перекрывая дыхание. За спиной послышались тихие стоны, которые отчаянно пытались привлечь моё внимание. Наручники растворились на моих глазах, будто их никогда не было. Голова медленно повернулась в противоположную сторону. Я разглядывала фигуру, лежащую на полу. Ваня. Кислов. Киса. Он лежал на полу базы, и его глаза были открыты. Но они были пустыми. Мёртвыми. Точно такими же, как в осколках, которые окружили моё тело, касаясь острыми концами ног, начиная оставлять на коже алые полосы. Из порезов текла кровь — густая, тёмная, почти чёрная, — смешиваясь с водой, которая окутала мои стопы. На его груди расплывалось тёмное пятно, и я знала — это кровь. Его кровь. Иголка всё ещё торчала из его руки, и жгут был затянут слишком туго, пережимая вену. Передоз. Он умер от передоза. Та смерть, которая была для меня самой опасной, самой больной и страшной. То, чего я боялась больше всего. То, о чём я не позволяла себе думать по ночам, когда он не отвечал на сообщения. То, что я видела уже однажды — когда Гена откачивал его, а я сидела рядом и держала за руку. Только в тот раз он выжил. А в этом сне — нет. Я упала на колени рядом с ним, даже не почувствовав боли от удара. Схватила его за плечи, трясла, кричала его имя — но он не отвечал. Его кожа была холодной, как лёд. Его губы были синими. Он был мёртв. Горячие слёзы стекали по щекам, обжигая их, оставляя за собой влажные дорожки. — Ты не спасла меня, — сказал он мёртвыми губами. Медленно перевёл взгляд на мои глаза, которые были наполнены белой пеленою, как у трупа. — Ты никого не можешь спасти. Ни отца. Ни меня. Ни себя. Я отдёрнула руку от его тела, и в этот момент он закрыл глаза. Его грудная клетка не поднималась. Он лежал неподвижно, оставляя меня совсем одну — со своими мыслями, с собственной болью, вперемешку со страхом. Осколки вокруг меня сомкнулись, и я увидела в них только одно отражение. Своё. Мёртвое.

***

Я проснулась в холодном поту. Сердце колотилось где-то в горле, и кардиостимулятор под ключицей, казалось, не успевал за ним — или это он сам заставлял сердце биться так быстро. За окном только начинало светать. Майское солнце ещё пряталось за горизонтом, и небо было серым, размытым, как старая акварель, которую кто-то намочил водой. Птицы ещё не начали свой утренний концерт, и в мире стояла звенящая тишина. Я села на кровати, обхватила колени руками и попыталась успокоиться. Не получилось. Пот застывал на лбу ледяной коркой, и меня знобило, хотя в комнате было тепло. Голова раскалывалась — вчерашний алкоголь давал о себе знать тупой, ноющей болью в висках, которая пульсировала при каждом движении. Я сжала пальцами переносицу и зажмурилась, пытаясь отогнать образы из сна, но они стояли перед глазами, как выжженные. Отец в наручниках. Киса мёртвый. И вода — чёрная, неподвижная, как смерть. Сон был слишком реальным. Слишком страшным. Я всё ещё чувствовала холод той воды на своих ногах. Всё ещё видела пустые глаза Кисы. Всё ещё слышала голос отца: «Я не смог тебя защитить». Я встала и побрела в ванную. Включила воду и встала под душ, даже не дожидаясь, пока она нагреется. Ледяные струи ударили по коже, и я вздрогнула, но не отстранилась. Холод помогал. Он смывал остатки сна, смывал липкий пот, смывал воспоминания о мёртвых глазах Кисы. Я стояла так несколько минут, пока вода не стала тёплой, а потом горячей, почти обжигающей. Пар заполнил ванную, и в этом пару я могла представить, что всё в порядке. Что я просто проснулась в обычный день. Что сегодня ничего не случится. Выйдя из душа, я остановилась перед зеркалом. Из отражения на меня смотрела измученная девушка с тёмными кругами под глазами. Круги стали почти чёрными, а кожа — бледной до прозрачности, так что вены на висках просвечивали голубым. Я коснулась пальцами шрама над ключицей — там, где под кожей прощупывался кардиостимулятор. Маленький кусочек металла, который держал меня в живых. Завтра выпускной, подумала я. А я выгляжу как покойник. Может, я и есть покойник. Просто ещё хожу. Я натянула джинсы и футболку, схватила телефон. Ни одного пропущенного звонка. Ни одного сообщения. Отец не объявлялся. Я набрала его номер и прижала телефон к уху. Гудки шли долго — пять, шесть, семь, — а потом включился автоответчик. «Абонент временно недоступен. Перезвоните позже.» Я сбросила звонок и набрала снова. То же самое. Автоответчик. Холодный, механический голос, который вызывал дрожь во всём теле. На кухне было пусто. Я заметила, что кружка отца, которую он оставил в раковине, так и стояла там. В коридоре — его ботинок, который он не убрал на полку. Всё было на своих местах, кроме него самого. От этого становилось ещё страшнее — как будто он просто испарился, оставив все свои вещи здесь. Я снова набрала его номер. Снова автоответчик. Паника нарастала, сжимая горло ледяной рукой. Я не знала, что делать. Школы сегодня не было — все готовились к выпускному, который должен был состояться завтра. Но какой выпускной, когда мой отец неизвестно где? Совсем не хотелось проводить праздник, который для меня уже совсем не казался тем днём, которого я могла так сильно ждать. Скорее это был тот день, когда закончится весь этот ужас и цирк, который окружал меня в последнее время, начиная пожирать меня изнутри. Медленно, но верно. День за днём. Слово за словом. Удар за ударом. Я быстро оделась, даже не посмотрев на время, стараясь думать только о том, что как только я приду в отделение, мне скажут, что всё в порядке. Но в это не верилось. Совсем. Джинсы, футболка, ветровка. Волосы, которые казались взлохмаченными, я даже не попыталась расчесать — просто собрала в хвост. Тёмные круги под глазами, которые с каждым днём выделялись всё больше, делали меня похожей на призрака. Я схватила ключи и вышла из квартиры. Оставляя её полностью пустой, наедине с кошмаром. Со всеми неприятными мыслями и эмоциями, которые будто нахлынули на меня огромной волной, не давая выкарабкаться на поверхность. Отделение встретило меня запахом казённой бумаги, дешёвого кофе и хлорки. Запах был резким, пробивающимся даже сквозь аромат сирени, который всё ещё витал в воздухе после дождя. Я толкнула тяжёлую стеклянную дверь и вошла внутрь. За стойкой сидел дежурный — молодой парень в форме, с усталыми глазами и прыщами на подбородке, которые он, кажется, пытался скрыть под слоем тонального крема. Он поднял голову, когда я подошла, и я увидела, как он машинально окинул меня взглядом — оценивающим, профессиональным. — Здравствуйте, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё дрожало. — Я ищу Сергея Михайловича Самойлова. Он мой отец. Он вчера был на допросе и не вернулся домой. Дежурный посмотрел на меня без интереса, потом перевёл взгляд на экран компьютера и что-то набрал на клавиатуре. Его пальцы двигались медленно, лениво. — Самойлов, — повторил он задумчиво, словно пытался вспомнить, где слышал эту фамилию. — Сергей Михайлович. Майор. — Он помолчал, читая что-то на экране, начиная бегать взглядом по строчкам, которые отображались в его чёрных зрачках. — Он у нас не числится. — Как это — не числится? — Я почувствовала, как внутри всё сжимается. — Он вчера был на допросе. По делу Михея. Я знаю, что он был здесь. — Допросами занимается другой отдел. — Дежурный пожал плечами, и в этом жесте было что-то неуловимо раздражающее. — У нас информации нет. Можете обратиться в прокуратуру, они ведут это дело. — Но он не вернулся домой. Он не отвечает на звонки. Я должна знать, где он. — Мой голос начал срываться, и я ненавидела себя за это. — Понимаю ваше беспокойство, — сказал дежурный, и в его голосе прозвучала фальшивая нотка сочувствия, которую он, видимо, натренировал за годы службы, — но я ничем не могу помочь. Попробуйте обратиться в прокуратуру. — А вы не можете хотя бы узнать? Позвонить кому-нибудь? Сделать запрос? — Девушка, — он вздохнул тяжело, по-взрослому, — я дежурный. Я не уполномочен делать запросы. Приходите завтра, когда будет начальник. — Завтра у меня выпускной, — сказала я, и мой голос дрогнул. — А сегодня я хочу знать, где мой отец. Он посмотрел на меня — впервые по-настоящему, с чем-то похожим на человеческое сочувствие. — Послушайте, — сказал он тише, почти шёпотом, — я правда не могу вам помочь. Но если хотите совет — не ходите в прокуратуру. Подождите. Если с ним что-то случилось, вы узнаете. А если нет — он сам выйдет на связь. — Что значит «если что-то случилось»? — Ничего. — Он отвёл взгляд. — Просто совет. Подождите. Я стояла у стойки, сжимая край пальцами так, что костяшки побелели. Он знал что-то. Он не говорил, но я видела это в его глазах. Что-то случилось с моим отцом. — Спасибо, — сказала я и направилась к выходу. У двери я почти столкнулась с высоким темноволосым парнем в очках. Илья Кудинов. Брат Рауля. Он был одет в строгую рубашку, что было необычно для него — видимо, тоже по официальным делам. Его тёмные волосы были аккуратно зачёсаны, а очки сидели чуть криво, и он поправил их нервным жестом. — Ира? — он удивился. — Ты что здесь делаешь? — Отца ищу. Он вчера был на допросе и пропал. Не отвечает на звонки, дома нет. — Сочувствую. — Он помолчал. — Меня тоже вызывали. Вчера был предварительный допрос, а сегодня — основной. По делу Игоря. Того бармена. Я замерла. По делу Игоря. Значит, расследование действительно расширяется. Они копают не только под Михея и Николая, но и под убийство бармена. — И что спрашивали? — Где я был в День города. С кем общался. Знал ли Игоря. — Он пожал плечами. — Я сказал правду. Что не знал его близко. Что видел пару раз в баре, но не общался. Они, кажется, всех опрашивают, кто имел хоть какое-то отношение к тому району в тот день. А отца твоего я видел вчера — он выходил из кабинета следователя. Выглядел не очень. Бледный был, уставший. Я ещё подумал — надо бы поздороваться, но он быстро ушёл. — Когда это было? — Часов в семь вечера. Потом я уехал, а он, кажется, остался. Сказал, что у него ещё какие-то дела. В семь вечера. Значит, после этого он исчез. Илья был последним, кто видел его — или одним из последних. — Спасибо, Илья. — Если что — звони. — Он поправил очки. — Правда, звони. Я знаю, мы не близкие друзья, но если нужна помощь — я рядом. — Спасибо, — повторила я и вышла из отделения. На улице я остановилась и глубоко вдохнула. Воздух был тёплым, пахнущим сиренью и нагретым асфальтом, но я не чувствовала запаха. Внутри всё сжалось в тугой узел. Отца видели в семь вечера. Потом он исчез. А Илью вызывали по делу Игоря. Кольцо действительно сужается. Я достала телефон и снова набрала номер отца. Автоответчик. Я прислонилась спиной к холодной стене отделения и закрыла глаза. Сон стоял перед глазами, как заевшая плёнка. Наручники. Его голос. И вода — чёрная, неподвижная, как смерть. Я вернулась домой — вдруг отец уже там? Может, он вернулся, пока я ходила в отделение? Может, сидит на кухне, пьёт свой чай и смотрит в стену, как обычно? Но квартира встретила меня тишиной. Глухой, непроницаемой. Я постояла в коридоре, прислушиваясь. Ничего. Только холодильник гудит на кухне. Только ветер за окном. Только моё сердце, которое колотится слишком громко. Я прошла в его комнату. За полтора месяца, что мы здесь жили, я почти не заходила сюда — отец не любил, когда трогали его вещи. Здесь было чисто, по-военному аккуратно. Кровать заправлена так, что ни единой складочки. Форма висит в шкафу — та самая, парадная, с орденскими планками. Я провела рукой по ткани. Холодная. Как будто её никогда не носили. На тумбочке стояла наша старая фотография — я в девятом классе, с бантами и в белом фартуке, а он в форме, с орденскими планками. Мы оба улыбались. Тогда всё было проще. Тогда мама ещё была с нами, и мы были семьёй. Рядом с фотографией лежала его записная книжка — потёртая, в кожаном переплёте, с закладкой посередине. Я взяла её в руки. Открыла. Почерк отца — мелкий, убористый, с наклоном вправо. Записи, даты, имена. Я пролистала несколько страниц. Заметки по текущим делам. Потом — отдельная страница, озаглавленная «Кладбище. Михей. Николай». И ниже — моё имя. Ирина. С вопросительным знаком. Он знал. Он уже тогда знал, но не хотел верить. Я пролистала дальше. Ещё одна страница — «Игорь. Бармен. День города». И ниже — список имён. Кислов. Меленин. Хенкин. Зуев. Все из клуба «Чёрная весна». У отца были подозрения. Он копал под всех. И отдельно — запись, датированная вчерашним днём. Я узнала дату — он сделал эту запись перед тем, как уйти на допрос. «Завтра (26.05) — допрос Ильи К. и его отца по делу Игоря. Проверить связь с клубом. Кольцо сужается. Если подтвердится — выхожу на всех.» Я закрыла блокнот. Руки дрожали. Отец был близок к правде. Слишком близок. Он знал про клуб. Он знал про всех. Он планировал выйти на них после сегодняшнего допроса Ильи. И теперь он исчез. Телефон пиликнул. Я вздрогнула и вытащила его из кармана. Неизвестный номер. «Доброе утро, Самойлова. Как спалось? Слышал, твой папаша пропал. Может, его уже нет? А завтра выпускной.» Я смотрела на экран, и внутри всё холодело. Он знал. Знал про отца. Знал про выпускной. Знал всё. И он играл со мной, как кошка с мышью. Я перечитала сообщение ещё раз. «Может, его уже нет?» Нет. Я отказывалась в это верить. Отец жив. Он должен быть жив. Он сильный. Он майор полиции. Он не мог просто исчезнуть. Но где он? Почему не отвечает? Почему дежурный отводил глаза? Я убрала блокнот в карман ветровки — с собой, на всякий случай. Может, пригодится. Может, это единственная зацепка. Телефон зазвонил. Боря. — Да? — Ира, — его голос был сдавленным, почти неузнаваемым. Я слышала, как он тяжело дышит, как будто бежал или плакал. — Оксана в больнице. У неё… — он замялся, делая глубокий вдох. — У неё выкидыш. Она потеряла ребёнка. Я позвонила Рите сразу после разговора с Борей. Она ответила почти мгновенно — видимо, уже не спала. — Рит, Оксана в больнице. У неё выкидыш. — Что?! — её голос сорвался. — Где? В какой больнице? — В городской. Я еду туда сейчас. — Я с тобой. Встретимся у твоего подъезда через десять минут? — Давай. Я повесила трубку и быстро собралась. Через десять минут Рита уже ждала меня у подъезда. Она была в той же толстовке, что и вчера — видимо, даже не переодевалась, просто выбежала из дома. Её кудрявые волосы были собраны в небрежный пучок, а глаза — красные, как будто она плакала или просто не спала. — Ты как? — спросила она, окидывая меня взглядом. — Не знаю. Пока никак. — Я тоже. — Она взяла меня под руку. — Поехали. Мы поймали такси и сели на заднее сиденье. Всю дорогу Рита молчала, глядя в окно, но её пальцы сжимали мою ладонь — крепко, до боли. Я была благодарна ей за это молчание. Слова сейчас были не нужны. — Завтра выпускной, — сказала она вдруг, когда мы уже подъезжали к больнице. — Я знаю. — Ты пойдёшь? — Не знаю. А ты? — Если ты пойдёшь — я пойду. — Она повернулась ко мне. — Я тебя одну не оставлю. Ни завтра. Никогда. Слышишь? — Слышу. Она сжала мою руку ещё крепче. Мы приехали в больницу через двадцать минут. Коридоры были пустыми, длинными, бесконечными. Лампы дневного света гудели на одной ноте, и этот гул отдавался в висках тупой, ноющей болью. Пахло хлоркой и лекарствами — тот самый запах, который я запомнила после своей операции. Запах боли. Запах страха. Запах ожидания. Борю мы нашли в коридоре у палаты. Он сидел на пластиковом стуле, сгорбившись так, что его спина казалась сломанной, и смотрел в одну точку на полу. Его светлые волосы были всклокочены, глаза красные и опухшие. Рядом с ним уже был Мел — он стоял у стены, скрестив руки на груди, и молчал. Его лицо, как всегда, было спокойным, но я видела, как напряжены его плечи. Когда мы подошли, Боря поднял голову. Его изумрудные глаза были полны такой боли, что у меня перехватило дыхание. — Как она? — спросила я, опускаясь на стул рядом с ним. — Врачи сказали — потеряла. — Его голос был глухим, безжизненным. — Сделали всё, что могли. Но было поздно. Слишком много стресса, слишком много всего. Её организм не справился. Ребёнка больше нет. Я молчала, чувствуя, как внутри разливается пустота. Оксана потеряла ребёнка. Рауль своего добился — даже не прикоснувшись к ней. Просто самим фактом своего существования, просто тем, что он есть на свете, он разрушил ещё одну жизнь. — Она сейчас спит, — добавил Боря. — Врачи дали успокоительное. Сказали, что она пробудет без сознания несколько часов. — А ты сам? — спросила я. — Держишься? — Никак. — Он наконец поднял на меня глаза, и я увидела в них такую боль, что у меня перехватило дыхание. — Я ничего не смог сделать, Ир. Я просто стоял и смотрел, как она угасает. Она почти не ела, почти не спала, только плакала. Я приносил ей чай — он остывал. Я приносил еду — она не притрагивалась. Я говорил с ней — она не отвечала. А я… я ничего не мог. Просто сидел рядом и смотрел. — Ты был рядом, — сказала я, беря его за руку. — Это самое главное. Ты не бросил её. — Недостаточно. — Он покачал головой, и его светлые волосы упали на лоб. — Этого недостаточно. Я должен был что-то сделать. Должен был заставить её поесть. Должен был… — он замолчал, и я увидела, как по его щекам снова потекли слёзы. Рита перевела взгляд с Бори на меня. Она хотела что-то сказать, но промолчала. Просто сжала его ладонь — молча, крепко, по-настоящему. Я была благодарна ей за это. — Ты сделал всё, что мог, Борь, — сказала я тихо. — Иногда этого достаточно. Даже если кажется, что нет. Он ничего не ответил, только закрыл глаза и откинулся на спинку стула. Мы сидели в тишине. Где-то в конце коридора прошла медсестра, её мягкие шаги прошелестели по линолеуму. Где-то хлопнула дверь. Где-то пискнул медицинский прибор. Я смотрела на дверь палаты, за которой лежала Оксана, и думала о том, как несправедлива жизнь. Она не заслужила этого. Никто из нас не заслужил. Потом пришёл Киса. Я услышала его шаги раньше, чем увидела его, — тяжёлые, уверенные, размашистые. Он был в чёрной футболке и джинсах, тёмные кудри растрёпаны, как будто он только что встал. Он выглядел трезвым. И уставшим. Под глазами залегли тени, а взгляд был тяжёлым. Он подошёл к Боре и остановился, глядя на него сверху вниз. — Как она? — спросил он глухо. — Потеряла, — ответил Боря, не глядя на него. Киса молча кивнул. Я видела, как его челюсти сжались, а на скулах заходили желваки. Он ничего не сказал — ни соболезнований, ни пустых слов поддержки. Просто кивнул, принимая факт. Потом он повернулся ко мне. Наши взгляды встретились. В его тёмных глазах было что-то — не злость, не усталость. Может быть, сожаление. Может быть, попытка. Боль накрыла меня с ног до головы, когда я вспомнила его широкие, чёрные, глубокие зрачки, в которых я видела себя. Тогда, на море. Когда он сказал, что не будет меняться ради «какой-то девки». Его слова засели где-то глубоко внутри, как заноза, которую невозможно вытащить. Сердце забилось чаще, когда я поймала его силуэт в поле зрения. Начинать диалог первой совсем не хотелось. Я видела, как он старательно пытается встретиться со мной взглядом, но я лишь опустила глаза в пол, рассматривая свою обувь, начиная хрустеть пальцами, пытаясь отвлечься. — Привет, — сказал он. Он всё так же стоял надо мной, и его взгляд упирался в мою макушку, прожигая в ней дыру. — Привет. — Мой голос дрогнул. Руки тряслись. Я сложила их в замок, чтобы стало менее заметно, как я переживаю. — Я не знаю, что сказать, Ир, — произнёс он тихо. — Просто… я здесь. — Это уже что-то, — ответила я, наконец поднимая на него глаза. Он кивнул и сел на свободный стул рядом. Мы сидели молча, объединённые общей болью, но разобщённые каждый своей. Рита переводила взгляд с меня на Кису и обратно, но ничего не говорила. Мел так и стоял у стены, но я видела, как он иногда бросает взгляды на Риту — короткие, почти незаметные. Через некоторое время Боря нарушил молчание. Он поднял голову и посмотрел на Кису. — Спасибо, что пришёл. — Это само собой, — ответил Киса. — Оксана — своя. — Знаю. Но всё равно спасибо. Киса кивнул. Я видела, как он сжал кулаки, и костяшки побелели. Он злился. На ситуацию, на себя, на весь мир. Но держал это в себе. — Если этот ублюдок Рауль появится здесь, — сказал он вдруг, и его голос стал опасным, — я его убью. Собственными руками. — В очередь, — ответил Боря. — Я первый. Рита переводила взгляд с одного на другого, но ничего не говорила. Мел, стоявший у стены, молчал, но я видела, как он напрягся при упоминании Рауля. — Не надо никого убивать, — сказала я. — Хватит смертей. У нас их и так слишком много. — Иногда это единственный выход, — ответил Киса, глядя на меня. — Нет. — Я покачала головой. — Это никогда не выход. Это просто ещё одна смерть, с которой придётся жить. Я знаю, о чём говорю. Он замолчал. Я видела, как в его глазах что-то изменилось — может быть, он вспомнил, что я тоже убила человека. Что я тоже живу с этим. — Ладно, — сказал он наконец. — Как скажешь. Мы снова погрузились в тишину. В больнице время текло иначе. Каждая минута растягивалась на час, каждый час казался вечностью. Я смотрела на большие круглые часы на стене — их чёрные стрелки двигались медленно, почти незаметно. Тик-так. Тик-так. Боря, обессиленный переживаниями, уснул на стуле, и его голова свесилась на грудь. Рита осторожно поправила её, уложив к себе на плечо. Мел по-прежнему стоял у стены, но теперь он смотрел не в пол, а на Риту — с каким-то странным выражением, которое я не могла разгадать. Киса несколько раз выходил курить — я видела его силуэт через стеклянную дверь, он стоял, прислонившись к перилам, и пускал дым в небо. В один из моментов, когда Киса снова вышел на крыльцо, Рита поднялась и пошла за ним. Я видела через стекло, как она что-то говорит ему — тихо, но настойчиво. Её жесты были резкими, она почти тыкала пальцем ему в грудь. Киса слушал, опустив голову, и его спина была напряжена. Потом он кивнул. Рита развернулась и вернулась в коридор, села рядом со мной. — О чём говорили? — спросила я. — Сказала ему, чтоб не смел тебя обижать. — Она пожала плечами. — Что, если он ещё раз назовёт тебя «какой-то девкой», я ему лично ноги переломаю. И это не шутка. Я почти улыбнулась. — Спасибо, Рит. — Всегда пожалуйста. Для этого и нужны подруги. Потом Рита встала и подошла к Мелу. Они отошли чуть дальше по коридору, и я видела, как они тихо переговариваются. Рита что-то говорила, жестикулируя, а Мел слушал — как всегда, спокойно, не перебивая. Потом он положил руку ей на плечо, и она замолчала. Просто стояла, глядя на него. Их взгляды встретились, и в этом взгляде было что-то, чего я раньше не замечала. Что-то тёплое. Что-то, что выходило за рамки дружбы. Они вернулись к нам через несколько минут. Рита села рядом со мной, но её взгляд то и дело возвращался к Мелу. — Вы что, снова сблизились? — спросила я тихо, чтобы слышала только она. — Не знаю. — Она пожала плечами. — Просто он… он рядом. Понимаешь? Когда всё рушится, он рядом. И это важно. — Понимаю. Я вспомнила, как Рита сказала мне когда-то: «Он должен сам. Если он не выберется из-под Анжелы — ничего не получится». Кажется, он выбрался. Киса вернулся с крыльца и сел рядом со мной. От него пахло табаком и вечерней прохладой. Он не говорил ни слова, просто сидел рядом. И в этом молчании было что-то правильное. Я снова набрала номер отца. Автоответчик. Я убрала телефон в карман. Стрелки на часах двигались. Тик-так. Тик-так. Завтра должен был быть самый счастливый день в моей жизни. Выпускной. Зелёное платье, которое висит в шкафу. Рита, которая обещала заплести мне волосы. Киса, с которым мы должны были танцевать. Всё должно было быть идеально. Вместо этого я сидела в больничном коридоре и ждала, когда Оксана проснётся. И не знала, где мой отец. И не знала, что будет завтра. Часы показывали десять вечера, когда Оксана наконец проснулась. Боря зашёл к ней первым — он ждал этого момента весь день. Мы остались в коридоре: Рита, Мел и я. Через несколько минут Боря вышел. Его лицо было бледным, но в глазах появилось что-то похожее на облегчение. — Она хочет вас видеть. Мы вошли в палату. Оксана лежала на кровати — бледная, с кругами под глазами, но в сознании. Её русые волосы разметались по подушке, а руки лежали поверх одеяла, неподвижные, как чужие. Она выглядела такой хрупкой, что у меня защемило в груди. Я никогда не видела её такой. Оксана всегда была бойцом — громкой, дерзкой, несгибаемой. А теперь передо мной лежала тень той Оксаны. Бледная, осунувшаяся, с потухшими глазами. — Привет, — сказала она слабым голосом, когда мы вошли. — Привет, — ответила я, подходя ближе и садясь на край кровати. — Привет, Оксан, — сказала Рита, вставая у изголовья. Мел остановился у двери, не решаясь подойти ближе. Оксана обвела нас взглядом — медленно, как будто проверяла, все ли здесь. — Пришли, — сказала она. — Спасибо. — Как ты могла подумать, что мы не придём? — ответила я, беря её за руку. Она была холодной и безжизненной. Оксана сжала мои пальцы в ответ — слабо, но ощутимо. — Я потеряла его, — сказала она. — Ребёнка. Я знала, что так будет. Чувствовала. С самого начала. Но всё равно… — её голос дрогнул, и она замолчала на секунду, справляясь с собой. — Всё равно больно. Очень больно. — Ты не виновата, — сказала я. — Ты ни в чём не виновата. — Знаю. — Она посмотрела на меня, и в её глазах стояли слёзы. — Но от этого не легче. Мне всё равно. Я всё равно чувствую, что это я. Что это мой организм не справился. Что это я его не уберегла. — Ты сделала всё, что могла, — сказал Боря, садясь с другой стороны кровати. — Ты берегла себя как могла. Но этого было недостаточно. И это не твоя вина. — А чья? — спросила она. — Рауля? — В том числе, — сказал Боря. — В основном — его. Если бы он не был таким мудаком… — Борь, — перебила я. — Что? — Он посмотрел на меня. — Это правда. Если бы он признал ребёнка, если бы он поддержал её, а не называл шлюхой — ничего бы этого не было. Она бы не переживала так. Не было бы стресса. Не было бы… — Хватит, — сказала Оксана тихо, но твёрдо. — Не надо о нём. Не сейчас. Боря замолчал. Я видела, как он сжал челюсти, но сдержался. Мы сидели молча. Рита стояла у изголовья, положив руку на плечо Оксаны. Мел всё так же стоял у двери, но теперь смотрел не в стену, а на Оксану — с той спокойной, молчаливой поддержкой, которую он всегда излучал. — Завтра выпускной, — сказала вдруг Оксана. — Вы идёте? — Я не знаю, — ответила я. — Идите. — Она сжала мои пальцы. — Ради меня. Ради всех нас. Не сидите здесь. Я не хочу, чтобы из-за меня вы пропустили этот день. Это же выпускной. Последний раз, когда мы все вместе. — А ты? — Я побуду здесь. — Она перевела взгляд на брата. — Борь, ты тоже иди. Я один день потерплю. А ты должен быть на выпускном. Мы весь год этого ждали. Ты не можешь пропустить его из-за меня. — Я не хочу тебя оставлять, — сказал Боря, и его голос дрогнул. — Я настаиваю. — В её голосе прорезалась прежняя Оксана — упрямая, твёрдая. — Иди домой, выспись, надень костюм. Ты меня этим больше порадуешь, чем если будешь сидеть здесь и смотреть на меня с таким лицом. Боря колебался. Потом кивнул. — Ладно. Но утром я приеду. Проведаю тебя перед выпускным. — Договорились. Телефон пиликнул. Я вздрогнула и вытащила его из кармана. Неизвестный номер. «Я знаю про твоего отца. Знаю про Оксану. Знаю про завтрашний выпускной. Чувствуешь, как всё рушится? Это только начало. Завтра будет особенный день. Я приготовил для тебя подарок. Будет больно. Очень больно.» Я смотрела на экран, и внутри всё холодело. Он знал. Всё. Каждую деталь. Каждую трещину в моей жизни. — Что там? — спросила Рита, заметив моё лицо. — Ничего. — Я убрала телефон. — Потом.

***

Мы с Борей вышли из больницы вместе. Рита и Мел уехали чуть раньше на такси — Рита сказала, что хочет выспаться перед выпускным. Киса ушёл ещё до пробуждения Оксаны — он попрощался со мной коротким кивком и исчез за дверью. Вечер был тёплым, майским. Солнце уже село, но небо на западе ещё горело розовым и оранжевым. Мы шли по пустой улице, и наши шаги отдавались эхом от стен домов. Мы жили в одном доме — на одном этаже, напротив друг друга, — так что нам было по пути. — Держишься? — спросила я, когда мы свернули на нашу улицу. — Стараюсь. — Он сунул руки в карманы. — Оксана сильная. Она справится. Она всегда справляется. Просто… я не знаю, как ей помочь. Я всё время чувствую, что делаю недостаточно. — Ты делаешь больше, чем тебе кажется. Ты был рядом всё это время. Ты не бросил её. — А что ещё мне оставалось? — Он горько усмехнулся. — Она моя сестра. Единственный родной человек. Мы прошли ещё немного. Фонари зажигались один за другим, отбрасывая на асфальт жёлтые круги света. Я думала о том, как странно всё сложилось. Боря — тот самый парень, который встретил меня у подъезда в первый день, с золотистым ретривером и ментоловой жвачкой. Который признался мне в любви. Которого я отвергла ради Кисы. И который всё ещё был рядом — молчаливый, преданный, надёжный. — Знаешь, Ир, — сказал он вдруг, и его голос изменился, стал тише, — я много думал в последнее время. О нас. О тебе. О Кисе. — И что надумал? — Что всё сложно. — Он посмотрел на меня, и в свете фонаря его изумрудные глаза блеснули странно. — И что я хочу, чтобы ты была счастлива. Даже если не со мной. Особенно если не со мной. — Борь… — Но Киса… — он покачал головой. — Он тебя не заслуживает. Ты ведь это понимаешь? Он не ценит тебя. Он говорит тебе одно, а делает другое. Он называет тебя «какой-то девкой», а потом приходит и делает вид, что ничего не было. Ты заслуживаешь большего. — Понимаю. — Я опустила глаза. — Но я его люблю. — Это и есть самое сложное. — Он отвёл взгляд и уставился куда-то в темноту. — Когда любишь того, кто тебя не заслуживает. Когда видишь, как кто-то разрушает человека, которого ты любишь, и ничего не можешь сделать. Просто смотришь со стороны и ждёшь. Надеешься, что однажды она поймёт. В его словах было что-то странное. Что-то, что заставило меня замедлить шаг. «Смотришь со стороны и ждёшь». «Надеешься, что однажды она поймёт». Я посмотрела на него — на его профиль, освещённый фонарём, на его уставшее лицо. Мы дошли до нашего подъезда. Поднялись на последний этаж. Остановились у наших дверей — напротив друг друга. — Завтра выпускной, — сказал он. — Ты идёшь? — Да. Оксана права. Нужно прожить этот день. Ради неё. Ради всех. — Тогда до завтра. — Он достал ключи. — До завтра, Борь. Он кивнул и скрылся за своей дверью. Я постояла ещё секунду в коридоре, глядя на его дверь. Потом открыла свою и вошла внутрь. Я вернулась домой. Квартира встретила меня тишиной. Отца всё ещё не было. Я прошла в свою комнату и села на кровать. В голове крутились обрывки мыслей, и я не могла их остановить. Отец. Его записи. Его подозрения. Он знал про клуб. Он планировал выйти на них. И он исчез. «Кольцо сужается», — написал он. И оказался прав. Оксана. Она потеряла ребёнка. Она лежала в палате, бледная и опустошённая, но всё равно думала о нас — о выпускном, о том, чтобы мы прожили этот день. Она сказала: «Ради меня. Ради всех нас». И я пойду. Ради неё. Киса. Он был рядом сегодня. Он пришёл в больницу, был трезв, сказал: «Я здесь». Но его слова на пляже всё ещё звенели в ушах. «Какая-то девка». Я не могла забыть это. Не могла простить. Но он был рядом. И это что-то значило. Боря. Его странные слова на улице. «Смотришь со стороны и ждёшь. Надеешься, что однажды она поймёт». Что он имел в виду? Почему это звучало так… знакомо? Неизвестный. Его сообщения. Его обещание «подарка» на выпускной. Он знал всё. Каждую деталь. Каждую трещину. Он был где-то рядом — может быть, ближе, чем я думала. Может быть, прямо за стеной. Я встала и подошла к шкафу. Открыла дверцу. Там висело зелёное платье — длинное, до щиколоток, с открытыми плечами. Я провела рукой по ткани. Завтра я должна надеть его. Должна сделать вид, что всё нормально. Должна прожить этот день — последний день, когда мы все вместе. Я закрыла шкаф и легла на кровать. Закрыла глаза. Сон не шёл. Завтра всё закончится. Так или иначе.