22.1. Начало неизвестности.

Глава двадцать вторая.

Я не спала. Всю ночь я пролежала с открытыми глазами, глядя в потолок. За окном медленно светлело — майское солнце поднималось над крышами, и его лучи пробивались сквозь занавески, рисуя на полу те самые золотые полосы, которые я видела каждое утро. Только сегодня они не приносили тепла. Сегодня они были просто светом. Холодным, равнодушным. Отец не вернулся. Я звонила ему ещё три раза за ночь — автоответчик. Самые страшные и нагнетающие мысли лезли в голову, словно пауки, которые начинали плести паутину. Где он? Что с ним? Почему молчит? Ответов не было. Только тишина. Только страх. В квартире стояла тишина — глубокая, неестественная, как в склепе. Я лежала и думала о том, что сегодня выпускной. Что через несколько часов я должна надеть зелёное платье и делать вид, что всё нормально. Что я счастлива. Что этот день — самый важный в моей жизни. Но всё было не нормально. И, наверное, уже никогда не будет. Я встала с кровати и подошла к окну. Во дворе было пусто, только дворничиха тётя Зина мела тротуар, как она делала каждое утро. Её метла ритмично шуршала по асфальту, и этот звук был единственным, что связывало это утро с реальностью. Хоть что-то казалось стабильным. Ветки тополя за окном уже покрылись густой зеленью, и пух, который мучил нас весь май, наконец-то перестал лететь. Наступило лето. А вместе с ним — конец. Только какой конец это будет, никто не ответит. И для чего он должен быть. Я не стала включать свет. Утреннего полумрака было достаточно. Босиком прошла по холодному полу в коридор и остановилась у двери в комнату отца. Дверь была приоткрыта — я оставила её так вчера, когда уходила. Заглянула внутрь. На автомате. Кровать была заправлена — он так и не вернулся. Его форма висела в шкафу — та самая, парадная, с орденскими планками. На тумбочке стояла наша старая фотография. Которую так тщательно рассматривала вчера, начиная переноситься в то время, когда всё было хорошо. Я постояла на пороге, чувствуя, как внутри что-то сжимается, а потом закрыла дверь и пошла в ванную. Горький осадок остался. Где-то в глубине. До которой так тяжело, казалось, было добраться. Душ. Горячая вода смывала остатки бессонной ночи и холодного пота. Я стояла под струями, закрыв глаза, и представляла, как этот день мог бы быть идеальным. Киса в костюме. Я в этом платье. Мы танцуем. Рита смеётся. Все счастливы. Отец дома, в порядке. Всё хорошо. Нет никаких убийств. Никогда не существовало того самого клуба «Чёрная весна». Который буквально изжил себя. И начал развиваться постепенно, по частичкам. Медленно. Болезненно. Не переставая напоминать о телах, которые лежали на дне моря. Но реальность была другой. Тяжёлая и тягучая. Засасывая меня на то самое дно. Чтоб моё тело так же лежало рядом с барменом и режиссёром. Которые могли мучить меня в мимолётных кошмарах. Хотелось верить, что всё, что происходит вокруг меня — чья-то глупая шутка. Что этого совсем нет. Что это — неправда. Переезда не было. Я не познакомилась с Кисловым, который так часто делал мне больно. Заставляя моё сердце сжиматься от его слов. После душа я надела бельё — простое, но красивое, то самое, которое покупала ещё давно. Ни разу не надевала его. Оставляя на более значимый день. И он оказался сегодня. Потом достала из шкафа зелёное платье. Оно висело там, как напоминание о том, что жизнь продолжается, даже когда всё рушится. Я провела пальцами по ткани — прохладной, гладкой, — и надела его. Платье село идеально. Облегало грудь и талию, а к низу расширялось мягкими складками. Закрывая шрам от кардиостимулятора, который останется навсегда со мной. Навсегда в моей жизни. Как напоминание о том, что я пережила. Крутилась перед зеркалом. Из отражения на меня смотрела бледная девушка с тёмными кругами под глазами. Я попыталась улыбнуться — получилось криво. Но платье было красивым. Очень красивым. Добавляя хоть каких-то красочных цветов в моей серой жизни. Давно ли она стала такой? Странный вопрос, но он засел в моей голове. И ответа на него — нет. Я достала туфли — те самые, на каблуках, которые купила специально для выпускного. Они были изумрудно-зелёными, в тон платью, с тонкими ремешками вокруг щиколоток. Ткань каблуков была шёлковая. Рука будто сама тянулась к ним. Я надела их и встала. Туфли добавили сантиметров десять роста, и я почувствовала себя выше. Увереннее. Как будто вместе с ростом прибавилось сил. Но так казалось только мне. Телефон зазвонил. Я, слегка покачиваясь на непривычных каблуках, подошла к тумбочке. На экране высветилось знакомое имя. Хотелось верить в то, что это будет отец. Но предчувствие меня подвело. Как и в последнее время. Гена. На душе стало теплее. — Привет, мелкая. Его голос звучал бодро, почти весело, и от этого контраста с моим состоянием у меня защипало в глазах. Я представила его — где-то там, в Краснодаре, на съёмной квартире или на складе, куда он устроился грузчиком. Его кудрявые волосы, которые он, наверное, уже отстриг. Его зажигалку, которая до сих пор лежала у меня на тумбочке. Напоминая о парне только в хорошем смысле. — Привет, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Ты чего так рано? — Так у вас сегодня выпускной. Забыла? — Он усмехнулся. — Решил поздравить первым. Ну, или одним из первых. Ты как там? Готова? — Готова, — на этот раз я почти не врала. — Платье надела. Зелёное. — Зелёное? Серьёзно? А я думал, ты что-то чёрное выберешь. Ну, в твоём стиле. — Чёрное — это на похороны. А сегодня праздник. — Ну да, ну да. — Он помолчал. — Слушай, Ир. Я знаю, что у вас там всё сложно. Но ты держись. Выпускной — это один день. Потом всё изменится. Может, к лучшему. — Может, — сказала я. Веры в эти слова совсем не было. — А ты сам как? Устроился? — Нормально. Работаю. Платят копейки, но на жизнь хватает. Квартиру снимаю — маленькую, но свою. Скучаю по вам. Особенно по базе. И по всем. Даже по Кислову, прикинь? Я почти улыбнулась. Губы не давали это сделать. Будто онемели. — Он бы оценил. — Не, он бы сказал: «Зуев, иди нахуй». — Гена засмеялся, но смех получился грустным. — Ладно, мелкая. Иди собирайся. Будь самой красивой. Ты заслужила. — Спасибо, Ген. — И знай… — голос дрогнул, создавая паузу. — Я с тобой. Даже на расстоянии. И это… — после того, как он замолчал на долю секунды, в голове всплыла картина, как он закусил губу. Привычка. Которую я раньше не замечала, но запомнила. — Я тут подарок тебе приготовил. На выпускной. Но это сюрприз. Потом узнаешь. — Что за подарок? Ген, не томи! — Сказал же — сюрприз. Не проси, не скажу. Всё, давай, беги собираться. Пока, мелкая. Он повесил трубку. Я ещё несколько секунд держала телефон в руке, глядя на погасший экран. Гена был в порядке. И он приготовил какой-то подарок. Интересно, что это могло быть? Может, открытку прислал? Или цветы? В любом случае, это было приятно. Хотелось верить в то, что всё начинает налаживаться. Но даже мимолётная мысль о том, что отец так и не вернулся, перебивала все хорошие надежды. Я села перед зеркалом и достала косметику. Тональник, чтобы скрыть круги. Тушь. Лёгкий блеск для губ. Я красилась медленно, аккуратно, как будто от этого зависела моя жизнь. Торопиться совсем не хотелось. Лучи солнца, что красовались за окном рано утром — пропали. Густые и тёмные тучи затянули небо. Словно начинали готовить меня к чему-то плохому. Отгоняя навязчивые мысли, пыталась сосредоточиться на макияже и подготовке к выпускному. Телефон, что лежал на столе, рядом с рукой, начинал вибрировать из-за сообщений, которые появлялись в группе класса — казалось, каждую секунду. Чат кипел. Все обсуждали, что нас ждёт. Какой будет алкоголь. Брать ли купальники. Кто в чём пойдёт. И во сколько начало. Будут ли ленты выпускников. Хотелось бросить телефон в стену, чтоб тот перестал гудеть, отвлекая от сборов. Точнее — от попыток собраться. В группе были сообщения практически от всех одноклассников. Кроме нашей четвёрки. Которая молчала всё это время. Ничего не спрашивая. Зазвонил телефон снова. Оксана. — Привет, — сказала я, поднимая трубку. Уложив телефон между плечом и щекой, продолжая наносить тональный крем уже вторым слоем, стараясь перекрыть синяки, которые предательски не хотели исчезать с моего уставшего лица. — Привет. — Её голос был слабым, но в нём слышалась та самая упрямая нотка. — Ты уже собираешься? — Сижу перед зеркалом. А ты как? — Врачи говорят, иду на поправку. Физически. А морально… — она замолчала на секунду. — Морально — по-разному. Но я справлюсь. Ты же меня знаешь. — Знаю. — Слушай, Ир. Я хотела сказать… спасибо, что была рядом. Вчера. В больнице. И вообще всё это время. Ты не обязана была, но ты была. И я это ценю. — Ты бы сделала то же самое для меня. — Наверное. — Она хмыкнула. — Меня обещают выписать через пару дней. Я уже думаю, чем займусь дальше. Может, уеду. Ненадолго. Проветриться. — Это хорошая идея. — Знаю. Ладно, не буду тебя задерживать. Иди, дальше собирайся. И будь самой красивой. Я хочу увидеть фотки. — Обязательно. — И, Ир… если Киса сегодня будет вести себя как мудак — дай мне знать. Я из больницы сбегу и сама ему ноги переломаю. Я засмеялась. По-живому. Впервые за такое долгое время. Смех был таким искренним, особенным, ведь в последние дни он казался наигранным. — Договорились, Оксан. Она повесила трубку. Я убрала телефон и выдохнула. Оксана держалась. Это было хорошо. Не успела дальше продолжить свою утреннюю рутину, которая получалась менее успешной, чем выбор платья и каблуков. Хотя, наверное, это заслуги подруги. В дверь позвонили. Звон наполнил всю квартиру. Пустую и глухую. Я встала и пошла открывать. Каблуки звонко застучали по полу — этот звук был непривычным, но приятным. Он напоминал, что сегодня особенный день. На пороге стояла Рита. Она была в коротком красном платье — ярком, дерзком, совершенно в её стиле. Ткань переливалась при каждом движении, а вырез открывал ровно столько, сколько нужно. Подчёркивая её достоинства, но выглядело одновременно к этому всему — невульгарно. Её светлые кудрявые волосы были уложены мягкими локонами. На ногах — высоченные шпильки, чёрные, с тонкими ремешками. В одной руке она держала косметичку, плойку, которая понадобится уже мне. На той же руке висела небольшая сумочка такого же яркого и притягивающего красного цвета. А в другой — бутылку вина. Которой нам явно не хватало в последнее время. — Сюрприз! — она подняла бутылку. — Подумала, что нам нужно немного настроения перед выпускным. Стащила у отца из запасов — он всё равно не заметит. Ты не против? — Заходи. — Я посторонилась, пропуская её внутрь. — Ты выглядишь потрясающе, Рит. И каблуки — огонь. Ты в них ходить-то умеешь? — Научусь по дороге. — Она усмехнулась и прошла на кухню. Каблуки застучали по полу — ещё громче, чем мои. Избавляя комнату от тишины. — Бокалы где? — В шкафчике над раковиной. Она достала два бокала и ловко открыла бутылку. Разлила вино — рубиновое, густое, с ягодным ароматом. Протянула один бокал мне. Такой же приятный аромат, который напомнил и перенёс меня на пару секунд в первые дни переезда. Когда всё было хорошо. — За что пьём? — спросила я. Крутя бокал, вино стекало по стенкам, вырисовывая ножки. — За сегодняшний день. Пусть он будет лучшим. Даже если всё идёт через жопу, мы сделаем его лучшим. Сами. Своими руками. И за дружбу. За то, чтобы всё наладилось. Мы чокнулись. Вино было терпким, чуть сладковатым, и оно приятно согревало изнутри. Я сделала глоток и почувствовала, как напряжение немного отпускает. Девушка потянула меня в комнату, не забывая про бутылку, которая стояла на столешнице. Усаживая за стол, включая тёплый свет, который заполнил мою комнату. Не бил по глазам, а успокаивал. — Теперь давай займёмся твоим лицом, — сказала Рита, ставя бокал на стол и доставая из косметички плойку. Та была старой, с потёртой ручкой, но явно проверенной временем. Рита воткнула её в розетку у зеркала. — Пока я буду делать макияж, она как раз нагреется. Потом сделаем из тебя принцессу с локонами. — Ты прям профессионал. — Я энтузиаст. — Она принялась за работу. Нежно касаясь моего лица. Ловя мой взгляд на себе, но ничего не говорила. Будто боялась начать диалог первой. — Слушай, а что там у вас с Мелом? Вы вчера в больнице о чём-то говорили. Рита на секунду замерла. Потом продолжила наносить тон, но уголки её губ дрогнули. В той самой доброй, лёгкой и мимолётной улыбке. Которую я видела во время знакомства. Она засияла и оживилась моментально. — Говорили. О разном. О том, что всё сложно. О том, что он раньше был влюблён в Анжелу, а теперь… ну, вроде как нет. — А теперь? — А теперь он смотрит на меня. Не так, как раньше. Раньше он смотрел сквозь меня, а теперь — прямо. И это… приятно. — Улыбка не сходила с лица подруги. Невозможно было смотреть на неё без той взаимности. И я так же расплылась в еле заметной улыбке. — Он тебе нравится? — Ты знаешь, что нравится. Я тебе ещё месяц назад сказала. — А ты ему? — Кажется, да. — Она отложила спонж и взяла кисть для румян. — Он вчера сказал, что я стала для него важным человеком. Что он не умеет говорить красиво, но это правда. А я стояла и думала: «Господи, неужели это происходит на самом деле?» — Это прекрасно, Рит. — Знаю. — Она нанесла румяна на мои скулы. — Но я боюсь. Понимаешь? Боюсь, что это всё разрушится. Как у тебя с Кисой. Как у Оксаны. Как у всех вокруг. — В глубине души стало больно, неприятно, ссоры с Ваней пролетели перед глазами. Было тяжело. Но слова подруги были горькой правдой. И отрицать это было бессмысленно. — У нас всё по-другому. Вы оба заслуживаете счастья. — Надеюсь. — Она взяла тени. — Закрой глаза. Я закрыла глаза, чувствуя, как мягкая кисть скользит по векам. — А Киса? — спросила она. Стараясь аккуратно задать вопрос, но получилось наоборот — резко. Так, что ком в горле встал, сжимая его. А сердце забилось с бешеной скоростью. — Ты его простила? — Не знаю. Он был рядом вчера. Пришёл в больницу. Был трезвый. Сказал: «Я здесь». Это что-то значит. Но его слова на пляже — «какая-то девка» — засели у меня внутри. Как заноза. — Понимаю. — Рита закончила с тенями и взяла тушь. — Открой глаза и смотри вверх. Вот так. Не моргай. — Она аккуратно нанесла тушь на ресницы. — Знаешь, что я думаю? Ты должна поговорить с ним. Серьёзно. Без криков, без ссор. Просто сказать: «Ваня, я тебя люблю, но я больше не могу так жить. Либо ты меняешься, либо мы расстаёмся». И пусть он выбирает. — А если он выберет уйти? — Значит, так тому и быть. Ты заслуживаешь человека, который будет тебя ценить. Не «какой-то девкой», а единственной. — Понимаю. Она закончила с макияжем и нанесла красную помаду на мои губы. Потом отошла на шаг и оглядела меня. Начиная улыбаться своим действиям. Успешной работой. — Ну вот. Теперь ты выглядишь как богиня. А теперь — локоны. Плойка как раз нагрелась. Рита взяла плойку и принялась за мои волосы. Она работала аккуратно, разделяя пряди и накручивая их одну за другой. Запах нагретых волос заполнил комнату — сладковатый, уютный, напоминающий о том, как мама когда-то делала мне причёску перед школьным концертом. Я смотрела в зеркало, как мои прямые волосы превращаются в мягкие локоны, и думала о том, что Рита права — я выгляжу по-другому. Лучше. Живее. — Готово! — объявила она через пятнадцать минут. — Теперь точно богиня. Открывай глаза. Я посмотрела в зеркало. Из отражения на меня смотрела другая девушка. Круги исчезли, скулы сияли, глаза блестели, а губы были нежными и блестящими. Локоны мягко спадали на плечи, прикрывая шрам от кардиостимулятора. Я выглядела живой. Почти счастливой. Наконец-то, спустя такое, казалось, длинное время, я стала выглядеть совсем по-другому. Тогда, когда я только приехала. Когда всё только-только начиналось. — Рит, это потрясающе. Ты волшебница. — Я знаю. — Она улыбнулась и взяла свой бокал. — Давай ещё по глотку, для храбрости. За разговорами время летело совсем незаметно. Казалось, что время уже близится к вечеру. Но это было совсем не так. Смех окутал квартиру, начиная её оживлять. Шутки подруги не давали унывать. От чего на душе становилось легче. Будто тот тяжёлый камень, который так долго был у меня на душе, начал пропадать. Освобождая меня из своих оков. Мой взгляд упал на фотографию, которая была сделана на Полароид больше месяца назад. Я сфотографировала всех сама — вытянула руку, нажала на кнопку, и камера зажужжала, выплёвывая снимок. Все смеялись, потому что я чуть не уронила фотоаппарат. Гена, тот что был на фотографии, улыбался во все тридцать два зуба. Егор, который был выпивший и показывал язык. Рита, которая не догадывалась о том, что у неё что-то получится с Мелом. Боря, закинувший руки на парней, смотря чётко в фотоаппарат. С незначительной улыбкой. Киса. Деталь, которую я раньше никогда не замечала на снимке. Как тот смотрит на меня, сквозь свои густые, тёмные и кудрявые волосы. Взгляд был добрым и нежным. Тот, который исчез с его лица. Который я никогда не видела на себе. Или просто не обращала внимания. Он смотрел на меня так, как никогда не смотрел в жизни. Может быть, он любил меня по-настоящему, но не умел показывать. Может быть, я всё это время не видела главного. Может быть, всё, что он говорил — «ты моё спасение», «мы постараемся выкрутиться, вместе» — было правдой. Просто он не умел иначе. В районе сердца начало колоть. То ли от боли, что я больше никогда не увижу этот взгляд. То ли от того, что он никогда так больше не посмотрит на меня. Тогда все были счастливы. Или хотя бы просто старались показывать, что всё хорошо. Было чувство, что слёзы подступают к глазам. Но отгоняя грустные мысли, я натянула улыбку. Стараясь хотя бы сейчас об этом не думать. Мы допили вино. Совсем не заметила, как вредная привычка пропала. Что я больше не держу те самые сигареты с ментолом между пальцами. Что не заполняю свои лёгкие ядким дымом. Бросая взгляд снова на фотографию, и на ту себя, что сейчас красуется в зеркале. Отражалась совсем другая я. Более повзрослевшая. Которая пережила трудный период времени. Или ещё нет. Но одна из плохих привычек, помимо алкоголя, всё-таки осталась. Кислов. Рита убрала косметичку с плойкой на кровать, хватая свою сумочку. И повернулась ко мне. Заостряя своё внимание на мне. — О, чуть не забыла! — Она порылась в сумочке и достала две красные ленты. Разворачивая их. На каждой была надпись: «Выпускник 2024 года». — Их ещё когда раздавали, помнишь? Когда ты была в больнице. Я взяла за тебя. А потом мама сегодня утром напомнила — я вообще забыла об их существовании. Представляешь? Выпускной через несколько часов, а я забыла про ленты. В другой руке у неё уже были булавки. С их помощью на моей груди уже красовалась та самая лента. И через мгновение на подруге оказалась такая же яркая полоса, которая идеально сочеталась с её красным платьем. — У Бори тоже должна быть, — сказала я. — Надеюсь, он не забыл. — Если забыл — отдам свою вторую. У меня где-то завалялась ещё одна. — Ты предусмотрительная. — Я гений. Мы вышли из квартиры. Каблуки застучали по полу подъезда — громко, ритмично, как барабанная дробь перед выходом на сцену. На лестничной клетке показался Боря. Он как раз выходил из своей двери напротив. Хенкин был в тёмно-синем костюме, который сидел на нём идеально. Белая рубашка, галстук, начищенные ботинки. Его светлые волосы были аккуратно зачёсаны назад, и это делало его старше, взрослее. Но глаза — изумрудные, глубокие — оставались прежними. Такими же, с которыми я встретилась в первый день приезда. Тогда не было и никаких надежд, что мы окажемся такими близкими друг для друга. Теми, у которых не помещались скелеты в шкафу. Он замер, увидев меня. Я заметила, как его взгляд медленно скользнул по моему лицу, задержался на глазах, на губах, опустился к платью, к туфлям. Он смотрел на меня так, как смотрят на что-то драгоценное. Что-то, что хочется запомнить навсегда. Это был совсем другой взгляд. Новый. Не тот, что был при первой встрече. Не тот, что смотрел на меня на крыше. И совсем не тот, когда мы ездили к Бабич. — Ого, — выдохнул он. — Ира, ты… — он запнулся, подбирая слова. — Ты просто невероятно красивая. Я серьёзно. У меня нет слов. Я почувствовала, как щёки заливает румянец. — Спасибо, Борь. Ты тоже отлично выглядишь. Костюм тебе очень идёт. Кстати, лента у тебя есть? — Лента? — Он нахмурился. — Какая лента? — Выпускника, — Рита уже доставала из сумки запасную. — Держи. Мне мама напомнила, а то я забыла бы. Их выдали, когда Ира была в больнице. Ты, наверное, тоже забыл. — Точно. — Он взял ленту и прикрепил её к пиджаку. — Спасибо, Рит. Теперь мы все при полном параде. — Правда? — он улыбнулся, и в его улыбке было что-то тёплое, почти детское. — Рита заставила меня купить этот галстук. Сказала, что мой старый был «убийственно ужасным». — Так и было, — подтвердила Рита. — А этот — нормальный. Тёмно-синий, под цвет глаз. Хоть что-то понимаешь. — Я стараюсь. — Боря снова посмотрел на меня. Его взгляд был мягким, почти нежным. — Правда, Ир. Ты прекрасна. Киса будет дураком, если не оценит. — Киса — дурак в любом случае, — прокомментировала Рита. — Но мы сегодня об этом не думаем. Сегодня — праздник. — Вы на каблуках, — заметил Боря, переводя взгляд на наши туфли. — А я в костюме. Мы как будто на красную дорожку идём. — Мы и есть на красной дорожке, — ответила Рита. — Это наш день. Мы вышли из подъезда. Утро было сначала солнечным, тёплым. А сейчас тяжёлые тучи затянули небо, и ветер поднялся — резкий, порывистый, совсем не летний. Он трепал наши волосы и ленты, забирался под платья. Каблуки застучали по асфальту — громко, ритмично, и прохожие оборачивались на нас: две девушки в вечерних платьях и парень в костюме шли куда-то рано утром. Я чувствовала, как Боря иногда бросает на меня короткие взгляды. Он ничего не говорил, но его молчание было красноречивее слов. А потом у меня зазвонил телефон. Неизвестный номер. Я замерла. Рита и Боря остановились. На мгновение показалось, что это тот, о котором я подумала. Незнакомец настолько запугал меня, что трубку брать совсем не хотелось. Земля будто ушла из-под ног, и каблуки вдруг показались предательски неустойчивыми. Рита заметила, как я покачнулась, и подхватила меня под локоть. Боря посмотрел с тревогой. — Ответь, — сказала Рита. Я подняла трубку. — Ирина Самойлова? — Голос был мужским, официальным. — Это из отделения полиции. Ваш отец, Сергей Михайлович, находится у нас. Вы можете прийти. Вам нужно прийти. Это срочно. — Лучше бы это был незнакомец. Но всё равно речь шла об отце. Я была готова даже к плохому исходу событий. Как бы этого не хотелось. — Что с ним? — Мой голос дрогнул. — Он в порядке? — Приезжайте. Вам всё объяснят на месте. Трубка замолчала. Я опустила руку и посмотрела на Риту и Борю. — Отец в отделении. Мне нужно туда. Рита взяла меня за руку. — Мы с тобой. — Я тоже, — сказал Боря. И мы пошли в отделение. Прямо в выпускных платьях и костюмах. Каблуки стучали по асфальту, отсчитывая шаги до того, что должно было случиться.