Глава 7.

Настал первый день пребывания Ильи Муромца в тереме Мораны. Не привык богатырь сидеть без дела — едва рассвело, он поднялся, умылся студёной водой и вышел во двор. Увидел поленницу дров у стены, взял топор и принялся за работу. Ритмичные удары, треск расколотых поленьев, запах свежего дерева — всё это наполнило душу Ильи покоем. Он колол дрова размеренно, с удовольствием, складывал аккуратные штабеля, и усталость, копившаяся годами, понемногу покидала тело. Издали заметил Илья, как Морана спустилась по крыльцу. Одета она была легко — в платье тонком, расшитом серебряными нитями, — но стужа её не брала. Богиня кивнула богатырю с улыбкой едва заметной и направилась в лес глухой, заснеженный. Шла она легко, словно не по сугробам, а по мягкой траве, и следы её тут же заметало пушистым снегом. Вернулась Морана лишь вечером, когда солнце давно скрылось за горизонтом. Илья к тому времени уже успел обойти всё хозяйство: проверил конюшню, где мирно дремали два белоснежных коня, заглянул в амбар, полный запасов на зиму, и даже нашёл небольшую кузницу с инструментами, отполированными до блеска. Решив размять ноги, богатырь отправился прогуляться по саду дивному. И поразило его то, что увидел он там: вопреки стуже колючей, росли и цвели деревья плодовые, кустарники были увешаны спелыми ягодами. Яблони клонили ветви под тяжестью румяных плодов, груши золотились на фоне зелёных листьев и травы, а кусты смородины и калины пылали алыми гроздьями. Пахло здесь летом — мёдом, цветами, спелыми фруктами. Казалось, будто не было зимы, и не знали эти растения осенних дождей, зимних морозов, весенней оттепели. Илья сорвал яблоко, надкусил — сладкое, сочное, словно только что с юга привезённое. Огляделся вокруг: бабочки порхали меж цветов, пчёлы собирали нектар с роз, что росли рядом с заснеженными елями. Волшебство чистое, да и только. Вечером Илья сидел перед затопленной печью. Огонь играл оранжевыми и жёлтыми языками, отбрасывая пляшущие тени на бревенчатые стены. В тереме пахло свежим хлебом и травами, которые Морана развесила сушиться у печи. Богатырь грел руки, смотрел на огонь и думал о том, как странно и чудесно устроена жизнь: вот он, воин, привыкший к битвам, сидит в волшебном тереме, в тепле и покое, а за окном — зима лютая, вьюга воет. В этот момент дверь отворилась, и вошла Морана. Всё такая же невозмутимая и прекрасная, без тени усталости на лице. Плащ её был припорошён снегом, волосы блестели, как иней в лунном свете. Но Илья, опытный и внимательный, заметил: в глубине глаз светлых проглядывалась тяжесть прошедшего дня, словно несла богиня на плечах груз веков и забот. — Вижу, ты не сидел без дела, — сказала Морана, снимая плащ и вешая его у печи. — Дрова наколоты, сад изучен, а в тереме пахнет уютом. Спасибо тебе, Илья. Богатырь поднялся навстречу: — Что ты, великая, разве это труд? Для меня радость — делом заняться. Да и сад твой волшебный поразил меня до глубины души. Как удаётся ему цвести среди зимы? Морана подошла к печи, протянула руки к огню: — Этот сад — отражение моего сердца, Илья. Когда в нём мир и гармония, сад цветёт круглый год. Когда же тоска или гнев берут верх, он замирает, покрывается инеем. Ныне он жив, потому что я вижу в мире искру добра — ту самую, что горит в твоей душе. Она повернулась к богатырю, и в глазах её, прежде холодных, как зимний рассвет, теперь светилось тепло: — Присядь, Илья. Расскажи, что видел за годы странствий, что тревожит тебя, а что радует. Семь дней — срок немалый, и я хочу узнать тебя не как богатыря славного, а как человека простого. Илья кивнул, сел обратно к огню и начал рассказывать — сперва осторожно, потом всё свободнее. Говорил о битвах и победах, о людях, что встречали его с добром и с недоверием, о том, как вера в справедливость помогала ему идти вперёд. А Морана слушала, иногда задавала вопросы, и с каждым словом между ними росла невидимая нить. За окном кружила метель, но в тереме было тепло и светло. И впервые за долгие годы Илья Муромец почувствовал, что может просто быть — без подвигов, без тревог, в обществе того, кто видит в нём простого человека.